Бесславная академия

      В «Бесславной академии» существовало негласное правило: с компанией из 11«Б» лучше не связываться.       И дело было даже не в том, что Донни Донновиц, первый нападающий академии и лицо бейсбола на межштатовских соревнованиях, мог одним взглядом заставить первокурсников перейти на другую сторону коридора. И не в том, что Смитсон Утивич вечно таскал в рюкзаке непонятные железки, которые при ближайшем рассмотрении оказывались деталями от школьного проектора (он клялся и божился, что просто «чинит», но учителя подозревали обратное). И даже не в том, что утонченный Омар Ульмер, пишущий стихи и вообще не вписывающийся в эту тусовку, стоял у шерифа на карандаше и подозревался то в поджоге предыдущей школы, то в том, что является засланным в школу федералом.       Дело было в ней.       Шошанна Дрейфус сидела на второй парте у окна в кабинете литературы, и если бы кто-то спросил преподавателей, кто на самом деле управляет этим хулиганским выводком, они бы, поколебавшись, ткнули пальцем в неё.       Маленькая, острая, с вечно вздёрнутым носом и карандашом, засунутым за ухо. На её видавшей виды сумке болтался единственный брелок — кусочек киноплёнки в эпоксидной смоле. Она носила его, как талисман, и Дитер Хельштром однажды язвительно заметил, что это «миленько, для детского сада». После этого у Дитера пропала форма на физкультуру — кто-то очень аккуратно порезал её на лоскуты прямо в раздевалке. Дитер орал на всю школу, но доказательств не было. А Шошанна просто сидела на подоконнике в холле и задумчиво жевала яблоко, глядя в окно.       В школе про неё ходили странные слухи.       Шошанна Дрейфус водилась с хулиганами. Не потому что искала защиты (хотя защиту получала) и не потому что ей было с ними интересно (хотя было, и ещё как). Просто так сложилось. С первого дня, когда она, девятиклассница с острым языком и вздёрнутым носом, влезла в разборку между Альдо Рейном и каким-то придурком из параллельного, который решил, что имеет право отобрать у неё камеру.       Альдо тогда посмотрел на неё, усмехнулся и сказал: «Ну ты и психованная, Дрейфус». И с тех пор она негласно стала своей.       На переменах компания тусовалась за школьной парковкой, в гаражах, которые пахли бензином и прелой листвой. Донни отрабатывал удары, предназначавшиеся явно не мячу, на укрепленной старой подушкой берёзе. Омар Ульмер молча крутил в пальцах зажигалку и смотрел в никуда. Смитсон сидел на ящике и смотрел видеоразбор нового американского танка в телефоне. Викки задумчиво курил и палкой выводил на песке новое поле для «крестиков-ноликов» с Хуго. Огромный, молчаливый, с привычкой закатывать рукава школьной формы так, чтобы были видны предплечья, Штиглиц учился в параллельном, играл в футбол не хуже Альдо, и, кажется, вообще не разговаривал, если в этом не было крайней необходимости. Он не был капитаном, как Рейн, и не был самым сильным, как Донновиц, но когда Хуго смотрел на кого-то своим тяжёлым взглядом, этот кто-то обычно находил срочные дела в другом конце школы. Эта компания явно не претендовала на звание самой порядочной, но Шошанна, кто бы что ни говорил, считала своё появление в этих рядах лучшей случайностью в своей жизни.       Глядя на них, учителя ломали головы, кто в этой компании главный.       По всему выходило, что Альдо Рейн. Двоечник, но харизматичный, с вечной ухмылкой и способностью забить гол с закрытыми глазами. Он задавал тон, он решал, кого бить, а кого прощать.       Но была одна деталь.       Вот уже два года, с самого их перехода в старшую школу, когда Альдо заносило слишком сильно, когда он готов был ввязаться в драку, которая точно закончилась бы вызовом родителей — все смотрели на Шошанну.       — Альдо, остынь, — говорила она ровно. И Альдо остывал.       Никто не знал, как у неё это получалось. Может, дело было в том, что она единственная могла посмотреть на него в упор и не моргнуть. Может, в том, что она никогда не просила ничего для себя.       — Дрейфус, ты чё, мафиози? — спросил как-то Донни, когда она в очередной раз развела учителей на тему «мы просто обсуждали домашнее задание в гаражах, там свежий воздух».       — Я режиссёр, — поправила Шошанна, не поднимая головы от тетради. — А режиссёр должен уметь управлять массовкой.       Донни обиделся на «массовку» ровно на минуту, а потом снова уважительно замолчал.       Дитер Хельштром терпеть не мог всю эту компанию.       — Как ты вообще с ними общаешься? — спросил он однажды, когда они столкнулись в коридоре, и Шошанна, по обыкновению, сделала вид, что его не существует. — Они же хулиганы. Штиглиц вообще из неблагополучных.       Шошанна остановилась. Медленно повернула голову. Окинула его взглядом с ног до головы — тем самым, от которого у Дитера каждый раз что-то ёкало внутри, хоть он себе в этом и не признавался.       — А ты, Хельштром, из благополучных, — холодно ответила она. — И что? С тобой интересно поговорить о погоде и планах на поступление в престижный вуз?       — Я просто хочу сказать…       — А я не хочу слушать.       Она развернулась и ушла, оставив его с открытым ртом. Через минуту из-за угла выглянула голова Утивича, который молча показал Дитеру средний палец и исчез.       Дитер выдохнул и пошёл дальше, мысленно проклиная тот день, когда обратил внимание на эту невыносимую девчонку.

