Бесславная академия

      В управлении полиции Атланты Хуго Штиглица не любили ровно настолько, насколько уважали.       Хуго знал об этом и плевать хотел. Плевать он хотел на многое — на начальника-идиота, на бумажную волокиту, на молодых, которые приходят, ссутся перед первым трупом и уходят через месяц.       Он был угрюмым, неразговорчивым и вечно смотрел исподлобья так, что даже закоренелые преступники начинали нервничать, когда он входил в комнату для допросов. Кофе пил чёрный, без сахара, и на предложения «расслабиться» после смены отвечал таким взглядом, что расслабляться расхотелось всем.       Начальник его ненавидел. Но терпел, потому что Хуго раскрывал дела. Много. Быстро. Чисто.       Его набыченный профиль висел на доске почёта уже третий год подряд — напоминание всем остальным, что работу можно делать хорошо, если не жалеть себя.       Хуго считал иначе. Просто если уж делать хоть что-то в этой жизни, то делать это надо так, чтобы не было стыдно.       Остальное можно было заливать виски.       Домой он возвращался поздно.       Квартира встречала тишиной и запахом пыли, которую он вечно забывал вытирать. Рыжая дура по имени Соня тёрлась о ноги, требуя внимания. Хуго насыпал ей еды, гладил по голове тяжелой ладонью и падал на диван. Стакан виски в одной руке, пульт в другой.       Телевизор работал без звука — какой-то сериал про копов, где всё было слишком красиво и слишком неправда. Там, на экране, стреляли, бегали, орали — здесь, в его жизни, всё было тихо. Хуго не смотрел. Просто пялился в одну точку, пока виски разливалось по крови теплом. Рутины ему хватало и на работе.       Телефон блымкнул.       Альдо: «В пятницу в паб. Будут Донни, Викки, может, Омар заскочит. Ты как?»       Хуго усмехнулся уголком губ и смахнул уведомление. Альдо не отвяжется, напишет ещё. Потом ещё. В пятницу придётся ехать, потому что Альдо умеет быть настырным, когда хочет.       Палец машинально нашёл иконку поисковика.       Он делал это почти каждый вечер. Иногда просто смотрел, иногда читал статьи, иногда зависал на одном и том же фото по двадцать минут.       «Восходящая звезда Голливуда Шошанна Дрейфус дала интервью о своём новом фильме».       «Дрейфус: «Я никогда не снимаю то, во что не верю».       «Фестиваль в Торонто: триумф независимого кино».       Хуго читал новости и чувствовал, как в груди расползается знакомое тепло. Гордость. Самая настоящая, отцовская почти гордость.       Их девочка сделала это. Пробилась. Добилась своим умом, своим талантом, своей нечеловеческой работоспособностью.       Хуго знал это точно. Так же точно, как знал, что никогда не брал взяток. Шошанна никогда ни с кем не спала за роль, за контракт, за продвижение. Он не мог бы это доказать, но знал точно.       Они были из одного теста, Шошанна и он. Непродажные. Такие, что лучше сдохнут, чем прогнутся.       Хуго рассматривал фотографию с какого-то фестиваля. Шошанна в длинном платье, с идеальной укладкой, с той самой улыбкой — уверенной, острой, своей. Рядом с ней какие-то люди в дорогих костюмах, но она смотрела прямо в объектив, и казалось, что смотрит на него.       — Красивая, — сказал он вслух.       Кошка мявкнула с кухни.       В груди расползалось старое, знакомое чувство. Тягучее, горькое, привычное. Он носил его в себе столько лет, что уже не замечал, как оно давит на рёбра.       Хуго откинул телефон на другую половину дивана. Запрокинул голову, закрыл глаза.       В жизни взрослого одинокого мужчины всё просто.       Выпить. Закурить. Потрахаться.       Три кита, на которых держится способность не сдохнуть от тоски.       Надо следовать плану.       Он достал сигарету, щёлкнул зажигалкой. Дым заполнил лёгкие, на секунду заглушая всё остальное.       Соня запрыгнула на диван, ткнулась носом в его руку. Хуго почесал её за ухом, стряхнул пепел в пустую кофейную кружку.       Телефон снова блымкнул. Альдо: «Ты трубку бери, когда звоню. В пятницу жду».       Хуго не ответил.       Он докурил, допил, поднялся.       — Ложись без меня, — сказал он кошке. — Папа пошёл искать приключений.       Кошка согласно муркнула.

