На лапах (On Paws)

Если ты оборотень, то впервые обратишься ещё ребёнком. А если нет, возможно, в подростковом возрасте, когда гормоны будут бушевать, тело меняться, и животное внутри возьмёт верх. Превращения не начинаются к тридцати. Если, конечно, ты не Леон Драйсайтл.

***

Леон не помнит превращения; он не помнит, когда части его тела просто отпали и он превратился во что-то иное. Во что-то новое, странное и дикое. Во что-то, над чем у него не было власти и чего он не мог понять. Время исчезает, пока вдруг не возвращается. Пока его разум не поднимается сквозь тело зверя, и кости, кожа и мысли наконец не встают на свои места. Леон просыпается. Он снова становится сам собой. И он ничего не может вспомнить.

***

Тестов очень много. Берут кровь, проверяют пульс, ощупывают мышцы и кости. Следует целая куча вопросов, тренеры и врачи напряжены и нервничают. Леону хочется кому-нибудь голову откусить. Вместо этого он заставляет себя сидеть спокойно и отвечает на столько вопросов, насколько может. После всего он позволяет Коннору отвезти его домой. Мимо уличных фонарей, под тихую музыку, сквозь моросящий дождь. Это могло бы быть успокаиваищим. Но нет. Тишина между ними кажется странной, словно зверь, готовящийся к прыжку. Коннор останавливается у дома Леона, музыка резко обрывается. Дождь теперь идет сильнее. — Ты в порядке? — наконец спрашивает Коннор. — Нет. Леон выходит из машины. Он слышит, как Коннор без приглашения идёт следом, обгоняет его в коридоре. Видит, как Коннор возвращается из кухни с бутылкой «экстренной» водки, которую Леон держал в глубине морозилки. Он ничего не говорит по этому поводу. Алкоголь обжигает горло, тепло разливается по желудку. Следом ещё одна стопка, напряжение внутри него понемногу отпускает. Третья — и Леон понимает, что это ошибка, понимает, что завтра всё будет ощущаться иначе, когда придётся вставать на тренировку. Может, он просто не пойдёт. Животным нужно много сна. — Была запись с камер наблюдения, — говорит Коннор, нарушая тишину. — Теперь она удалена. Леон вдыхает. Выдыхает. — Хорошо. — Ага. Коннор снова наполняет его стакан. Наблюдает, как он выпивает. Это… странно. — Что? Коннор достаёт телефон, какое-то время возится с ним. Потом вкладывает его в руку Леона, экран светится фотографией. Качество паршивое, зернистая картинка, которую до сих пор выдают некоторые камеры наблюдения. Это не важно. Там всё равно видно, как Коннор сидит на земле. Коннор, рядом с которым свернулась чёртова пантера, положив голову ему на колени. — Вот же блять.

***

Проходят дни. Леон не превращается. Он вообще не говорит ни о превращении, ни о том звере, который каким-то образом живёт внутри него, об этой неизвестной сущности. Вместо этого Леон хандрит, а Коннор делает вид, что не замечает этого. Так всё и продолжается, пока Леон не решает, что алкоголь это отличное решение его нынешней проблемы. Он утаскивает за собой Коннора (а почему бы и нет?), а вместе с Коннором приходит Лорен. И их собака. И дорогое вино вместо пива, которое он бы предпочел. Но вино всё равно его достаточно пьянит, так что жаловаться особо не на что. По крайней мере, на алкоголь. — Почему это не мог быть… волк? Огромный такой волчище? Или лев? Лев был бы крутым, — бормочет он себе под нос после третьего бокала. Лорен фыркает и тыкает его в плечо. — Только ты мог бы предпочесть клише тому, чтобы быть… — Не говори. Пожалуйста. Она пожимает плечами и тянется к своему бокалу. — Знаешь, — начинает Коннор, и звучит он слишком уж задумчиво по скромному мнению Леона. И слегка пьяно. — В облике пантеры ты был очень мягкий. Леон моргает, пытаясь осмыслить его слова. Не получается. — Что? — Твоя шерсть, — поясняет Коннор. Леон стонет, утыкаясь головой в диван. Алкоголь, думает он, вообще-то довольно плохая идея. И превращения тоже.

***

Тупой Atlantic со своими тупыми заголовками и тупым доступом к базе данных оборотней НХЛ. «Леон Драйсайтл — пантера. Буквально» — Бляяяя.

***

«Флорида» выкладывает в Instagram чёртов ИИ-картинку — пантеру с чертами лица Леона. «Эдмонтон» публикует картинку, где пантера разрывает джерси «Флориды». Коннор хлопает Леона по плечу. — Всё не так уж плохо. Может, ранний уход на пенсию не такая уж и ужасная идея.

***

— Какую херню я съел? Коннор сглатывает. Отводит взгляд, избегая глаз Леона. — Коннор. Коннор краснеет до ушей, у него всегда такое странное выражение лица, когда ему неловко или стыдно и он не хочет в этом признаваться. — Я выброшу твои счастливые носки. — Не выбросишь. — У меня во рту вкус пыльного чёрствого хлеба. Ещё как выброшу. Он скрещивает руки на груди. Сверлит Коннора взглядом. Получается не очень, но, впрочем, он всегда был более терпелив, чем Коннор. Так что он смотрит и ждёт. Коннор снова сглатывает. Отводит взгляд. — Ну, Нюдж хотел узнать, все ли кошки прогрызают дырки в вещах… Ну, знаешь, когда у них эта фигня «если туда влез — значит, можно там сидеть», с коробками и прочим. Леон моргает. Снова облизывает губы. Этот отвратительный, затхлый привкус никуда не делся. — Вы, придурки, дали мне жрать картон!?

