Maybe

      Днём солнце было ярким, белым, облизывало лучами всего целиком с макушки до пят, но уже вечером, когда начало укладываться под горизонт, оно приобретает нежный, почти розовый оттенок. Печёт уже не так сильно, но греет по-прежнему мягко и обволакивающе. Вишня только-только распустилась, пуская по ветру свои розовые лепестки, а пение птиц раздаётся всё чаще и звонче. Воздух прогревается, отдаёт горячим асфальтом и чуть влажной землёй.       Минхо сидит на подоконнике в своей кухне, прислонившись к прохладному стеклу и смотря куда-то сквозь всё материальное. До его мозга не доходят сигналы с глаз, которые видят зеленеющую траву и смеющихся людей. Честно говоря, до него не доходит и прозрачное заляпанное стекло, которого он касается кончиками ресниц.       Одна нога согнута и упирается коленом в окно, а вторая – безвольно свисает с подоконника, перекинутая через голеностоп первой. Уже затекло, кстати. Но как-то не доходит. А руки просто валяются где-то там же, в ногах.       – Твою мать, – тихо шикает Джисон, когда мякоть помидора вытекает из нарезанной дольки на разделочную доску. Минхо даже не реагирует. – Хён, он меня бесит, всё время делится на кожуру и мякоть эту склизкую. Он может, типа, цельным оставаться? Что за фигня, блять.       Минхо медленно поворачивает голову в его сторону, не отнимая её от стекла, и просто смотрит. А что говорить? Слова не то, что на языке не удерживаются, они не формируется даже на стадии зачатка. Даже буквы ни одной нет, чтобы начать слово. Может быть, что-то сказать и хочется, но тупо нечего. Поэтому Минхо продолжает наблюдать за вознёй Джисона, который решил то ли салат нарезать, то ли что-то потушить – Минхо не особо вникал – и занял всю кухню.       Идея, конечно, такая себе – это понятно даже сейчас, когда думать не думается – но Минхо давно не притрагивался к посуде и продуктам и делать этого не хочет, а организм вроде как даёт знать, что он кровь и плоть, у которых есть мирские нужды, так что ничего не остаётся, кроме как позволить Джисону хозяйничать там, где ему хозяйничать лучше не стоит. Но, может быть, он неплохо справиться. А может быть, придётся менять всю кухню сразу.       Хотя денег на это сейчас нет. Как и на остальное.       С этими мыслями он отворачивается обратно, задевая кончиком носа слегка запотевающее от дыхания стекло, и подставляет лицо под лучи заходящего солнца. Оно похоже на спелый абрикос, повисший в небе. Должно быть сладко, наверно.       А внутри кисло. Настолько, что даже морщиться нет сил.       Как и на то, чтобы взять в руки палочки.       Джисон поставил перед Минхо на стол тарелку с овощным салатом (он так назвал разбежавшиеся помидоры, разного размера и формы куски огурца и нарезанный чеснок. типа реально просто нарезанный кругляшками чеснок) и тарелку рамёна из круглосутки у дома. Пахнет вкусно, выглядит сносно, живот отзывчиво урчит. Но рука никак не хочет подниматься. Минхо упирается взглядом в пар из-под лапши, в рыжие круги жира в бульоне, в аккуратно (ну ладно, Джисон пытался) разложенные ломтики ветчины поверх рамёна.       Он видит всё это, но перед ним всплывают лишь миллионы вопросов о том, что делать дальше и как теперь жить, где искать работу, куда присобачить этот несчастный диплом, на который он убил кучу своего времени и который вот недавно защитил, как строить свою жизнь вообще. Сейчас он не более чем бесполезный навигатор без конечной цели, который застрял посреди маршрута, а указатель вертится-крутится, но никак не может найти нужный путь.       Смерть любимой кошки – вишенка на этом протухшем торте.       – Хён.       Минхо даже не дёргается. Он поднимает голову, заглядывая в глаза Джисону. Только сейчас он чувствует тепло на тыльной стороне своей ладони и видит, как кончики чужих пальцев лежат на собственной коже. Не заметил, когда тот успел коснуться его.       – М? – немного заторможено отзывается Минхо. Джисон поджимает губы.       – Поешь, пожалуйста. Я понимаю, что я тот ещё кулинар, но тебе нужно поесть, хорошо? Вот, – он берёт его палочки, стучит ими по столу, выравнивая, и вкладывает их в руку Минхо. Очень неудобно, расставляет вообще не те пальцы, но заботливо загибает каждый и мягко удерживает кисть и ладонь. – Подвигай ими, – и выжидающе смотрит.       – Джисон… – Минхо хочет слабо возразить, но его перебивают.       – Я серьёзно, хён. Подвигай.       