XY: в пределах нормы

      Отец Олег никогда не повышал голос. Даже когда маленький Петя, которому едва исполнилось шесть, рассыпал по полу целую миску черники, которую мама собирала два часа в пригородном лесу, — отец только вздохнул, опустился на корточки и сказал спокойно: — Сынок, черника любит тишину и терпение. Давай-ка вместе соберем.       Петя запомнил это на всю жизнь: черника любит тишину и терпение. Как и многое другое в этом мире. Как правда, которую ему предстояло узнать о себе самом.       Он родился 11 апреля 2002 года в Санкт-Петербурге, и первые минуты его жизни были самыми обычными — насколько вообще может быть обычным появление нового человека на свет. Акушерка приняла ребенка, взвесила, измерила рост и только потом, при более тщательном осмотре, нахмурилась и вышла в коридор к ожидающему отцу.       Отец Олег ждал в белом халате поверх рясы — его пустили в роддом как священника, который пришел крестить тяжелого младенца в соседней палате, но он задержался у дверей, потому что его собственный сын решил появиться на три недели раньше срока. — Олег Леонидович, — акушерка говорила тихо, почти шепотом. — С ребенком… все в порядке. Здоров, доношен. Но есть одна особенность. Отец Олег сцепил пальцы в замок, готовясь к самому страшному. В его практике хватало и тяжелых болезней, и родовых травм, и всего, что только может случиться с человеком в первые минуты жизни. — Какая? — Половые признаки… нетипичные. У ребенка женские наружные половые органы. Полностью сформированные, без каких-либо признаков мужских. Но при этом в анализе крови — мужской кариотип. XY хромосомы. Такое состояние называется «синдром полной нечувствительности к андрогенам» или другие варианты 46, XY DSD. Это не патология, а вариант нормы. Просто редкий вариант развития.       Отец Олег тогда еще не до конца понимал медицинские термины. Он знал только одно: его сын здоров. Его сын жив. Его сын — есть. И его особенность — вариант нормы. Просто редкий вариант. — Можно мне его увидеть? — спросил отец Олег. — Конечно.       Ему принесли маленький сверток. Петя — имя они выбрали с мамой еще за месяц до родов — смотрел куда-то в сторону своим еще не фокусирующимся взглядом новорожденного и смешно морщил нос. Отец Олег смотрел на него и чувствовал, как внутри разливается тепло. Ему не было дела до медицинских терминов. Бог создал этого ребенка таким. Значит, так и нужно.       Елена Гуменник, мама Петра, детский невролог по профессии, отнеслась к ситуации спокойнее, чем можно было ожидать. Она видела в своей практике детей с самыми разными особенностями развития и знала главное: интерсекс-вариации — это не болезнь. Это не требует лечения, не требует исправления. Требует только принятия. — Операцию делать не будем, — твердо сказала она мужу, когда они остались вдвоем в палате. — Никаких хирургических вмешательств. У него влагалище сформировано нормально, матка отсутствует, но это не критично для жизни. Пока он маленький, мы будем просто наблюдать. Когда вырастет — решит сам, хочет ли он принимать тестостерон и развиваться по мужскому типу или оставить все как есть. Это его тело, ему с ним жить.       Отец Олег кивнул и перекрестил жену и сына. — Бог дал — человеку не переделывать.       В свидетельстве о рождении поставили «мужской». Почему? Потому что родители решили воспитывать Петю как мальчика. Внешнее несоответствие можно было объяснить позже, а внутри семьи он всегда был сыном.       В детстве Петя не задумывался о том, что он какой — то особенный или какой — то не такой. Он ходил в обычный детский сад, играл с мальчиками, носил штанишки, как и все. Раздеваться перед другими детьми приходилось редко, а в туалет он ходил в кабинку — мама научила его говорить, что он стеснительный.       Так Петр Гуменник рос, зная о себе правду с самого начала. Родители не делали из этого тайны, но и не выносили на всеобщее обсуждение. Врачи наблюдали его регулярно. Эндокринолог, генетик, УЗИ брюшной полости. Петя привык к этому как к части жизни: ну да, надо съездить к доктору, посмотреть картинки на мониторе, сдать кровь. Матка отсутствовала, яичники тоже — вместо них были неопустившиеся яички в брюшной полости, которые не функционировали. Тестостерон не вырабатывался, организм развивался по женскому типу, но Петя рос как мальчик. Ничего страшного.

***

      В шесть лет он встал на коньки. Тренер Татьяна Юрышева сразу разглядела в мальчике не просто способности — одержимость. Петя бежал на лед так, будто там его ждало самое важное в жизни. Мама возила его на тренировки, отец приезжал забирать после службы, и маленький Петя засыпал в машине, положив голову на сиденье и все еще сжимая в руках ключ от шкафчика.       В семь лет был просмотр в ЦСКА у Елены Буяновой. Та была готова взять способного ребенка, но семья не планировала переезд в Москву. Так Петя оказался в школе Алексея Мишина — легендарного тренера, который воспитал Евгения Плющенко и Алексея Ягудина. Петя был счастлив. Лед стал его вторым домом.