***

Ему никогда не нравилось играть против «Пантерс». Бобровский — заноза в заднице, оба Сэма раздражают, а ещё есть чёртов Ткачук. У него с Ткачуком свои счёты. Глупые счёты, над которыми Коннор смеётся, но всё равно счёты. Так что он и в хороший день не рад тащиться за тысячи километров от дома, чтобы играть с этими придурками. А сегодня — не хороший день. Сегодня очень плохой день. Очередная ИИ-мерзость, скрещивающая его лицо с мордой пантеры. Только на этот раз не в соцсетях. Она на чёртовом джамботроне, трибуны ревут, и Леону хочется кого-нибудь убить. Он чувствует грань превращения, зверь внутри напрягается, готовый к прыжку. Пытается проглотить злость, унижение. Падает на лёд, ноги будто не его. Добирается до скамейки, внутри всё горит, и, Боже, как же он ненавидит эту команду. Коннор хлопает его по колену. Что-то говорит, спокойно и тихо. Леон слышит. Не понимает. Сжимает зубами капу, стискивает кулаки. Голова кружится, координация подводит, он словно не до конца собран, не совсем он сам. Это накатывает волнами, снова и снова. Он мог бы отпустить. — Эй! Леон дёргается от окрика и резко «возвращается» в себя. Перед скамейкой стоит Барков: прямо перед ним, взгляд жёсткий. — Возьми себя в руки, Драйсайтл! Леон рычит. Барков делает шаг назад, увеличивая дистанцию. Резко бросает: — Коннор. — Я знаю. — Коннор звучит встревоженно и напряжённо, пальцы впиваются Леону в локоть. Ладонь Нюджа на его шее тёплая, успокаивающая. — Это, блять, вина твоей команды. — И в его голосе злость, острая под слоем тревоги. Барков кивает, не сводя глаз с Леона. Всё слишком громко. Слишком много всего. Он молча отталкивает Коннора и Нюджа и уходит в тоннель. Не смотрит ни на тренеров, ни на персонал. Просто идёт, пока не оказывается в раздевалке, дверь захлопывается за спиной, и шум наконец стихает. Он глубоко вдыхает. Ждёт, когда закончится игра.

***

Барков и Ткачук ждут их возле автобуса. Оба какие-то нервные: Барков держит руки за спиной, Ткачук прислонился к стене. Леон проходит мимо. — Драйсайтл. Голос Баркова такой же натянутый, как во время игры, и Леону совершенно не хочется с ним разбираться. Не хочется разбираться с его командой и со всем чёртовым штатом Флорида. Но он всё равно заставляет себя повернуться к ним. Он ждёт. — Извини за то видео. Это было… глупо. Леон фыркает. — Так и было. — Коннор стоит рядом, его осанка куда напряжённее обычного, и Леон знает, что он злится, знает, что он переживает. — Тебе стоит поговорить с… кем-нибудь об этом. Барков кивает, взгляд беспокойный. Он смущён, понимает Леон. И правильно. Ткачук кашляет. — Ну признай, эта тема с пантерой довольно забавная. — Отвали, — огрызается Леон, шерсть на загривке будто встаёт дыбом. — И что ты сделаешь? Обернёшься и откусишь мне руку? Не похоже, что ты это особо контролируешь, приятель. Леон на секунду всерьёз задумывается, не укусить ли его просто человеческими зубами (ради принципа), но вместо этого кусает себя за губу. Проглатывает настоящее рычание, рвущееся наружу. — Да пошёл ты. Ткачук смеётся. — Конечно, котик. Ткачуку чертовски везёт, что половина команды виснет на Леоне, когда тот пытается на него наброситься.

***

Леон вообще не читает сообщения в Instagram. Их слишком много, и большинство — от фанатов или случайных людей, которые пишут, что он горячий. Или что ему нужно лучше отрабатывать в нападении. Наверное, ему стоило бы просто отключить комментарии и личку и покончить с этим мусором. Но последние дни после всей этой флоридской херни - полный бардак, так что он листает сообщения, бормоча себе под нос. Люди — отстой. А ещё ему написал Мэттью Ткачук. Леон смотрит на имя. Моргает. Открывать не хочется, ну серьёзно, там может быть только тупая шутка, оскорбление, что-нибудь, что Леону точно не захочется читать. Но он всё равно нажимает. «Вся эта история с видео была тупой.» Леон хмурится. Никаких извинений за сцену у автобуса, но это же Ткачук. Он просто не понимает, не осознаёт, насколько всё это дерьмово. Этот идиот, наверное, сам бы хотел превращаться в пантеру. На секунду Леон почти видит это: пантера с дурацкой кудрявой шерстью и отвратительным характером терроризирует всю чёртову лигу. Он фыркает, почти истерично, и отправляет эмодзи с поднятым большим пальцем. Ткачук большего не заслуживает. — Тебе стоит с кем-нибудь поговорить, — говорит Коннор на утренней тренировке. Он не смотрит на Леона, но прижимается плечом. — Может быть, — отвечает Леон, вовсе не собираясь этого делать.