***

      Бар назывался «Луизиана». Тёмное, прокуренное место на окраине, где не спрашивали имён и не лезли в душу. Хуго любил его именно за это.       Он сел у стойки, заказал виски. Двойной.       — Тяжёлый день? — бармен был новым и, по всей видимости, не знал, что с Хуго не разговаривают.       — Все дни тяжёлые, — буркнул Хуго, отворачиваясь.       Виски обжигал горло. Хуго заказал ещё.       Он рассматривал зал привычным полицейским взглядом — оценивал, сканировал, запоминал. Пара местных алкашей в углу. Группа студентиков, которые явно пришли впервые и чувствовали себя крутыми. Одинокий мужик в кепке, который слишком много пил и слишком мало ел.       И женщины.       Их было несколько. Разные. Одна сидела у стойки через пару мест, курила длинные сигареты и стреляла глазками. Другая танцевала у музыкального автомата, одна, пьяная и свободная. Третья просто сидела в углу и смотрела в телефон, но взгляд у неё был голодный.       Хуго мог выбрать любую.       Он допил виски, поднялся и подошёл к той, что курила у стойки.       — Есть зажигалка? — спросил он.       Девушка усмехнулась, глядя на его сигарету, которую он даже не достал.       — Плохо знакомишься, коп.       — Откуда знаешь, что я коп?       — По осанке. И по глазам. Вы все смотрите так, будто уже знаете, чем дело кончится.       Хуго усмехнулся. Это было почти смешно.       — И чем оно кончится?       — Не знаю. Предлагаешь узнать?       Он взял её с собой.       Она была ничего. Мягкая, податливая, пахла дешёвыми духами и ещё более дешёвым алкоголем. Хуго трахал её в машине, на заднем сиденье, быстро и грубо, как любил, когда хотел забыться. Она стонала достаточно громко, чтобы заглушить его мысли. Царапала спину достаточно больно, чтобы чувствовать хоть что-то кроме пустоты.       А потом всё кончилось.       — Пока, коп, — сказала она, вылезая из машины, даже не поцеловав на прощание.       Хуго остался один.       Сидел, глядя в лобовое стекло, на пустую улицу, на редкие огни ночной Атланты. Достал сигарету. Прикурил. Выдохнул дым в темноту.       Вспомнил, как Шошанна всегда дразнила его неучем.       — Штиглиц, ты кроме комиксов вообще что-нибудь читал? — спрашивала она, закатывая глаза.       — Читал, — буркнул он тогда.       — А что?       — Разное.       — Например?       Он назвал, и она удивилась. А потом улыбнулась той самой улыбкой.       — Уайльд? «Портрет Дориана Грея»? — сказала она. — Классика. А зачем?       — Просто так.       Она не поверила. Но спрашивать не стала.       Он не сказал ей, что вообще-то прочитал книжку после того, как она упомянула его в каком-то разговоре. Хотел понять, что она в нём нашла.       Понял другое. И запомнил на всю жизнь.       «Если человек никогда не будет твоим, то любить его можно бесконечно долго».       Вот уже десять лет он доказывал, что это правда.       Хуго выдохнул дым в потолок.       В бар больше не хотелось. Домой — тоже. Он завёл мотор и поехал в патруль — смена начиналась через четыре часа, можно было подменить кого-нибудь и не сидеть в пустой квартире.       Кошка переживёт.       А он переживёт всё остальное. Как всегда.

***

      Дома, уже под утро, Хуго упал на диван и снова открыл телефон.       Фотографии Шошанны всё ещё были там. Он смотрел на её лицо — счастливое, живое, такое далёкое — и чувствовал, как внутри что-то сжимается.       — Хорошо там, Дрейфус? — спросил он тихо. — Надеюсь, хорошо.       Телефон погас.       Хуго закрыл глаза.       Кошка прыгнула на грудь, свернулась клубком, замурчала.       Хуго погладил её и провалился в сон.       Без снов.