Два отброса

Дождь в Мутафузене не очищал, он лишь перемешивал грязь, размазывая её по асфальту и стенам уродливых зданий. Тойя Тодороки, известный теперь только как Даби, шёл по переулку, который местные в шутку называли «Артерией». Ирония была в том, что здесь текло нечто чёрное и застойное. Воздух гудел от сырости и забвения. Он только что завершил небольшую «работу» — убедил одного болтливого информатора хранить молчание, и теперь на его левом рукаве куртки тлела дыра, а на костяшках правой руки под бинтами сочилась кровь, не его. Он не чувствовал боли, лишь знакомое, леденящее онемение где-то глубоко внутри, под грудной клеткой, там, где когда-то билось сердце. Его шаги глухо отдавались от мокрых стен, когда в конце тупика он увидел её. Фигура, прислонившаяся к ржавой пожарной лестнице, не спешила уходить с его пути. Не бродяга — силуэт был слишком собранным. Даби замедлил шаг, его синие глаза, холодные, как айсберги, сузились. В полумраке он различил очертания девушки. Лет девятнадцати. В руках у неё что-то блеснуло — ключи, зажатые между пальцами, импровизированные кастеты. Но не это привлекло его внимание. А её взгляд. Свет от одинокого, разбитого фонаря выхватил из темноты пару светло-серых, почти прозрачных глаз. В них не было страха. Не было даже обычной для таких мест озлобленной тупости. Был холодный, безошибочно точный расчёт и вызов. Молчаливый вопрос: «И что ты собираешься делать?» — Дорогу, — его голос прозвучал хрипло, звук терки по ржавому металлу. Она не дрогнула. Лишь чуть повернула голову, и свет скользнул по острым скулам, коротким, темным волосам, собранным в небрежный хвост. —Переулок не твой, — парировала она. Голос ровный, низковатый, без тени дрожи. — Иди себе дальше. — Я и иду. Через тебя, если надо, — он сделал шаг вперёд, намеренно расправляя плечи. От него пахло гарью, дождём и чем-то металлическим — кровью. Её взгляд скользнул по его лицу, по жуткой мозаике скреплённых скобами шрамов, по синим прядям, выбивающимся из-под капюшона. Он ждал отвращения, паники. Но её глаза лишь оценивали, словно изучали интересный, но опасный экземпляр. —Ты дымишься, — констатировала она. — Буквально. И в крови. Не похоже на твою. Эта отстранённая констатация факта, а не эмоциональная реакция, зацепила его сильнее, чем истерика. —Наблюдательная. Теперь отойди, пока не задымилась сама. Уголок её рта дёрнулся — не улыбка, а скорее тень усмешки. —Угрозы — это скучно. У всех тут проблемы. У меня своих выше крыши. Не хватало ещё, чтобы какой-то подгоревший псина мне указывал. «Подгоревший псина». От этих слов в его груди что-то ёмко и болезненно дрогнуло. Не ярость, а нечто более острое, почти признание. Он рассмеялся — коротким, сухим, беззвучным смешком. —Наглая сука, да? — Реалистичная, — поправила она. — Меня зовут Ханни. И мне нужно тут кое-что забрать. Так что либо пройди, либо помоги, либо вали нахуй, но не стой как вкопанный. Они смотрели друг на друга сквозь пелену мелкого дождя, и время в этом вонючем переулке словно замедлилось. Он видел, как капли стекают по её лицу, как напряжены мышцы на её шее. Она видела, как мерцает синева в его взгляде, как непроизвольно сжимаются пальцы в перчатках. Два одиноких острова в океане городского дерьма. — Что забирать? — спросил он неожиданно для себя. — Не твоё дело, — она наконец оторвалась от стены и подошла к заваленной мусором нише, вытащив оттуда потрёпанный рюкзак. — Но если уж так интересуешься — старый долг. Книги. Бумажные. Она взвалила рюкзак на плечо. Действия её были экономичными, точными. Даби почувствовал странное разочарование. Он ожидал драки, конфликта, вспышки пламени. А получил… это. —Книги, — повторил он с оттенком презрения. —Умным словом «интеллектуальная собственность», — бросила она через плечо, уже проходя мимо него. Они оказались близко, на