***

Ткачук плюхается за их столик в баре отеля, тянется через него к миске с арахисом. Закидывает орехи в рот, с хрустом жует. Леон слышит этот чёртов хруст, когда Ткачук ест. Это отвратительно. Ткачук смотрит на него. Ухмыляется. Дёргает своими чёртовыми бровями. — Эй, Драт. — Ткачук, — бормочет Леон. Слышит, как Коннор рядом хихикает, и подумывает пихнуть его локтем. Вместо этого он тянется и отодвигает миску с орехами подальше от Ткачука. — Сейчас ещё смахнёшь её со стола? — ухмыляется Ткачук, слова у него льются легко, и Леон почти действительно толкает чёртову миску. Вовремя спохватывается и прячет руки под стол. — Отвали. Ухмылка становится шире, белые острые зубы впиваются в нижнюю губу. Леон понимает, что пялится, только когда Ткачук подмигивает ему. — Могу заказать тебе молока. Уверен, у них найдётся. Коннор посмеивается, едва прикрывая рот ладонью. Виновато пожимает плечами, и Леон всерьёз думает бросить его тут вместе со всеми. Поддержка из него так себе. — Слушай, ты ведь, наверное, больше обычных пантер, да? Всё это тело должно же куда-то деваться, — продолжает Ткачук. Леон сверлит его взглядом. Берёт своё пиво и решает игнорировать. — Интересно, как выглядел бы оборотень-червь. Коннор поперхнулся пивом, которое только что отпил, и обрызгал стол. Хьюз откидывается назад с брезгливым: — Фууу, — и Леон не совсем понимает, из-за червя это или из-за пива. Ткачук просто смеётся: громко и легко. А Леон… Леон представляет гигантских червей.

***

Матчи всех звёзд — полный идиотизм. Netflix снова и снова пихает ему в лицо документалку о пантерах, реклама выскакивает каждый раз, когда он заходит в аккаунт. Леон сдаётся на пятый день. Поздно вечером нажимает на изображение, свет приглушён, рядом стоит безалкогольное пиво. Начинается всё неплохо: самка пантеры на охоте, уши насторожены, хвост движется. Она ловит молодого оленя с первой попытки, зубы и когти пускают кровь. — Королева, жги, — бормочет Леон себе под нос. Он задумывается, так ли он двигается, когда превращается — целенаправленно и жестоко. Вспоминает вкус крови во рту и хруст костей под зубами. Его передёргивает. У пантеры два детёныша. Неуклюжие комочки с ушами, слишком большими для их мордочек. Один из них явно туповат. Леон мгновенно очарован. Он смотрит, как малыш подкрадывается к матери, припав к земле, только уши торчат из травы. Медленно, осторожно выбирается из укрытия. И тут же спотыкается о собственную чёртову лапу. Леон фыркает. Думает, что, наверное, сам выглядит примерно так, когда превращается. — Это не твоя вина, что ты пока ничего не понимаешь, — говорит он котёнку на экране. Мать вылизывает ему мордочку и прижимает лапой, когда тот сопротивляется. Потом ложится, позволяя обоим малышам карабкаться по себе. Снова вылизывание, тихое мурлыканье. Один из котят грызёт ей ухо. Диктор рассказывает, насколько пантеры находятся под угрозой исчезновения. Леон допивает пиво. Глупый малыш пантеры в конце умирает. И по какой-то чёртовой причине Леон плачет.

***

Превращение настигает его прямо посреди чёртова коридора после очередной идиотской игры против «Флориды», и единственное, что успевает подумать Леон — Scheißendreck, — прежде чем его человеческий разум отключается. Время перескакивает вперёд, куски жизни теряются в этом превращении, и он приходит в себя в безликом офисе, на скучном диване, укрытый пледом. Он голый. Ну конечно он голый. Его одежда не налезла бы на чёртову огромную пантеру. Ткачук смотрит на него наполовину развеселённо, наполовину зачарованно. — Э-э. Ткачук наклоняет голову. Ухмыляется. — Ты знал, что лазерные указки тебя бесят? Смущение врезается в него, как разозлённый защитник на полном ходу, и Леону хочется вцепиться в Ткачука, хочется залезть внутрь собственного тела, найти эту штуку, которая заставляет его превращаться, и выдрать её к чёрту. — Ну ты и мудак. Ткачук поднимает руки в притворной капитуляции, ухмылка никуда не девается. — Эй, это не я. Это Марчи. А ты его с ног сбил. Он кидает Леону одежду, худи и свободные штаны, и Леон смотрит на логотип на ткани. Сжимает губы. — Серьёзно. Ткачук пожимает плечами. — Что было под рукой. Либо это, либо пойдёшь обратно к своей команде голый. Хотя я… не против. Леон почти готов просто пройти через всю чёртову арену голым, лишь бы добраться до раздевалки. Но он понятия не имеет, что происходит; не знает, там ли ещё Коннор или кто-то оставил ему одежду. Может, команда позаботилась, а может, они вообще не знают, что он превратился, и Леон сам по себе. Леон сглатывает. Говорит себе, что это всего лишь худи, всего лишь логотип, это ничего не значит, пока он его носит. Берёт одежду. Давит рычание, когда Ткачук ухмыляется. Всё равно натягивает. Сначала штаны, потом худи, ткань мягкая на коже. Ему чудится запах Ткачука, хотя не должен бы; человеческий нос не настолько чувствителен. — Хм, — говорит Ткачук, явно удивлённый. — А тебе идут эти цвета. Кто бы мог подумать? Леон снова думает, не укусить ли его. Это было бы глупо и недостойно, но, с другой стороны, никакого достоинства уже не осталось, когда на тебе чёртово худи «Флориды». — Обувь? — предлагает Ткачук, протягивая пару шлёпанцев. Леон вздыхает и берёт их. Они ещё секунду смотрят друг на друга, когда Леон уже одет в чёртову одежду Ткачука, с дурацкой пантерой на груди. Странно. — Спасибо за одежду, — выдавливает Леон. Тут же жалеет, потому что Ткачук снова расплывается в улыбке. — Не за что. — Увидимся… наверное. — Леон поднимает руку в каком-то оборванном жесте, который в другой вселенной мог бы сойти за прощальный взмах, и уходит. Он старается не смотреть на своё отражение, выскальзывая из арены.