Минхо вздыхает и нехотя, но разгибает указательный и средний пальцы, чтобы с их помощью постучать одной полочкой о другую. Медленно и некрепко.       – Молодец. А теперь подхвати ими лапшу и положи её себе в рот.       Если бы Минхо мог, он бы закатил глаза или рассмеялся, но почему-то совсем не хочется ни того, ни другого. Это трудно – вот так взять и поднести палочки к тарелке. И, оказывается, Джисон это понимает. И не напирает. Удивительно, какое терпение он проявляет, нянчась с Минхо последние несколько дней, хотя по натуре своей с шилом в жопе.       Тыквенный свет солнца отпечатывается на лице Минхо и залезает прямо на глаз. Из окна, который минутами ранее приоткрыл Джисон, поддувает прохладный ветер и ерошится в отросших волосах. Минхо с титаническим усилием делает так, как сказал Джисон, и не дует на лапшу, потому что та уже не пускает пар, но всё ещё тёплая, даже слегка горячая. Может быть, вкус и насыщенный, но он теряется внутри – сигнал о нём не успевает дойти до мозга, его перехватывает тревога о будущем, которая непрерывным звоном наковальни где-то на фоне постоянно стучит и раздражает сознание.       Лапша жуётся, перетирается, размякает во рту, проглатывается. Вкус почти не обрабатывается, но зато желудок больше не негодует так сильно. Насыщение приходит так же медленно, как Минхо орудует приборами, находясь не в этом мире. В том, где он находится, вопросы жужжат у уха, залезают в ноздри и колют глаза, надоедают, мельтешат, там эта бесполезная книжка под названием “диплом” хлопает прямо перед его лицом, да так громко, что начинают болеть уши и голова, там он безработный и бесполезный член общества, а ещё потерял одну из самых дорогих частей себя – свою кошку Кью.       Сейчас он ощущает себя так, будто в его груди остались одни тлеющие угли, которые обжигают своими искрами и снимают заживо кожу. Он бы мог заплакать от этого ощущения, но своё он выплакал ещё пару дней назад, когда выполнял почти всю похоронную процессию и своими руками укладывал кошачье тело для кремации. И после этого тоже.       Джисон тогда терпеливо подставлял плечо, которое насквозь пропиталось чужими слезами и соплями, и мягко гладил по голове, не говоря ни слова. Он был тёплым. Он был рядом.       И сейчас тоже. Сейчас он чуть ли не с ложки закидывает салат в рот Минхо и вытирает сок, который льётся с овощей, с его губ. Должно быть стыдно или смущающе, но сейчас вообще не до этого.       Минхо, дожевав тонкий кусок чеснока, поворачивается в сторону Джисона, который подсел к нему чуть ли не вплотную и перемешивает подобие салата. На его лице нет раздражения, гнева, усталости, отвращения или чего-то подобного. Не то чтобы Минхо сейчас способен распознать чужие эмоции – ему бы со своими разобраться. Просто лицо у Джисона обычно явное. На нём всё написано.       И сейчас на нём написано спокойствие.       – Джисон, – тихо зовёт его Минхо.       Джисон вскидывает брови и следом голову, показывая заинтересованность.       – Что-то хотел, хён? Принести что-нибудь? Воды? Сладостей?       Минхо машет головой, откладывая палочки.       – Пойдём ляжем.       Джисон открывает рот, видимо, чтобы возразить, потому что тарелка с рамёном опустела только наполовину, а про салат вообще можно ничего не говорить, но в итоге захлопывает его, поджимает губы, выдавливает улыбку и кивает. Никто не убирает посуду – это проблемы будущих их.       Минхо ложится у окна, свернувшись калачиком на розовом пледе, а следом укладывается Джисон, который до этого включил прикроватную лампу с тёплым светом. Он обнимает Минхо со спины и захватывает его в плен из своих конечностей. Минхо чувствует, как широко и медленно вздымается грудь Джисона, а сверху давит рука. Комфортно.       Он поднимает глаза на окно. Через него мягко светит луна. Ночь сегодня настолько ясная, что даже видно пару звёздочек, хотя они всё ещё находятся на небосводе большого города. Их же много там, за всем светом от цивилизации. Они мерцают и переливаются, рождаются и умирают. Но спустя миллионы лет, а не двадцать.       – Почему она умерла, – шепчет Минхо, проглатывая всхлип. Ему совсем не хочется сейчас плакать, он же всё уже выплакал, но почему-то слёзы так и норовят снова разодрать его горло.       – Никто не может остановить время, хён. Рано или поздно это бы случилось, – голос Джисона переливается у затылка тишиной и мягкостью. Он создаёт вокруг кокон, в котором безопасно и не страшны никакие беды. Но это всегда было и будет иллюзией. В мире Минхо этот кокон сейчас лишь белый шум где-то на фоне жужжания многочисленных вопросов.       – Я думал, это случится позже.       – Может быть, могло. А могло и раньше.       – Но она была со мной почти всю жизнь. Она росла со мной, она- – Минхо не может подавить шмыгание и первую слезу за эти два дня. Его горло сдавливает гаррота, царапая его изнутри. Пальцы сводит, он сжимается сильнее. Это так несправедливо.       – И она прожила свою лучшую жизнь, хён. Вместе с тобой, – Джисон прижимается к его спине теснее и находит его пальцы. Он обхватывает их и потирает, утыкаясь носом затылок. Утешает.       – Я хочу к ней, – шепчет Минхо так слабо, что Джисону едва удаётся распознать его слова.       Он замирает, медленно отрываясь от чужой шеи. Смотрит на сотрясающиеся плечи, чувствует сжимающие его пальцы и ощущает, как в его груди разрастается ноющая боль. За самого родного для себя человека и за то, что он говорит такие вещи. Вещи, которые предполагают желание уйти из этого мира. Сбежать.       Но он его не отпустит.       – Минхо, – начинает Джисон сдавленным голосом, который вот-вот – и попадётся во власть слёз. Но сейчас нужны не они. Где-то на небе падает звезда. – Помнишь Мистера Сузо? Тогда ты тоже переживал его потерю. Ты уже проходил через это и ты смог. И сейчас сможешь. Ты уже справляешься.       Минхо хлюпает носом.       – Не ври. Ты говоришь, что я справляюсь, но мне вообще не становится лучше. Мне лишь… более горько. Я… Я больше не могу так, – на последних слов голос надламывается и переходит на шёпот.       Джисон знает, что его горечь не только из-за потери кошки. Последние месяцы в целом были наполнены стрессом, предзащитой, экзаменами, защитой, отказами по работе (иногда очень грубыми), потерей рутины и стабильности, когда ты знал, что завтра на пары, после них ты будешь дописывать диплом, потом нужно приготовить поесть, лечь спать и так по кругу.       Всё это отягощается тем, что специальность, на которую учился Минхо, ему совсем не нравилась. Ни тогда, ни сейчас. И поэтому работу – нормальную – он может искать только в смежных областях. Для того, чтобы учиться там, где ему нравится, ему нужны деньги. Чтобы были деньги, нужна работа. Чтобы найти работу, нужен или опыт или желание углубляться в профессию, но у Минхо нет ни того, ни другого. Если он хочет работать там, где ему нравится, ему нужно получить образование по той специальности, которая ему нравится. Круг замыкается.       Это не учитывая бытовые нужды.       Тревога настолько сильно выдолбила молотом Минхо, что он просто выключился с перерывами на поплакать. Смерть кошки – лишь последний гвоздь в крышку гроба и повод сойти с рельс. Хотя не то чтобы эти рельсы вообще были. В конце концов, он не знает, куда ему идти ещё с подросткового возраста, когда родители сами решили всё за него. Его жизнь ему никогда не принадлежала. Никто не учил его самостоятельности.       Поэтому сейчас, понимает Джисон, Минхо не только горюет по своему любимому питомцу или хочет уйти к нему, но и просто хочет, чтобы это всё закончилось. Это давление и этот стресс. Эта пустыня без воды и оазисов.       – Разве… Разве ты не хочешь посмотреть на то, как это всё горит? Своими глазами? – шепчет Джисон. Он никогда не сможет подобрать слова утешения, он в этом ужасен. В этом с Минхо они очень похожи. Но он может сделать это в своём стиле.       Минхо замирает и шмыгает носом.       – О чём ты? – он хрипло спрашивает.       – Я имею в виду… Хён, все эти проблемы… Вся эта херня, что сейчас навалилась на тебя. Разве ты бы не хотел своими глазами увидеть то, как это всё сгорает? Может, огонь будет красивым. Разве тебе не будет приятно, когда будут мучиться они, а не ты, м?       – Я… Я не знаю. Может быть. Или да, – Минхо шепчет куда-то в уголок подушки, пока на его щеках незаметно мерцает звёздный блеск, преломляющийся в дорожках от слёз. Тихий ветер из приоткрытого окна у кровати слизывает это мерцание.       – Тогда тебе придётся остаться, – прижимает его к себе сильнее Джисон. – Ты не сможешь этого увидеть, если уйдёшь. Останься, хён. Может быть, огонь будет красивым. Дров ещё подкинешь.       Может быть, сгорит и сам Минхо. Но никто не может знать наверняка, что будет завтра.       А завтра Минхо просыпается из-за яркого солнца, что щипает за веки и высушивает щёки от слёз, стягивая кожу. Внутри всё те же угли, но искр от них немного меньше. Да и кожа, кажется, наконец отдыхает. Может быть, скоро начнёт покрываться рубцами и заживёт.       