***

      — Эй, мелкая, — раздалось сзади, когда Шошанна в очередной раз тащила тяжёлую коробку с плёнками через двор. Коробка была огромной, ручки больно врезались в ладони, но она упрямо пёрла её к чёртову третьему этажу, потому что курьер привёз заказ, пока она была на уроке, и теперь это её крест.       Тяжёлая ноша вдруг исчезла из рук.       Шошанна обернулась. Штиглиц из параллельного 11 «А» стоял с коробкой под мышкой, будто это пустая картонка из-под хлопьев, и смотрел на неё сверху вниз. Медные жесткие волосы на свету казались ещё более похожими на проволоку, форма сидела мешковато, потому что он принципиально не застёгивал верхние пуговицы, и вообще он выглядел так, будто только что встал не с той ноги и теперь зол на весь мир.       — Дай сюда, — сказала Шошанна, протягивая руки.       — Отвали, — лениво ответил Хуго и пошёл к крыльцу. — Сама надорвёшься, потом таскай тебя к медсестре.       — Я не надорвусь!       — Ага, ага.       Он нёс коробку на третий этаж, даже не запыхавшись. Шошанна бежала следом, пытаясь сохранить достоинство и одновременно придумывая язвительный ответ, который бы поставил его на место. Но, как назло, в голову ничего не лезло, потому что Хуго нёс её коробку. Просто взял и понёс. И даже не попросил ничего взамен.       — Спасибо, — буркнула она, когда он поставил коробку на пол в её каморке.       — Курить пойдёшь? — вместо ответа спросил Хуго, засовывая руки в карманы.       — У меня плёнки разобрать надо.       — Потом разберёшь. Альдо сказал, сегодня за гаражами сбор. Донни крафтовые принёс, попробовать надо.       Шошанна вздохнула. Спорить с Хуго было бесполезно — он просто стоял и ждал, когда она соберётся, и смотрел своим фирменным взглядом «я никуда не уйду, пока ты не сделаешь как надо».       — Ладно, — сдалась она.       Он уже шёл вниз, даже не обернувшись, и Шошанна в сотый раз поймала себя на мысли, что Хуго Штиглиц — самый странный человек из всех, кого она знает. Он почти никогда не улыбался. Говорил мало. Но если она появлялась во дворе, он молча отодвигался на скамейке, освобождая место. Если кто-то из младших пытался к ней приставать, Хуго просто вставал рядом и смотрел, и проблема решалась сама собой. Если на физру она забывала форму, у Хуго вдруг оказывалась запасная, которую он «случайно» принёс.       Он никогда ничего не объяснял.