***

— Он тебе не сказал, да? — спрашивает Коннор по дороге обратно в Эдмонтон; самолёт после всей этой флоридской херни кажется почти уютным. Во Флориде всегда какая-то херня. Вдоль и поперёк всего этого чёртова штата. — Не сказал что? — пауза. — И кто? Коннор фыркает, потом снова становится серьёзным. — Чаки. Леон стонет, трет лицо. — Что он сделал? Коннор скрещивает руки. Закусывает нижнюю губу. — Дело не столько в том, что сделал он, сколько в том, что сделал ты. У Леона холодеет в животе, по коже пробегает озноб. Чёрт. Он спрашивает медленно, осторожно: — Я кого-то ранил? — Неа. — Ладонь Коннора на его плече тёплая и надёжная, словно обещание. — Ты бы никогда. «Ты этого не знаешь», — не говорит Леон. Просто кивает. — Так что случилось? Коннор убирает руку. На мгновение выглядит так, будто совсем не хочет продолжать. — Коннор. Коннор медленно выдыхает, берёт себя в руки и поворачивается к нему. — Знаешь эту странную штуку, которую делают кошки? Когда трутся о чью-то ногу? Леон сглатывает. — Скажи, что я этого не делал. — Ага, нет, я слишком плохо умею тебе врать. Ты, похоже, чуть не стёр Чаки ногу до дыр. Едва его не повалил. Леон закрывает лицо руками. Чувствует, как горят щёки, как скручивает живот. Надеется вопреки всему, и вопреки чёртовой привычке хоккеистов снимать друг друга в самые унизительные моменты. — Блять. В сеть не попадает никакого видео. Леон берёт номер Ткачука у Коннора. Это целая чёртова эпопея.

***

Леон почти ничего не помнит из того, что делает после превращения. В конце концов, мозг пантеры способен понять лишь ограниченное количество вещей. А его человеческий мозг ничуть не лучше справляется с пониманием пантеры внутри него. Иногда ему достаются вспышки. Звуки, запахи, образы. Они длятся недолго и редко имеют смысл. В основном они его тревожат, эти воспоминания о моментах, когда он не был собой, когда не контролировал себя. Сны ничуть не лучше. Ему кажется, что они об охоте: лапы ударяются о землю, пейзаж проносится мимо. Он этого не видит и ему всё равно. Он чувствует только необходимость догнать то, за чем гонится. Он — сплошная цель, и больше ничего. Животный инстинкт и животные задачи, без хоккея и без человеческих сложностей. Только то, что ему нужно, и то, чего он хочет. Иногда Леон думает, что проблема не в снах. Проблема — в пробуждении.

***

«Прости, что домогался тебя, пока был котом», печатает Леон. Удаляет. Пробует: «Похоже, в нашу последнюю встречу я был немного… чересчур активным. Прости за это.» Тоже не нравится. «Я не хотел приставать к твоим ногам.» Удалить, удалить, удалить. Может, ему просто уйти в лес и жить пантерой до конца жизни. Тоже вариант.

***

Телефон вибрирует и ползёт по кухонной столешнице. Поверхность достаточно скользкая, чтобы из этой тряски получилась впечатляющая имитация полтергейста. Леон не узнаёт номер. Всё равно отвечает, нарушая и правила, и собственные привычки. — Я не хотел быть непрофессиональным? — говорит до смешного знакомый голос, выше обычного от недоумения. Леон сам не понимает, когда успел так хорошо запомнить голос Ткачука. — Эм, — начинает он, чувствуя себя глупо. — Откуда у тебя мой номер? Ткачук фыркает, в этом звуке смешались и веселье, и раздражение. — Наверное, оттуда же, откуда у тебя мой. — А. — Угу. Так вот. Возвращаясь к причине моего звонка. Что это вообще было за сообщение, чёрт возьми? Леон вдыхает. Собирается с духом. — Даво рассказал мне про… ну, ты понимаешь. И я не хотел, чтобы всё стало неловким. Он замолкает, ожидая хоть какой-то реакции. — А-а. Леон качает головой. Ну конечно Ткачук отреагирует именно так. — Да. Так что… Он слышит фырканье и едва не сбрасывает вызов. Но Ткачук кашляет и начинает говорить: — Слушай, я знаю, как работает эта штука с превращениями. Ты не особо контролируешь себя. Так что всё нормально. Не переживай из-за какого-то кошачьего неподобающего поведения. Судьи тебя прощают. Эти слова вырывают из Леона смех. Он не успевает его сдержать, и тот прорывается наружу. Ткачук фыркает. — Мне вообще нравятся кошки. Кому не нравится животное, которое может до усрачки напугать тебя, уставившись в тёмный коридор посреди ночи? Леон снова смеётся, на этот раз легче. — Серьёзно, на что они вообще там смотрят? Если разберёшься, дай знать. — Обязательно. — И вообще, я понимаю, что это всё не значит, что я тебе нравлюсь. Ты же не… на самом деле кот. Леон на секунду думает, абсолютно против своей воли: «Может, кот-я знает меня лучше, чем ты думаешь». Он понятия не имеет, откуда взялась эта мысль, не понимает сам себя. Впрочем, он уже давно себя не понимает. Говорит: — Да, ладно. Хорошо. — Пауза. Он сглатывает. — Хорошо, что мы это прояснили. Ткачук фыркает. — Ага. Леон кусает губы. — Ну… — Увидимся ещё? — Да, — отвечает Леон почти с облегчением. — Именно. Он почти уверен, что Ткачук смеётся над ним, когда он завершает звонок.