расстоянии вытянутой руки. От неё пахло дешёвым мылом, мокрой кожей и ещё чем-то неуловимо горьким, как полынь. — Ты удивился? Ждал, что я буду тут наркоту или краденые гаджеты прятать? Он не ответил. Просто пропустил её. Она прошла, не оглядываясь, растворившись в темноте с другого конца переулка. Он простоял ещё минуту, слушая, как её шаги затихают вдали. В его кармане лежала та пачка сигарет, которую он так и не закурил. Образ её острых, всё оценивающих глаз врезался в память, как тлеющий уголёк в сухом торфе. Их пути пересеклись снова через три дня. Даби следил за одним из мелких торгашей, связанных с Мета-Торговцем. Он стоял в тени подворотни напротив грязного кафе «У дяди Цуки», когда увидел её. Ханни выносила мусорный бак, её лицо было бледным и сосредоточенным. Она работала здесь. Официанткой или посудомойкой — не важно. Важно было то, как она это делала: без суеты, с той же холодной эффективностью, что и в переулке. Он наблюдал за ней почти полчаса, сам не понимая, зачем. Видел, как она отшивала пьяного завсегдатая, не повышая голоса, но так, что тот отполз на своё место. Видел, как ловко уворачивалась от шлепка толстого повара. В её движениях была скрытая сила, выученная не в залах, а на задворках жизни. Она была своя в этом аду, но не растворялась в нём. Она была, как островок чистого льда в грязной луже. Когда его цель покинула кафе, Даби уже собрался уходить. Но что-то его остановило. Он перешёл улицу и толкнул дверь заведения. Колокольчик звякнул жалобно. Внутри пахло старым жиром, дезодорантом и тоской. За стойкой стояла она, вытирая стакан. Увидев его, она не вздрогнула, лишь брови чуть поползли вверх. —Ого. Подгоревший псина вернулся. Заказать что-то или просто полюбоваться интерьером? — Кофе, — буркнул он, садясь на табурет так, чтобы видеть и дверь, и её. —Смерть вкусовым рецепторам, — проворчала она, но налила густую чёрную жижу в треснутую кружку. — Пятьсот иен. Он бросил монету на стойку. Она взяла её, не коснувшись его пальцев. —Твои книги спасены? — спросил он, делая вид, что изучает содержимое кружки. —Они не нуждались в спасении. Они просто были не там, где должны были быть. Как и ты, наверное. — Ты много умничаешь для посудомойки. —А ты много ходишь по помойкам для… кого ты там вообще? — она уперлась руками в стойку, смотря на него прямо. — Поджигателя? Бандита? Беглого циркача? Опять этот взгляд. Пробивающий насквозь. Он сделал глоток отвратительного кофе, чтобы скрыть непроизвольную ухмылку. —Что-то вроде. —Звучит неубедительно. У меня своя классификация. Ты — «опасный, но с причудами». Пока что не решила, перевешивают ли причуды опасность. — И много нас таких в твоей коллекции? —Достаточно, чтобы выжить, — она отвернулась, чтобы принять заказ у другого столика. Он допил кофе, оставив на стойке ещё одну монету — на чай. Уходя, он почувствовал её взгляд на своей спине. Не любопытный, а сторожевой. Как будто она заносила его в какую-то внутреннюю картотеку. Третья встреча была уже откровенным поиском. Не то чтобы он признался себе в этом. Но когда его дела привели его в тот район, он свернул к «дяде Цуке» почти автоматически. Была глубокая ночь, кафе было закрыто, но в окне на втором этаже, где, видимо, были комнаты, горел свет. Он стоял в тени напротив, куря, когда дверь кафе открылась, и вышла она. Не в рабочей одежде, а в простых чёрных штанах и толстовке. Она села на крыльцо, закурила свою сигарету, уставившись в ночное небо, которого не было видно из-за светового загрязнения. Её профиль в тусклом свете фонаря казался вырезанным из камня — жёстким и усталым. Он перешёл улицу. Его шаги были бесшумными, но она подняла голову, ещё не видя его, будто почувствовала присутствие. —Опять ты, — сказала она без удивления, когда он вышел из тени. —Неприветливо. —Ночью у меня выходной. И настроение для