Минхо чувствует, как сухо у него во рту и как слипаются глаза. Наверно, у него сейчас очень опухшее лицо. Из приоткрытого окна доносится трель птиц и шум проезжающих машин. Небо ясное, с парой пушистых облаков.       Легче не стало, но, по крайней мере, у него появился первый импульс за последний месяц – попить воды и умыть лицо. Первое осознанное и не только физиологическое желание. Он мягко выпутывается из рук и ног Джисона, который вытягивает во сне губы в трубочку и надувает щёки. Минхо смахивает прядь с его глаза и приспускает жалюзи, чтобы солнце не светило на спящего. Впервые за месяц он побеспокоился за другого.       Минхо тихо шаркает по полу и чувствует на стопах частички, впивающиеся в кожу. Давно в этой квартире нормально не убирались. Наверно, пора. Умыв лицо холодной водой и от души высмаркавшись, он идёт на кухню. Замечает тарелки с разбухшим рамёном и почти жидким салатом. Надо убрать.       К тому моменту, как просыпается Джисон и с испуганными глазами забегает на кухню, последняя тарелка ставится на сушилку. Минхо вытирает руки и поворачивается на него.       – Хён, ты в порядке? – низко хрипит Джисон и пугается сам себя. Он откашливается.       – Э, ну…       Минхо замечает, как Джисон выдыхает. Облегчённо. Чего это он?       – Я приготовлю нам завтрак, хочешь чего-нибудь? – Джисон открывает холодильник, чтобы увидеть очень узкий набор продуктов, пока Минхо стоит у раковины и хлопает глазами.       – Джисон.       – М?       – Что мне теперь делать?       Джисон поворачивается и удивлённо смотрит на своего хёна, который мнёт край своей футболки и смотрит такими побитым котёнок, что его прямо сейчас хочется засунуть к себе в кармашек и держать там от всего горящего мира.       Но люди не помещаются в кармашек.       – Хён…       – Ты сказал мне остаться, но я… Я не знаю, что мне делать дальше. Куда мне двигаться? Куда я должен был идти изначально? Я так устал, Джисон, я не понимаю. Ничего.       Джисон оставляет несчастный холодильник и обнимает Минхо, сжимает руками почти до треска. Он не отпустит его и уж точно не оставит одного на пепелище.       – Не знаю, хён, я не знаю. Никто не знает.       Минхо хватается за его спину как за единственное, что держит его сейчас от истерики.       – Но, знаешь… – продолжает тихо Джисон, поглаживая его по волосам. – Все мы живём в одном мире, все мы через него проходим, но при этом никто не знает, куда. Ни у кого нет пункта назначения. Никто не знает, куда нас приведёт этот мир и что нас ждёт дальше. Может быть, красивый оазис, а может, лишь сверкающие пески. Забавно, да? Но в этом и прелесть, не думаешь? Идти через весь мир и наслаждаться его красотой, познавать его. Не ждать конца, а быть в нём.       – Это не красивый мир, – бурчит Минхо в плечо Джисона.       – Как же? – комично преувеличенно удивляется Джисон. – В нём столько всего прекрасного.       – Например?       – Я.       Минхо пускает короткий смешок и шлёпает Джисона по лопатке. Слабо, почти гладит. Но это первая улыбка, которая расцветает на его губах за этот месяц. Джисон не может отказать себе в том, чтобы посмотреть на неё. Он захватывает лицо Минхо в свои ладони.       – Никто не может знать, что будет завтра, как может измениться красивое небо над головой, что станет с этим миром. Даже если всему настанет конец, разве ты не хочешь это увидеть? Я вот хочу. Давай вместе, м?       Минхо коротко кивает и шмыгает носом. Его глаза слегка покраснели, но огромный поток слёз за этим не следует. Джисон прислоняется своим лбом к его.       – Ты сможешь это вынести, хён. Я видел твои шрамы и поэтому знаю, что ты сильный. Нежный, но сильный. А я буду рядом, хорошо?       – Хорошо, – шепчет Минхо и прикрывает глаза, чтобы позволить последней слезе скатиться по пальцам Джисона.       Может быть, небо над головой завтра рухнет. Может быть, на месте старой жизни останется лишь пепел. А может быть, птицы продолжат свои весенние песни, а дождь, что начнётся с закатом, будет самым тёплым и мягким за последний год.       Этого не знает Джисон, этого не знает Минхо. Зато он знает, что его жужжащие вопросы, хлопающий перед носом диплом, ярлык бесполезного члена общества и скорбь от потери со временем сгорят в ярком пламени, а Минхо будет смотреть на это, стоя рука об руку с тем, кто в своё время был рядом с ним в этой самой сухой пустыне.       А огонь и правда окажется красивым. Может быть, не зря он остался.