Орден Тернового Плаща

Возвращение было триумфальным шествием, отлитым не в золоте и цветах, а в свинце и крови. Войска не маршировали строем они вползали в крепость, как измождённые, но довольные волки, возвращающиеся с обильной охоты. Чёрные доспехи были покрыты коркой засохшей грязи и бурой крови, лица закопчённые и уставшие, но глаза горели холодным, хищным огнём. Весть о сокрушительном разгроме армии Вельгарда у Перевала уже облетела все уголки крепости, перешёптывалась слугами в прачечных, дрожала на губах стражников на стенах. «Rhon San Valeria» — эти слова произносились теперь не с опаской, а с леденящим благоговением. Он не был тенью своего отца, был его достойным наследником. Ли ехал во главе колонны на своём чёрном жеребце. Снял шлем, и бледное, безупречное лицо с резкими чертами было обращено вперёд, к башням цитадели. В золотисто-зелёных глазах не была все та же ледяная ясность, та же непробиваемая воля, но для тех, кто знал его достаточно хорошо, а таких были единицы, в уголках его рта угадывалась едва заметная жёсткость, напряжение, которого не было прежде. Он вернулся победителем, но привёз с собой не только трофеи, но и занозу, вонзившуюся глубоко в броню равнодушия. Неподалёку, на менее статном, но выносливом коне, ехал Джисон. Он не пытался привлечь к себе внимание, но его присутствие было невозможно игнорировать. В отличие от воинов, он был чист, тёмные одежды были в порядке, лицо спокойно и невозмутимо, но он был частью этого триумфа. Шёпотом передавались слухи о южном слуге, чья хитрость помогла заманить вельгардцев в ловушку. На него смотрели с новым чувством не с презрением к чужаку, а с настороженным, непонимающим любопытством. В Зал Чёрного Терна, куда они вошли, чтобы отдать формальный отчёт, пахло не только дымом и старым камнем, но и ожиданием. Вся военная элита Ордена выстроилась в почётном каре. Архаин стоял у подножия трона, его бледные глаза, казалось, видели сквозь плоть и кости. Минхо, не садясь на трон, остановился перед ними. Низкий и ровный голос заполнил зал, не нуждаясь в повышении тона. — Orde Aethelgardis valet, (Орден Тернового Плаща силён,) — провозгласил он. — Vox nostra audita est. Inimici nostri mori. Iste es orde. (Наш голос был услышан. Наши враги мертвы. Это — порядок.) Он не стал восхвалять своих воинов. Победа говорила сама за себя. Взгляд скользнул по шеренгам и на мгновение задержался на Джисоне, который стоял в стороне, в тени колонны. — Et nos... — Минхо сделал крошечную паузу, — ...memorabimus auxilium... ubi invenimus. (И мы... запомним помощь... где её нашли.) Это было максимальное признание, на которое он был способен публично. Ни имён, ни благодарностей, лишь намёк, который все присутствующие поняли правильно. Лорды и капитаны переглянулись. Король не только победил; он приобрёл нечто новое. Вечером в главном зале крепости устроили пир. Это была вакханалия плоти и духа, суровая и кровожадная, как и всё в крепости. На гигантских дубовых столах громоздились туши зажаренных на вертелах кабанов и оленей, грубые караваи хлеба, огромные кружки с густым, тёмным элем и кислым вином. Воздух был густ от запахов жареного мяса, пота, дыма и крови, которая, казалось, въелась в самые стены. Воинам раздали их долю добычи оружие, доспехи, немного серебра, отнятого у мёртвых вельгардцев. Но главной наградой была сама атмосфера безнаказанности и мощи. Они горланили тосты, хвастались подвигами, их громкий, грубый смех оглушительно гремел под сводами. Ли восседал во главе стола на своём базальтовом троне. Он привёл себя в порядок и сменил доспехи на чёрный бархатный дублет, но «Золотой Шип» по-прежнему поблёскивал на плече. Пил мало, ел ещё меньше, внимание было рассеянным, глаза блуждали по залу, останавливаясь на Джисоне. Тот устроился в дальнем углу, в компании нескольких младших офицеров, которые, подвыпив, с жадным любопытством расспрашивали его о деталях кампании. Джисон отвечал уклончиво, с лёгкой насмешливой улыбкой, но его слова были точны. Он не преувеличивал свою роль, но и не принижал, позволял легенде твориться самой собой. Минхо наблюдал, как он держится с той же непринуждённой грацией, что и в садах Сидонии, и в горах у Ущелья. Он был чужим здесь, но не чувствовал себя таковым. Словно хамелеон, меняющий окраску, но не суть. И эта суть острый, холодный ум, обёрнутый в оболочку дерзкого слуги манила Минхо, как манит огонь мотылька. Внезапно Минхо жестом подозвал к себе старшего виночерпия. — Iube ille servus... veni ad me. (Прикажи тому слуге... подойти ко мне.) — тихо приказал он. Виночерпий, удивлённо