философских бесед с подозрительными личностями тоже. Он сел рядом с ней на ступеньку, не спрашивая разрешения. Пахло её сигаретами — они были дешевле его. —Почему книги? — спросил он внезапно. Ханни посмотрела на него искоса,затем сделала длинную затяжку. —Потому что их нельзя сломать навсегда. Страницы можно порвать, переплет — сжечь. Но история, идея… они где-то остаются. Их сложнее украсть, чем кошелёк. И они не обещают того, что не могут дать. — Глубокомысленно, — с издевкой бросил он, но в его тоне не было прежней едкой злобы. —Реалистично. Моя мать была библиотекарем. Пока не сошла с ума и не попыталась сжечь свою библиотеку, потому что «слова жгли ей душу». Я успела вытащить три коробки. Остальное… — она махнула рукой, выпуская дым. — Иногда мне кажется, я до сих пор чувствую этот запах горящей бумаги. Он въелся в кожу. Даби замолчал. Он знал запах горящей плоти, горящей надежды. Он жил в нём. Внезапно он почувствовал не абстрактное любопытство, а что-то вроде признания — узнавания. Не того же опыта, а той же раны, того же шрама на душе. —У меня… тоже был пожар, — сказал он хрипло, слова вырывались против его воли. Она повернулась к нему,её серые глаза вблизи казались бездонными. —Похоже. Только твой оставил следы снаружи. Он инстинктивно потянулся к шраму на лицу, но остановил себя. —Ты не спрашиваешь, как. —Не моё дело. Как и моя история — не твоё. Мы просто два человека, сидящие на ступеньках и делящиеся запахами своих пожаров. Больше ничего. Он кивнул. В этом была жуткая, трезвая правда. И невероятное облегчение. С ней не нужно было притворяться, скрываться, играть роль Даби, Пламени Ужаса. Она видела просто изуродованного парня с запахом гари. —Я Даби, — сказал он. —Знаю. Слышала, как повар тебя вспоминал, когда ты ушёл в прошлый раз. Не лестно. Он фыркнул. —Повар — жирная свинья. Я видел, как он к тебе лез. —Я сама разберусь, — в её голосе зазвенела сталь. — Не нуждаюсь в защитнике. Особенно в таком. — Предлагать не собирался, — он встал, отряхиваясь. Внезапное желание быть рядом с этой девушкой, такой же сломанной и острой, как он сам, стало почти физическим. Но это было опасно. Для них обоих. — Спокойной ночи, Ханни. — Спокойной ночи, Даби. Не спали нигде. Он ушёл, и на этот раз её взгляд, прикованный к его спине, горел у него между лопатками ещё долго. Следующие недели сложились в странный, неоговоренный ритуал. Он появлялся у кафе раз в несколько дней, всегда поздно. Иногда она была на крыльце, иногда он просто сидел в тени, пока она не заканчивала работу. Они не встречались специально. Но и не избегали. Их разговоры были обрывками, как клочки дыма. Он узнал, что ей 19, что она скитается по Мутафузену с 16, сбежав из клиники, куда её определили после истории с матерью. Она узнала, что он ненавидит героев, что у него есть «семейные проблемы», и что его шрамы болят при высокой влажности. Они говорили о тупости властей, о цене на хлеб, о том, как тяжело вывести пятно крови с хлопка. Никогда — о будущем. Никогда — о чувствах. Однажды ночью он пришёл с глубоким порезом на плече — результат стычки с наёмником, у которого была причуда с острыми, как бритва, ногтями. Он даже не думал идти к ней, просто оказался рядом. Она увидела тёмное пятно, расползающееся по его рукаву, когда он сидел на своём обычном месте. — Иди сюда, — приказала она тоном, не терпящим возражений. Она отвела его в подсобку за кухней,усадила на ящик с овощами и, не говоря ни слова, принесла тёплую воду, чистую ткань и маленькую аптечку. —Снимай, — сказала она, расставляя бутылочки. Он скинул куртку и футболку, и впервые она увидела не только его лицо, но и всё тело — паутину ужасных, скреплённых скобами шрамов, старых ожогов, следов от операций. Она не ахнула, не отвела взгляд. Её брови лишь слегка сдвинулись, а губы плотно сжались. Её пальцы, холодные