***

      В четырнадцать лет случился кризис. Тройной аксель никак не давался, а тут еще и серьезная травма руки. Петя лежал в больнице, смотрел в белый потолок и впервые в жизни думал: а нужно ли мне это? Может, пора заканчивать?       Отец пришел к нему в палату вечером, после службы. Сел на краешек койки, положил руку на плечо. — Это был сложный шаг, мы плакали, — сказал отец позже в интервью, вспоминая тот разговор. Но тогда, в палате, он сказал другое: — Сынок, ты знаешь, что ты не такой, как другие. Не только по анализам и картам в поликлинике. Ты особенный — потому что ты есть. И если Бог дает тебе испытание, значит, у Него есть на тебя планы. Петя молчал, глядя в потолок. — Я не знаю, пап, какие у Бога планы. Я просто хочу кататься. Но не получается. — Получится, — отец улыбнулся. — Ты же Гуменник. Мы, Гуменники, упрямые.

***

       В 2017 году Петр перешел в группу к Веронике Дайненко в клуб Тамары Москвиной. Новый тренер, новые программы, новые надежды. И постепенно все наладилось. Тройной аксель покорился, потом четверные, потом медали — серебро финала юниорского Гран-при, бронза юниорского чемпионата мира, победы на взрослых стартах. А еще были музыка и учеба.       С трех лет Петя занимался в хоровой студии. Потом фортепиано, дуэт с Дашей Шелаевой, конкурсы, гастроли в Германии. Музыка стала его второй страстью, вторым языком, на котором он говорил без слов. — Когда я начинал заниматься музыкой, у нас на школьных концертах одним из членов жюри был гроссмейстер Марк Евгеньевич Тайманов, которого называли лучшим шахматистом среди пианистов и лучшим пианистом среди шахматистов, — рассказывал Петр в интервью. — Ну и про меня потом начали говорить, что я лучший пианист среди фигуристов и лучший фигурист среди пианистов.       А еще школа с репетиторами и ЕГЭ, который он сдал блестяще: 100 баллов по информатике, 98 по русскому, 97 по химии. Поступление в ИТМО, факультет программной инженерии и компьютерной техники. Увлечение биоинформатикой и генетикой. Курс «Младшей медсестры» в шестнадцать лет и настоящая медицинская корочка. — Ты вообще когда спишь? — спросила его как-то Лиза Туктамышева, с которой они оказались на одних сборах. — Когда получается, — улыбнулся Петр. — И зачем тебе это все? Мало тебя на льду? — Интересно, — пожал он плечами. — Хочется понять, как устроен мир. И люди. Лиза засмеялась: — Ты точно не спортсмен. Ты какой-то… профессор в юности.       Петр не обиделся. Ему часто говорили что-то подобное. Он и правда был другим. Не потому, что знал о себе то, чего не знают другие. А потому, что привык думать, анализировать, не принимать ничего на веру. Медицина, которую он изучал, и генетика, которой увлекался, давали ему ответы на вопросы, которые он задавал себе с детства.       Интерсекс-вариации — это не патология. Это не требует лечения. Это просто вариант человеческого разнообразия. Петр знал об этом не только из разговоров с мамой, но и из учебников, научных статей, данных доказательной медицины. К пятнадцати годам он мог бы прочитать лекцию на эту тему любому эндокринологу. Но одно дело — знать научные факты. Другое — жить с этим.