***

      Курить Шошанну учили за гаражами.       Это было негласное посвящение, ритуал, через который проходили все, кого компания Альдо решала принять в свой круг. Хотя Шошанну, по правде говоря, никто не решал принимать — она просто пришла однажды, села на перевёрнутый ящик и сказала:       — Научите.       Омар, который крутил самокрутку, замер. Донни перестал жевать бутерброд. Альдо приподнял бровь.       — Чего? — переспросил он.       — Курить, — терпеливо повторила Шошанна. — Я не умею. Научите.       Альдо посмотрел на Хуго. Хуго пожал плечами. Альдо снова посмотрел на Шошанну.       — А тебе зачем?       — Для образа, — серьёзно ответила она. — В кино все курят. А я глава киноклуба. Надо соответствовать.       Омар фыркнул. Донни хрюкнул в бутерброд. Викки захихикал, и Утивич толкнул его локтем, чтобы заткнулся.       Альдо вздохнул, но самокрутку протянул.       — Смотри, сначала просто втяни в рот и выпусти. Не в лёгкие, поняла? А то вырубишься.       Шошанна кивнула, взяла самокрутку двумя пальцами, как видела в старых фильмах, и затянулась.       Через секунду она закашлялась так, что из глаз брызнули слёзы.       — Господи, — прохрипела она, отдавая самокрутку обратно. — Как вы это вообще?       — Привычка, — философски заметил Викки. — Плохая.       — И дорогая, — добавил Омар.       — И вредная, — вставил Донни с набитым ртом.       — Но клёвая, — закончил Хуго и вдруг улыбнулся ей. От такого перфоманса со стороны главного агностика академии у неё вдруг тоже невольно поползли вверх уголки губ.       Шошанна закашлялась снова, но в глубине души почувствовала что-то тёплое. Её приняли, и теперь уже не просто за несносный характер.

***

      За гаражами было шумно. Альдо уже раздавал указания, Омар ковырялся в зажигалке, Вильгельм и Смитсон сидели на старом диване, вытащенном неизвестно откуда, и синхронно пили газировку.       — Дрейфус! — заорал Альдо, увидев её. — Иди сюда, мелкая, ты должна это попробовать. Донни говорит, это лимитированная серия, его отец из столицы привёз.       Шошанна плюхнулась на свободное место. Хуго сел рядом, чуть ближе, чем нужно, и положил её рюкзак себе в ноги.       — Ты чего рюкзак таскаешь, как носильщик? — фыркнула она, заметив это.       — Тяжёлый, — коротко ответил Хуго, даже не глядя на неё.       — Я сама могу.       — Знаю.       Он протянул ей банку, которую открыл заранее. Шошанна взяла, и их пальцы на секунду соприкоснулись.       Альдо травил байки про то, как они в прошлые выходные чуть не подрались с парнями из другой школы. Смитсон пытался наладить старый проигрыватель, найденный на помойке. Омар и Викки молча пили и кивали в такт своим каким-то внутренним ритмам.       Шошанна пила крафтовую газировку, слушала Альдо и чувствовала себя в безопасности. Здесь, за гаражами, с этими странными, лохматыми, вечно вляпывающимися в истории парнями, она была своей. Они не смотрели на неё свысока, не спрашивали, почему она такая «выскочка», не пытались поставить на место. Они просто принимали.       — Эй, Дрейфус, — вдруг сказал Альдо, прерывая свой монолог. — А Хельштром этот опять про тебя гадости говорил. Я слышал.       Шошанна закатила глаза.       — И что?       — А то, — Альдо многозначительно посмотрел на Хуго. — Может, ему напомнить, как с нашими разговаривать надо?       — Не надо, — отрезала Шошанна. — Сама разберусь.       — Ой, смотри, — усмехнулся Альдо. — Штиглиц, скажи ей.       Хуго пожал плечами.       — Она сама решит.       Альдо хмыкнул, но спорить не стал. Только переглянулся с Омаром, и тот понимающе кивнул.       Шошанна не заметила этого взгляда. Она смотрела, как солнце садится за гаражами, и думала о том, что через месяц школьный фестиваль, и нужно успеть смонтировать фильм, и плёнок полно, и вообще дел невпроворот.       А Хуго сидел рядом, пил свою газировку и делал вид, что смотрит на закат. Хотя на самом деле краем глаза следил за тем, чтобы банка в её руках не закончилась — тогда он бы молча протянул новую.       Наверное, она думала, что он относится к ней как к сестре.       Хуго думал, что она может думать так, как ей будет удобнее.       Главное, чтобы она продолжала улыбаться вот так, в свете заходящего солнца, и чувствовала себя в безопасности. А остальное неважно.       — Проводить до дома? — спросил он, когда все начали расходиться.       — Я сама дойду, — фыркнула Шошанна.       — Знаю.       Но всё равно пошёл рядом. На всякий случай.       Просто чтобы убедиться, что с ней всё в порядке.       Потому что иначе никак.