и уверенные, прикоснулись к краю свежей раны. Он вздрогнул — не от боли, а от неожиданности прикосновения, такого простого и делового. — Глубокий, но чистый, — констатировала она, промывая порез. Щипало, но он молчал, наблюдая, как она сосредоточено работает: чистит, накладывает мазь, ловко забинтовывает. Её движения были точными, медицинскими. — Ты зашивать это не будешь, да? —Нет, — ответил он. — Заживёт само. —Дурак, — бросила она, но в её тоне не было осуждения, лишь констатация факта, как о погоде. — Может, тогда хотя бы не лезь под нож в следующий раз. — Он сам полез. —Знакомо, — она закончила перевязку и вымыла руки. Потом посмотрела прямо на него. В тесной подсобке они оказались очень близко. Он видел веснушки на её носу, мелкую царапину на скуле, тёмные круги под её глазами. И снова этот пронзительный, всё понимающий взгляд. — Тебе не обязательно всегда быть в драке, знаешь ли. — А тебе не обязательно мыть посуды за гроши, — парировал он. —Прикосновение, — сказала она просто. — Каждый выбирает своё оружие и свою броню. Моя — независимость. Твоя, кажется, — боль, которую ты причиняешь другим. Эти слова попали прямо в цель, в самое нутро. Он вскочил, его глаза вспыхнули синим огнём от ярости и чего-то ещё, похожего на стыд. —Ты ничего не понимаешь! —Понимаю, — она не отступила, поднявшись перед ним. Она была намного ниже, но казалась невероятно высокой в этот момент. — Я вижу раненого зверя, который кусает всех, потому что не знает, как иначе сказать, что ему больно. Это не осуждение, Даби. Это диагноз. Он замер, дыхание сбилось. Пламя на его левой руке вспыхнуло и погасло. Он хотел закричать, хотел сжечь эту проклятую подсобку дотла вместе с её проницательностью. Но не смог. Он просто стоял, глядя на неё, и в его глазах, сквозь привычную ледяную броню, проглянула настоящая, детская растерянность. Ханни вздохнула, и её жесткость растаяла, сменившись той же усталой грустью, что была в её голосе в первую их встречу. —Ладно. Иди. Рана затянется. А с остальным… — она пожала плечами. — Когда-нибудь, может, и разберёшься. Он вышел, не оглядываясь. Но её слова, её прикосновения, её диагноз жгли его изнутри сильнее любого пламени. После этого он не появлялся две недели. Занимался своими делами, планировал, злился, пытался выжечь из памяти её образ. Безуспешно. И вот, промозглой ночью, когда холод проникал даже сквозь его шрамы, вызывая тупую, ноющую боль, он снова оказался перед кафе. Свет в её окне горел. Он не стал стучать. Просто сел на крыльцо, спиной к двери, и закурил. Минуту спустя дверь открылась. —Прострелят тут когда-нибудь тебя, — сказал её голос у него за спиной. —Пусть пробуют. Она села рядом,молча. Протянула руку. Он отдал ей сигарету. Она затянулась, отдала обраток. —Я ухожу отсюда, — сказала она неожиданно. — Хозяин начал лезть с предложениями «погасить долг». Не теми методами, какими я готова. —Куда? — спросил он, и в его голосе прозвучала тревога, которую он тут же возненавидел. —Есть вариант. Комната в старом общежитии. Дыра, но своя. Они помолчали. —Показать? — спросил он. Она посмотрела на него долгим взглядом,словно взвешивая что-то на невидимых весах. Потом кивнула. —Да. Покажи. Они шли по ночным улицам молча, плечом к плечу, но не касаясь друг друга. Её новая «дыра» оказалась в полуразрушенном здании на окраине. Комната и правда была крошечной: матрас на полу, ящик вместо стола, гитара без струн в углу, несколько книг в картонной коробке. Но она была чистой. И в ней не пахло жареным жиром. — Вот, — сказала она, включая единственную лампочку. — Мой дворец. Он осмотрелся.