***

      Петя помнил, как трудно ему дался подростковый возраст, когда началось половое созревание, однако, ни об одном из принятых решений он так и не пожалел.       В то время Петр столкнулся с тем, о чем его предупреждали врачи. Половое созревание по мужскому типу не происходило — тестостерон просто не вырабатывался. Голос оставался высоким, мышцы росли плохо, волосяной покров был скудным. В пятнадцать лет эндокринолог сказал: — Петр, у тебя есть выбор. Мы можем начать гормональную терапию — вводить тестостерон извне. Тогда твое тело начнет меняться: голос станет ниже, появится растительность на лице, мышцы будут расти легче. Но это на всю жизнь — уколы каждые несколько недель. И никто не знает, как отреагирует твой организм. Есть вариант оставить все как есть и тогда ты можешь остаться таким, какой ты сейчас. А можешь и не остаться и тестостерон будет вырабатываться в малых количествах, но это исключительно маленький шанс. Решение за тобой.       Петр думал долго. Месяцы. Советовался с родителями, с отцом, с мамой. Читал медицинские статьи. Смотрел форумы людей с похожими особенностями.       В итоге он решил: никаких гормонов. Его тело — это его тело. Оно работает так, как задумано природой (или Богом, как сказал бы отец). Он не хочет вмешиваться в этот механизм. — Ты уверен? — спросила мама. — Уверен, — кивнул Петр. — Я себя знаю таким. Я себя таким принимаю. Зачем мне меняться?       Петр смотрел в зеркало и видел себя. Просто себя.       Но мир вокруг не знал его тайны. И Петр привык молчать. Не потому, что стыдился. Просто потому, что объяснять каждому встречному-поперечному, что такое интерсекс, и почему это не болезнь, и почему не надо жалеть или ужасаться — утомительно. А Петр, при всей своей общительности и открытости, ценил время.       Кому он рассказывал? Практически никому. Тренеры — Вероника Дайнеко, Тамара Николаевна Москвина — знали общую канву, потому что здоровье спортсмена их касалось напрямую. Реагировали спокойно, по-деловому. В фигурном катании хватает странностей и особенностей у каждого. У кого-то аллергия на холод, у кого-то плоскостопие, у кого-то проблемы с сердцем. А у Пети просто хромосомы сложились иначе. Работаем дальше.       Из близких друзей знал, кажется, только Саша Самарин, да и гораздо позже узнал Влад Дикиджи. Петя с Сашей вместе катались, вместе торчали на сборах, вместе переживали взлеты и падения. Однажды вечером, после тяжелой тренировки, Петр просто сказал: — Саш, я тебе расскажу одну штуку. Но ты не пугайся. Самарин выслушал, помолчал, а потом выдал: — Петь, ну ты даешь. А я-то думал, у тебя правда суперспособности — и по учебе все успевать, и на льду вывозить. А ты, оказывается, просто трансформер. — Почему трансформер? — Ну, вон, и то, и другое сразу. Биоробот какой-то.       Они засмеялись, и тема больше не поднималась. Самарин не задавал лишних вопросов, не лез с советами, не менял отношения. Просто остался другом. Так, как и должно быть.       Аделия Петросян, с которой они оказались в Милане одновременно, знала только то, что Петр — классный чувак, с которым можно обсудить музыку и посмеяться над глупыми ситуациями. Когда она предлагала сделать совместный номер на показательных, она думала только о красивом прокате, а не о том, что у партнера могут быть какие-то особенности.       Илья Авербух, ставивший Петру программы, видел в нем тонкого, умного артиста, способного передать любую эмоцию. Илья Авербух вообще много кого тренировал и много чего видел в своей жизни. Петр не собирался добавлять ему головной боли личными откровениями.

***

      Но жизнь преподносила свои сложности.       В мужских раздевалках на соревнованиях Петр научился переодеваться максимально быстро, отворачиваясь ото всех. Он всегда брал с собой большое полотенце, под которым можно было незаметно надеть плавки. Никто не обращал внимания — мало ли кто стесняется?       Врачебные комиссии перед стартами были самым страшным. Спортивные врачи, привыкшие к быстрым осмотрам, могли заметить несоответствие. Петр научился просить направление к конкретным специалистам, с которыми уже работал, объяснять, что у него «особенности развития» и он наблюдается у эндокринолога. К счастью, в профессиональном спорте к таким вещам относились без лишнего любопытства — главное, чтобы спортсмен был здоров и допущен.       С друзьями-парнями было сложнее. Когда они начинали обсуждать девушек, свои отношения, интимные переживания, Петр чувствовал себя чужим. Он не мог рассказать о своем опыте, потому что его опыт был другим. Он не мог поддержать разговоры о «мужских проблемах», потому что у него этих проблем просто не было физиологически.       Он научился молчать и слушать. Кивать, улыбаться, переводить тему. Иногда это было утомительно. Иногда — одиноко. — Ты какой-то загадочный, Петь, — говорил Влад. — Всегда молчишь, когда начинаются эти разговоры. — Я просто слушать люблю, — отвечал Петр. И это было почти правдой.