***

Ткачук начинает слать ему мемы. Кошачьи мемы. Леон говорит себе, что ни один из них не смешной. И не милый. Даже те, от которых он всё-таки хмыкает. И даже тот, который он переслал Коннору. Ему снится, что он идёт многие мили — ровные шаги лап, ровное дыхание, дикая местность тянется вокруг песчаными оттенками. Ему снится кровь, хруст костей под укусом. Снится уже знакомый запах, насмешливый голос и рука, протянутая к нему, но пока не касающаяся.

***

Ткачук получает жёсткий удар в игре против чёртовых «Флэймс» — вот уж ирония. Он поднимается медленно, тело будто ватное, и скатывается со льда рядом с Барковым. На мгновение кажется, что Ткачук останется на скамейке. Но Барков качает головой, наклоняется к нему, лицо напряжено от тревоги. В конце концов Ткачук уходит в тоннель, прочь ото льда, за ним следует сотрудник команды. Штрафа не дают. Толпа гудит так громко, что Леон слышит это даже через трансляцию, микрофоны отлично ловят шум. Клапка спокойно сидит на скамейке «Флэймс», невредимый и равнодушный. Кто-то хлопает его по плечу. И Леон, чёрт возьми, рычит на экран.

***

«Это был довольно жёсткий удар», — пишет он через несколько дней после двух бутылок пива и двух крайне неудачных стопок водки, когда жидкая храбрость превращается в жидкую глупость. В баре шумно и людно, Коннору приходится сильно наклоняться, чтобы спросить, хочет ли он ещё пива. Леон кивает. Осознаёт, что сообщение уже отправлено, и он слишком отвлёкся, чтобы передумать. Чёрт. Он утаскивает стопку Подза и опрокидывает её. Передёргивается. Телефон вибрирует некоторое время спустя, и Леон просто знает, что это Ткачук. Он допивает пиво, прежде чем открыть сообщение. «Бывало и хуже.» Леон фыркает. Отвечает эмодзи с поднятым большим пальцем. Думает: «Всё равно отстой, потому что это были они.» «В следующий раз ты его достанешь.» В ответ приходит такой же эмодзи и ухмыляющийся кот. Идиот. Он понятия не имеет, откуда взялась эта тёплая нотка в мысли, но очень хотел бы вернуть её отправителю, пожалуйста и спасибо. Экран загорается новым сообщением от Ткачука. «История с джамботроном правда была тупой.» Леон вдыхает. Выдыхает. Снова вспоминает тот идиотский момент, как паршиво он себя тогда чувствовал. Удивляется, зачем Ткачук снова поднимает эту тему. Он не спрашивает. «Ага», — отправляет в ответ. «Саша отговорил пиар команду от ещё одного поста. Они сейчас не в лучшей форме.» Леон смотрит на эти слова, в животе тяжелеет. Убирает телефон и заказывает ещё пива. Утром он отправляет Баркову короткое сообщение с благодарностью за то, что тот вмешался. В ответ получает растерянный эмодзи. «Это был не я. Это был Чаки.» Ага, думает Леон. Вот оно что. На самом деле, ни черта это не объясняет.

***

«Ты знал, что пантеры могут прыгать метров на пять?» — пишет ему Мэттью. Леон моргает. Хмурится. «Теперь знаю.» Мэттью отвечает россыпью смеющихся эмодзи. «Скажи Коннору, чтобы в следующий раз, когда превратишься, он достал рулетку.»

***

«Классный хет-трик», — пишет Мэттью. «Классная коллекция штрафов», — отвечает Леон. Почти жалеет. «Ооо, котёнок решил, что он теперь большая злая пантера.» Леон подумывает его заблокировать. Вместо этого отправляет картинку зевающей пантеры.

***

Сообщения между ними копятся: шутки, мемы, подколы. Имя Мэттью всё время на его экране, рядом с Коннором и остальной командой. Это странно, неожиданно, и половину времени Леон не понимает, что ему делать с Мэттью. И с самим собой. Но он не прекращает. Мэттью тоже.