Ничего лишнего. Как и она сама. —Неплохо, — пробормотал он. —Лжешь ужасно, — она усмехнулась и сняла куртку. Под ней была простая серая майка. Он увидел тонкие шрамы на её руках — старые, ровные, как от порезов. Их тайный диалог продолжался. Напряжение в комнате стало физическим, густым, как смог. Оно висело в воздухе с момента, как закрылась дверь. Все их предыдущие встречи, все колкости, все обмены взглядами и редкие моменты почти-откровенности вели к этому моменту. К этой маленькой комнате в ночи. Даби повернулся к ней. Его синие глаза в свете лампочки горели не ледяным, а каким-то другим, тёмным огнём. —Ханни, — сказал он просто, и в этом звуке было всё: предупреждение, вопрос и признание одновременно. Она не отвечала. Она шагнула к нему, подняла голову и притянула его лицо к своему. Их губы встретились не в поцелуе, а в столкновении. Это был голод, ярость, боль и облегчение, вырывающиеся наружу. Он вцепился руками в её волосы, распуская хвост, она впилась пальцами в его куртку, стаскивая её с плеч. Было тихо, если не считать прерывистого дыхания и шороха ткани. Он оторвался от её губ, его рот скользнул по линии челюсти к шее, чувствуя, как бьётся её пульс. Он кусал её кожу не играючи, а с нажимом, оставляя красные отметины, и она в ответ вонзила зубы в его плечо, прямо рядом со свежим шрамом. Боль пронзила его, чистая и отрезвляющая, и отозвалась где-то глубоко внизу живота жарким спазмом желания. Он стащил с неё майку, и она помогла ему снять его футболку. Их тела прижались друг к другу — его, изуродованное шрамами и неестественно горячее даже без использования причуды, и её, бледное, с тонкой сетью собственных старых ран, прохладное на ощупь. Контраст был невероятно возбуждающим. Он толкнул её к стене, но не грубо, а с той же целеустремлённостью, с какой она когда-то перевязывала его рану. Его руки скользнули по её бокам, ладони, шершавые от бинтов и ожогов, обхватили её грудь. Он наклонился, и его губы сомкнулись вокруг одного соска. Сначала это был просто влажный, жадный контакт. Потом его язык закружился вокруг твёрдого бугорка, вызывая у неё резкий, сдавленный вдох. А затем он прикусил. Не ласково, не играючи, а с отчётливым, почти болезненным давлением, заставляя её тело выгнуться дугой и прижаться к нему всей поверхностью. Она вскрикнула — коротко, хрипло — и её ногти впились ему в спину, царапая старую кожу ожогов. — Да… вот так… — прошептала она ему в ухо, и её голос был полон не сладости, а той же яростной требовательности, что и в их разговорах. Пока его рот и зубы продолжали свою работу у её груди, его правая рука поползла вниз. Он расстегнул её штаны, и его пальцы, твёрдые и уверенные, сразу нашли то, что искали. Он не стал снимать с неё всё, не стал тратить время на долгие ласки. Его указательный и средний пальцы скользнули между сомкнутых бёдер, сразу нащупав твёрдый, возбуждённый клитор. Он не ласкал его, а принялся дрочить ей — ритмично, настойчиво, с прямым, почти механическим давлением, которое он сам предпочитал в действиях. Это было не искусство соблазнения, а чистый, грубый обмен: боль на удовольствие, ярость на разрядку. Ханни закинула голову назад, ударившись затылком о стену. Её глаза были закрыты, губы приоткрыты. Она не стонала, а издавала короткие, отрывистые звуки, похожие на рычание. Её бёдра двигались в унисон с движениями его руки, она терлась о его пальцы, требуя больше, быстрее, жёстче. Её собственная рука сжала его член через ткань штанов, и её движения были такими же неистовыми, лишёнными всякой нежности. Когда она кончила, это было не с криком, а с долгим, сдавленным выдохом, будто из неё вышло всё напряжение последних лет. Всё её тело напряглось, замерло на пике, а потом обмякло, тяжело опираясь на него и на стену. В её глазах, когда она открыла их и посмотрела на него, не было томности или благодарности. Была чистая, животная удовлетворённость и всё тот же, знакомый вызов. Твоя очередь. Он подхватил её на руки — она была удивительно лёгкой — и отнёс к матрасу. Скинул с неё остатки одежды, стянул свои штаны. Он