***

       Но были моменты, когда Петр ловил себя на мысли: а что, если бы я родился в другой семье? В семье, где врачи сказали бы родителям: «Давайте сделаем операцию, пока ребенок маленький, чтобы он был нормальным». В семье, где правду скрывали бы до последнего.       Он читал истории людей-интерсекс, которым не повезло. Кристиан Молдован, которого в младенчестве прооперировали и воспитывали как девочку, а в подростковом возрасте организм пошел по мужскому пути — и Кристиан узнал правду самым жестоким способом, через издевательства сверстников и собственное отчаяние. Ирина Куземко, которой родители скрыли диагноз, прооперировали в пятнадцать лет и назначили гормоны, не объяснив, зачем. Мокоена Нтхабисенг, которой повезло больше — мать поддержала и не дала врачам калечить дочь.       Петр представлял, каково это — не знать. Жить в неведении, чувствовать, что с тобой что-то не так, но не понимать, что именно. И однажды узнать, что вся твоя жизнь до этого момента была ложью.       Ему повезло. Он знал всегда. И это знание не было грузом. Скорее — ключом к пониманию себя. — Ты странный, Петь, — говорила иногда Аделия, когда они болтали в Милане после тренировок. — Ты как будто из другой эпохи. Спокойный слишком. Не бесишься, не скандалишь, не драматизируешь. — А надо? — улыбался Петр. — Не надо, — вздыхала Аделия. — Просто непривычно. Я вокруг вижу одних истеричек, а ты сидишь, как сфинкс, и улыбаешься. — У меня просто отец священник, — пожимал плечами Петр. — Привык, что надо держать себя в руках.       Отец Олег действительно научил его главному: спокойствию. Не равнодушию, не отстраненности, а именно спокойному принятию мира таким, какой он есть. Есть вещи, которые мы можем изменить. Есть вещи, которые изменить нельзя. А есть вещи, которые менять и не нужно. Потому что они — часть замысла.

***

      Олимпиада в Милане началась для Петра 10 февраля. Короткая программа прошла неровно — сказалось волнение, сказался нейтральный статус, сказалось все сразу. Двенадцатое место после короткой — не полный провал, но и совершенно не то, на что он рассчитывал.       Он сидел в раздевалке, слушал в наушниках Mayhem и думал о том, что завтра произвольная. Что надо собраться. Что нельзя раскисать. В дверь постучали. — Петр, можно?       Он снял наушники. На пороге стоял Илья Малинин — «бог четверных», мировая звезда, человек, который сегодня блестяще откатал короткую и занял первое место. — Заходи, — Петр махнул рукой. — Чего стоишь?       Илья зашел, прикрыл дверь. Выглядел он почему-то не триумфатором, а потерянным щенком. — Слушай, я понимаю, что мы не очень знакомы… Но можно я тут посижу? У меня пресс-конференция через час, а я не могу… Не могу один.       Петр смотрел на него и видел то, что другие, наверное, не замечали: загнанного в угол парня, на которого весь мир повесил ярлык «непобедимый». Еще вчера Петр читал статью, где Илья Авербух говорил: «На данный момент в мужском одиночном фигурном катании есть Илья Малинин и есть все остальные». А сам Илья сейчас стоял в дверях чужой раздевалки и просил разрешения просто побыть рядом. — Садись, — Петр указал на скамейку рядом. — У меня тут тихо. И наушники есть, если хочешь послушать что-то тяжелое. Илья усмехнулся: — Ты же тот самый, который под Rammstein катается? — Катался. Пока не запретили. — Слышал историю. Жестко они с тобой. Петр пожал плечами: — Привык.       Они сидели молча минут десять. Илья смотрел в пол, Петр крутил в руках ключ от шкафчика. Тишина была удивительно комфортной — такой, которая не требует заполнения словами. — Слушай, — вдруг сказал Илья по-русски, с легким акцентом. — А как ты справляешься? Когда все… ну, когда все давят? Петр посмотрел на него внимательно: — Сейчас ты не о давлении говоришь. Сейчас ты о чем-то другом. Илья дернул плечом: — Не знаю. Просто… У меня родители — фигуристы. Дед — тренер. Они с детства знали, каково это. А я… Я никогда не был в России. Не знаю, каково это — быть там. И иногда мне кажется, что я какой-то… ненастоящий. Понимаешь?       Петр понимал. О, как он понимал это чувство — быть ненастоящим в глазах других. Только причины у них были разные. — Ты настоящий, — сказал он просто. — У тебя просто дед из Новосибирска, мама из Первоуральска, папа из Свердловска. А ты из Вирджинии. Это не делает тебя меньше русским или больше американцем. Это делает тебя — тобой. Илья поднял глаза: — Ты так спокойно об этом говоришь. Как будто все просто. — А это просто, — Петр улыбнулся. — На самом деле все просто. Ты есть. Ты такой, какой есть. Остальное — детали.       Илья хотел что-то сказать, но в этот момент в коридоре раздались шаги и голоса — пресс-служба искала его для интервью. Он встал, помялся у двери. — Спасибо, Петр. Правда. — Обращайся, — кивнул тот. — Удачи завтра. — И тебе.       Илья вышел, а Петр остался сидеть, глядя в стену. Почему-то этот разговор задел в нем что-то глубокое. Малинин был таким ярким, таким очевидным в своем таланте, таким публичным — и таким одиноким в своей уязвимости.       «Интересно, — подумал Петр, — а если бы он знал правду обо мне, он бы так же просто сидел рядом? Или сбежал бы, как большинство?» Ответа у него не было.