***

Коннор фотографирует Леона спящим во время превращения. Он весь свернулся клубком, нос уткнут под лапу, черты мягкие. Пантера в покое, и Леон не совсем узнаёт себя в этой спящей форме. Ему хочется. Хочется помнить, каково это было. Леон отправляет фото Ткачуку и сам не знает зачем. Он проверяет телефон снова и снова, как какой-нибудь влюблённый подросток. Чувствует себя глупо и по-идиотски и старается игнорировать взгляды Коннора. На тренировке он спотыкается на ровном месте. Несколько раз попадает в перекладину, ещё пару раз вообще мимо ворот. Сбегает со льда так быстро, как может, и пытается утопиться под душем. Безуспешно. Потом слишком долго ждёт Коннора, потому что утром они приехали вместе, а вызывать такси Леону не хочется. Когда экран телефона загорается новым сообщением, тот выскальзывает из руки и глухо падает на пол. Леон ругается. Поднимает его и глубоко вдыхает, прежде чем разблокировать. Мэттью прислал всего одно слово. «Awwww.» Леона бросает в жар. Внутри будто вспархивает стая бабочек. Он такой идиот. И дурак. Идиот и дурак. Что и объясняет, почему он отправляет чёртово сердечко. В следующий раз, когда они будут играть против «Флориды», ему бы лучше оказаться вне заявки «по состоянию здоровья».

***

Для оборотней проводят семинары и тренинги. Чёртовы онлайн-курсы. Леон избегает их всеми силами. А вот от командных диетологов ему не отвертеться. И этот просто обожает подробно обсуждать, что означает превращение для дурацкой диеты Леона. Во всех деталях. С графиками и диаграммами. Протеин, который Леон должен добавлять в свой завтрак. Он отвратительный. — На вкус как чёртово мыло, — говорит он Коннору, уныло ковыряя завтрак, который раньше был вполне нормальным. Коннор фыркает. — Я в курсе. Ты уже говорил. Пять раз. — Ну потому что так и есть. Он знает, что звучит как нытик. Плевать. — Хочешь попробовать? Коннор приподнимает бровь. — Я не собираюсь дегустировать твои странные пантерьи замашки. Возможно, разумное решение. Леон снова тыкает еду вилкой. Коннор вздыхает. — Если мне приходится жить в мире, где существует кетчуп, ты можешь пережить немного протеина. Леон отрывает взгляд от тарелки и смотрит на одного из своих лучших друзей во всём чёртовом мире. Своего капитана. Напарника по пробежкам. Свою подушку во время бесконечных перелётов через континент. — Поскользнись на кетчупе, Даво.

***

От Мэттью приходит новое сообщение, и Леон игнорирует все остальные активные чаты, чтобы прочитать именно его. «Ты когда-нибудь пытался превратиться специально?» Всего лишь ряд слов, всего лишь буквы, но внутри у Леона всё напрягается. Он моргает. Слова никуда не делись, всё так же смотрят на него с экрана. Леон глубоко вдыхает, прежде чем ответить. «Неа.» Ответ Мэттью приходит через несколько секунд. «Почему? Боишься?» Леон продолжает смотреть на вопросы. Медленно печатает: «Может быть.» Он понятия не имеет, почему только что признался в этом Мэттью, не понимает собственной откровенности. «:(» — Ага, — говорит Леон себе под нос. — Именно. Отправляет эмодзи с пожатием плеч. Мэттью отвечает гифкой с котом, сталкивающим вещи со стола. «Ты и вратари.» Над этим легко рассмеяться. «Тут неподалёку есть один приют», — пишет Мэттью за несколько дней до следующей игры во Флориде. — «Для раненых пантер.» Леон хмурится и ждёт ещё сообщения, какого-нибудь объяснения. Через некоторое время сдаётся. «Это… мило?» Мэттью снова присылает странный смеющийся кото-эмодзи. Леон вздыхает. «Я просто подумал, тебе было бы круто туда съездить. Привлечь к ним внимание. Мы с Сашей могли бы присоединиться. Можно было бы устроить целое мероприятие.» Целое мероприятие. Леон моргает. Вспоминает того глупого детёныша пантеры из документалки, который погиб. «Ладно, почему бы и нет?»