вошёл в неё одним глубоким, властным толчком, не спрашивая. Она приняла его, обхватив ногами за спину, впиваясь пятками в его ягодицы, заставляя войти ещё глубже. Они оба замерли на миг, привыкая к ощущению. Он внутри неё. Она, обхватывающая его. Это было не просто соединение тел. Это было признание. Признание в том, что они оба сломлены. Признание в том, что в этом сломе они нашли друг друга. Потом он начал двигаться. Их ритм задался сразу — не любовный танец, а рукопашная схватка. Быстро, жёстко, без сантиментов. Матрас скрипел под ними в такт их яростным толчкам. Он кусал её плечо, её шею, её губы. Она отвечала тем же, впиваясь зубами в его шрамы, словно пыталась разгрызть стальную скобу. Они не целовались — они кусались. Не ласкали — хватали и царапали. Каждое прикосновение оставляло след, каждое движение было границей, которую они переступали вместе. В этом не было ни грамма любви в её привычном понимании. Но была яростная, всепоглощающая близость. Понимание без слов. Они видели друг друга насквозь — всю грязь, всю боль, всю ярость — и не отвернулись. Вместо этого они бросились в эту бездну вместе. Даби чувствовал, как нарастает волна внутри него. Он пытался сдержаться, но её ноги, сжатые на его спине, её взгляд, полный того же неистового огня, что горел в нём самом, её тихие, хриплые команды «давай же, кончай» — всё это снесло последние преграды. Он вогнал себя в неё в последний раз, глубоко, до самого конца, и его тело сотрясла судорога разряда. Тепло его семени, заполняющее её внутри, стало единственным мягким, почти нежным ощущением за весь этот свирепый акт. Он рухнул на неё, уткнувшись лицом в подушку рядом с её головой, его дыхание было тяжёлым и горячим. Она лежала под ним, её грудь быстро вздымалась. Её рука медленно поднялась и легла на его влажную от пота спину, пальцы легонько провели по выступающим позвонкам. Это был единственный почти ласковый жест за всю их встречу. Они лежали так, может, десять минут, просто дыша. Никто не говорил ни слова. Потом он поднялся, его тело отделилось от её с тихим звуком. Он сел на край матраса, спиной к ней, опустив голову. Он услышал, как она встаёт, как подходит к ящику, зажигает сигарету. Потом она села рядом с ним, прижалась голым плечом к его плечу, протянула сигарету. Он взял, затянулся, отдал обратно. — Я не останусь, — сказал он хрипло, глядя в пол. —Знаю, — ответила она, выпуская дым. — Я и не просила. —Это было… —Да, — перебила она. — Просто «да». Не надо слов. Он кивнул. Слова всё равно были бы ложью. Словами нельзя было описать этот странный сплав ненависти к миру и признания в другом человеке, этой яростной, почти разрушительной нежности. Он стал одеваться. Медленно, не глядя на неё. Она наблюдала за ним, куря, её лицо в полумраке было невозмутимым. Когда он был готов, он повернулся к двери. Его рука уже лежала на ручке. — Даби, — позвала она тихо. Он оглянулся. —Если наши дороги снова пересекутся… — она не закончила, лишь пожала голыми плечами. Но в её взгляде не было надежды или тоски. Была лишь та же трезвая, усталая правда, что и всегда. Возможность. Ничего больше. —Если пересекутся, — повторил он. Он вышел, и дверь закрылась с тихим, но окончательным щелчком. Он шёл по пустым утренним улицам, и первые лучи солнца пробивались сквозь смог. Его тело ныло, на плече саднил свежий след от её зубов, на спине горели царапины. Он чувствовал запах её кожи, смешанный с дымом, на своей собственной. Не было обещаний. Не было сожалений. Было только это: жаркое, живое воспоминание о том, как двое сломленных людей на миг перестали быть призраками. Как они нашли в другом не спасение и не любовь, а отражение. И в этом отражении — горькое, страшное, но такое реальное подтверждение того, что они ещё живы. Этого, как ни странно, было достаточно. По крайней мере, на сегодня.