***

Над ними раскинулось ярко-синее флоридское небо, усыпанное маленькими облаками, когда они подъезжают к приюту. День, судя по всему, прекрасный. Леону хочется блевать. — А если я им не понравлюсь? — выдавливает он, глядя на ворота. Голос дрожит. Коннор приподнимает бровь. — Пантерам? — Да, — отвечает Леон и чувствует себя идиотом. — Эм… Не думаю, что пантеры способны кого-то особенно любить или не любить. Леон хмурится. Это не то, что ты думаешь о своей собаке. — Драт! Он оборачивается и сталкивается лицом к лицу с до чёрта довольным Мэттью Ткачуком, шагающим к ним, с Барковым следом. Леон улыбается ещё до того, как успевает это осознать — широко и автоматически. Мэттью улыбается в ответ. — Вы пришли. — Ну да, я же сказал, что придём, — отвечает Леон. Мэттью всё ещё улыбается. — Да, сказал. Краем глаза Леон видит, как Барков приподнимает бровь в сторону Коннора. Леон понимает. Это странно. Мэттью, похоже, либо не замечает, либо ему всё равно, потому что он хватает Леона за локоть и тянет к приюту. И Леон просто идёт за ним. Через минуту их поглощают сотрудники и их команды соцсетей — рукопожатия, приветствия, «Спасибо, что пришли». Леон много кивает. Слушает объяснения вполуха, слова проходят мимо. Потому что он чувствует их. Что-то странное и знакомое требует внимания, сердце бьётся о рёбра, мышцы напряжены. Он сглатывает, переминается с ноги на ногу. Засовывает руки в карманы. Снова вытаскивает. Впивается пальцами в ладони. — Драт. Леон вздрагивает. — Драйсайтл. Мэттью спокойный и рассудительный, и Леон поворачивается к нему. Улыбается. — Я в порядке. — Ага. Леон слегка пожимает плечами. Игнорирует желание боднуть его лбом, как будто они на льду и играют за одну команду. После ещё пары объяснений сотрудники отпускают их осматривать территорию. Леон не хочет, но Мэттью тянет его за собой. Они проходят мимо пустых вольеров, мимо вольеров, которые кажутся пустыми, но не пусты, мимо табличек с историями невидимых обитателей. Сбит машиной, подстрелен из пневматики, пострадал от чего-то, что сотрудники так и не определили. Леон сглатывает, во рту пересохло. — Люди — отстой, — бормочет Мэттью. Леон кивает. Ещё один вольер, и Леон останавливается. Смотрит. Видит движение. Мэттью подходит ближе. Леон следует. Снова. — Почему ты боишься превращаться? — спрашивает Мэттью. Леон замирает. — В смысле, ты же становишься одним из них. — Мэттью указывает на пантеру. Табличка говорит, что её скоро выпустят обратно в дикую природу. — По-моему, это довольно круто. Леон пожимает плечами. — Наверное. Он думает, что мог бы соврать, сказать, что не боится. Что это просто неудобство — превратиться в животное и очнуться голым бог знает где. Половина этого даже правда. Но вместо этого он подходит ближе к решётке и смотрит на пантеру сквозь сетку. Пантера его игнорирует. — Я просто… не я. Мэттью фыркает. — Ну да. Обычно ты без лап и шерсти. Леон трёт руки, впивается пальцами в локоть. Смотрит на пантеру. — Да. Ему кажется, что Мэттью смотрит на него, но он не уверен, он не может сейчас посмотреть на Мэттью. Не хочет видеть выражение его лица. — Ты каждый раз возвращаешься обратно, — наконец говорит Мэттью. Леон заставляет себя пожать плечами. — Конечно. Мэттью тыкает его в плечо неожиданно мягко. — Для этого вообще-то есть семинары. — Ага. Мэттью слегка кивает, закусывая губу. — У тебя получится. Леон пытается улыбнуться. Получается гримаса. Мэттью приподнимает бровь. — Всё у тебя всегда сложно. И вдруг он толкает Леона плечом, всей массой наваливаясь на него. Леон лишь слегка пошатывается, удержав равновесие. — Эй! Игра ещё не началась! — в голосе притворное возмущение, и Леон ухмыляется, когда Мэттью отскакивает. — Пфф! Ещё один толчок, Мэттью прижимает его к стене, ловкими пальцами щекочет через футболку, тычет в бок, пытается снова провести силовой приём. Этого достаточно, чтобы вырвать из Леона беспомощный смех. Достаточно, чтобы наконец разрядить обстановку, он чувствует себя лёгким, тёплым, спокойным. — Ну ты и заноза. Мэттью фыркает, всё ещё пытаясь найти новое место, куда его ткнуть. — Клянусь, я тебе руку откушу. Смех между ними, Леон пытается перехватить инициативу. Но Мэттью всегда был вертлявым, выскальзывая из захвата на льду. Сейчас не сильно иначе. Мэттью — тёплый, извивающийся, хихикающий и тыкающий его. — Одни пустые угрозы в последнее время. Наконец Леон хватает его и буквально поднимает над землёй, крепко обхватив за торс. — Ага, ага, посмотрим завтра. Камни и листья под ногами, Леон спотыкается. Врезается в стену вместе с Мэттью. Потом один неловкий шаг, Мэттью пяткой задевает его голень, и они оба оказываются на земле. Смотрят друг на друга. — Ну, — наконец говорит Мэттью. — Это было неловко. Ничего нового, думает Леон. — Ну и ладно, — говорит он и улыбается в ответ на смех Мэттью. Через несколько часов, когда они уезжают, Мэттью обнимает его на прощание.

***

На этот раз на джамботроне нет никакой ИИ-мерзости, только статистика, повторы и реклама. Почти обычная игра. Но Леон чувствует взгляд Мэттью на себе каждый раз, когда выходит на лёд. Это ощущается иначе, чем раньше, другое внимание, другой фокус. — Хватит пялиться, — говорит ему Коннор на скамейке. — Я не пялюсь. Коннор фыркает. Во время вбрасывания Леон ловит взгляд Мэттью. Получает ухмылку и подмигивание. Сразу после сброса шайбы проводит силовой приём и мчится к воротам, а Мэттью прямо за ним. Несколько столкновений, одна шайба мимо, успешное меньшинство, и Леон забивает. Через двадцать секунд очередь Мэттью. Это весело. И выиграть матч — тоже.

***

У них есть лишний день во Флориде после игры, редкая передышка вдали от дома. Коннор уехал с парнями, занимаясь тем видом «осмотра достопримечательностей», который только профессиональные спортсмены считают осмотром достопримечательностей. Леон же каким-то образом оказался на заднем дворе у Мэттью. В холодильнике рядом с их креслами — пиво, чёрт возьми, немецкое пиво, и Леон до сих пор не может это переварить. Есть и еда, что-то удивительно полезное, что Мэттью приготовил, пока Леон подавал ему овощи и прочее. Он даже сумел нарезать пару помидоров, не превратив их в кашу. Мэттью сказал, что гордится им. Леон назвал его идиотом. Но теперь он сыт, есть пиво и закуски, а погода куда приятнее, чем в Эдмонтоне. Леон вздыхает. Ловит ухмылку Мэттью. — Что? — Погода получше, чем в вашем канадском аду, да? — Отвали. Ухмылка становится шире, и на мгновение Леон думает найти что-нибудь, чем можно в него кинуть. Вместо этого он усмехается и пожимает плечами. — Хорошо тут. — Ага. Мэттью протягивает бутылку. Леон чокается своей. — Ты скучаешь по Калгари? Мэттью пожимает плечами. — По ребятам — да. Но вот по «отмораживанию яиц» и всей этой «хоккей в чёртовой Канаде» не особо. И у меня тут два Кубка, так что… — С «Флэймс» ты бы их не выиграл. — Придурок. Леон тихо смеётся. Откидывается назад и закрывает глаза — за веками пляшут светлые пятна, тепло разливается по коже и дальше по телу. И на несколько рассыпавшихся секунд он чувствует, как та штука внутри него поднимает голову. Леону это не мешает. Впервые. Может, дело в солнце на плечах. Или в том расслаблении после хорошей победы. А может, в Мэттью. Этот момент ощущается новым — это желание. То, что внутри Леона, столько раз прорывалось наружу и оставляло его бездумным. Но сейчас иначе. Прямо здесь, с Мэттью, солнцем и пивом, нагревающимся в руке, — иначе. Похоже на мгновения перед превращением, но яснее, чётче. Осознанно. И это его не пугает. — Какой высоты у тебя забор? Мэттью поднимает бровь. — Эм… Честно, не знаю. А что? Леон разводит руками. — Пятнадцать футов. Мэттью хмурится, смотрит на него. Медленно, через несколько секунд, начинает улыбаться. — Хочешь? — Зависит от твоего забора, — отвечает Леон, и это звучит глупо, слишком легко и абсолютно правильно. Мэттью ухмыляется. — Думаю, достаточно высокий. Леон смотрит на забор. Поджимает губы. — Эм. — Ладно, может, и нет. Но вряд ли ты убежишь и попытаешься съесть аллигатора. Леон вздрагивает. — Тут есть аллигаторы? Мэттью уже открыто смеётся. — Нет. Обещаю. Леон глубоко вдыхает. Наполняет лёгкие воздухом. Потягивается. Смотрит на небо, считает облака. Наверное, хороший день, чтобы коту побыть на улице. — Ладно. — Серьёзно? — лицо Мэттью в этот момент такое открытое, в нём и удивление, и восторг. Леону нравится, как это выглядит. — Серьёзно. Мэттью вскакивает и потирает руки. — Это будет так круто. Леон фыркает. — Только не доставай лазерную указку. — Не буду. Леон делает ещё один глубокий вдох. Смотрит на бассейн и забор. На Мэттью. — Просто… будь осторожен? Мэттью кивает. Размахивает пакетом чипсов. — Приманка. Леон смеётся, беспомощно и тепло, и сам не понимает, когда это чувство в нём появилось. Когда Мэттью стал тем, с кем ему хочется сделать это. А ему хочется. Он стягивает футболку. Краснеет, когда Мэттью свистит. — Отвали, у меня нет запасной одежды. Мэттью играет бровями. — Ну, я не против. И Леон думает: «Я знаю», — и наклоняется, снимая штаны. Остаётся в одном белье под взглядом Мэттью. — Я вообще не знаю, получится ли. Он не хочет думать о том, что не получится; не хочет думать о превращении, которое не будет его, даже если он этого хочет. Мэттью кивает. — Но ты уже наполовину раздет. Можно и попробовать. Леон фыркает. Показывает ему средний палец. — В общем… я просто… Мэттью ухмыляется (глупо и по-дурацки), показывает большой палец вверх. Леон стонет. И отпускает себя.

***

Мягкая земля под лапами, лёгкий ветер в шерсти. Крошечные брызги воды, он бьёт лапой, пытаясь поймать капли. Рядом какой-то звук, радостный и лёгкий, и та часть его, которая человеческая, которая обычно держит всё под контролем, думает: смех — и он почти понимает, что это значит. Запах кого-то знакомого. Кого-то, кто ему нравится.

***

Леон просыпается с затёкшей шеей и замёрзшей ногой. Он лежит на земле, туман после превращения медленно рассеивается. Чья-то рука перебирает его волосы — тёплая и осторожная. И Леону это нравится. Нравится уверенность, нравится это спокойствие и неподвижность, момент вне времени, который каким-то образом достался ему. Он подаётся навстречу прикосновению, прежде чем успевает об этом подумать. — Эй, котик. Леон рычит. Так тихо, что это почти мурлыканье. Леон слышит, как Мэттью тихо смеётся. Поворачивает голову и придвигается ещё ближе к его теплу. Чувствует, как Мэттью легко чешет ему шею. Леон вздыхает. Да и ладно. Он всё ещё может укусить Мэттью завтра.