вспыхнув, кивнул и поспешил выполнить приказ. Через несколько минут Джисон стоял перед троном. Шум в зале заметно стих, все уставились на них. Джисон изогнул бровь, глядя на Минхо снизу вверх, и губы тронула едва заметная ухмылка. — Vocasti me, mi rex? (Звал, мой король?) — An tantum desiderabas me? (Или просто соскучился?) По залу пробежал сдавленный смешок, кто-то охнул. Минхо не шелохнулся, только взгляд стал на градус холоднее. — Sede. (Садись.) — Он кивнул на место слева от себя. — An hoc nimis altum est tibi? Possum pulvinum in solum mittere. Huic es assuetior. (Или для тебя это слишком высокая честь? Могу бросить подушку на пол. Ты к такому привык.) Джисон выдержал паузу. Посмотрел на место, потом на Минхо и сел. — Pulvinus in solo est dulcis, (Подушка на полу — это мило,) — сказал он, устраиваясь. — Sed ex eo non bene videtur vultus tuus, cum irasceris. Et ego amo illud. (Но с неё плохо видно выражение твоего лица, когда злишься. А мне это нравится.) Правитель налил вина и подвинул кубок. Джисон взял, пальцы соприкоснулись, Минхо задержал руку дольше необходимого. Джисон посмотрел на их руки, потом на него и ухмыльнулся. — Si manum tenere voluisti, poteras simpliciter petere. Non mordeam, sine mandato. (Если хотел подержаться за ручку, мог просто попросить. Я не кусаюсь, без приказа.) Король ощутил, как внутри закипает знакомая смесь ярости и голода. Этот мальчишка не просто огрызался, он играл с ним в открытую, на глазах у всего зала. И самое мерзкое — это работало. — Bene te collocasti, (Ты хорошо устроился,) — процедил Минхо. — Bibis vinum meum. Sedes in loco meo. Spiris aerem meum. Nonne nimium est pro meretrice? (Пьёшь моё вино. Сидишь на моём месте. Дышишь моим воздухом. Не слишком ли много для шлюхи?) Джисон даже не моргнул. — Meretrix, quae tibi bellum vicit, (Шлюха, которая выиграла тебе битву,) — поправил он мягко, почти ласково. — Forsitan pretium augere debeam? Aut saltem plus vini infundere? Hospitalitas tua adhuc mediocris est. (Может, стоит поднять плату? Или хотя бы налить ещё вина. А то твоё гостеприимство пока так себе.) — Hospitalitas mea finitur, ubi lingua tua incipit. (Моё гостеприимство кончается там, где начинается твой язык.) — Mirum, ultima vice tibi placuit, quod lingua mea faciebam. (Странно, в прошлый раз тебе нравилось, что я делаю языком.) В зале повисла мёртвая тишина, кто-то выронил кружку. Минхо медленно повернул голову и посмотрел на Джисона в упор. Взгляд ледяной, убийственный. — Cum igne ludis, (Ты играешь с огнём,) — сказал Минхо тихо, почти шёпотом. — Ego sum ignis, mi rex. (Я и есть огонь, мой король.) — Джисон подвинул к нему пустой кубок. — Infunde adhuc еt desine simulare me tibi non placere. Ambo scimus, cur me vocaveris. Et hoc certe non est vinum. (Налей ещё и перестань делать вид, что я тебе не нравлюсь. Мы оба знаем, зачем ты меня позвал. И это точно не вино.) — Bibe, suffocare. (Пей, захлебнись.) Джисон взял кубок и посмотрел на него поверх края. — Pro valetudine tua, mi rex. Quamquam cum tali ingenio eam vix diu servabis. (За твоё здоровье, мой король. Хотя с таким характером ты его вряд ли надолго сохранишь.) Минхо вдруг издал короткий звук, не смех, скорее, выдох сквозь зубы, полный мрачного веселья. — Dicebant mihi australes esse sordidos. Molles, timidos. At tu, ut apparet, es tantum insanus. (Мне говорили, что южане — грязь. Мягкотелые, трусливые. А ты, оказывается, просто сумасшедший.)  — Non, — Джисон отпил и вернул кубок на стол. — Modo scio pretium meum еt tuum, etiam. (Я просто знаю себе цену и тебе, кстати, тоже.) — Et quod est pretium meum? (И какая же мне цена?) — Nullum. (Никакая.) — Джисон откинулся на спинку и посмотрел на него с откровенной, ленивой усмешкой. — Inaestimabilis es, mi rex. Ideo homines circa te moriuntur, et tu sedes in throno tuo. Solus. Nonne taedet? (Ты бесценен, мой король. Поэтому вокруг тебя дохнут люди, а ты всё сидишь на своём троне один. Не надоело?) Минхо замер, пальцы сжались вокруг подлокотника. Что-то в груди треснуло от холодного бешенства, потому что этот щенок попал в точку. — Tu oblivisceris. (Ты забываешься.) — Memini tantum, quantum necesse est, ut non obliviscar, quis tu re vera sis, (Я помню ровно столько, сколько нужно, чтобы не забыть, кто ты на самом деле,) — ответил Джисон. — Frigidus, сrudelis, рericulosus еt absolute, inexcusabiliter solus. Ideo hic sum, non quia vicisti, sed quia opus est tibi cum aliquo loqui. Cum aliquo... non timere. (Холодный, жестокий, опасный и абсолютно, непростительно одинокий. Поэтому я здесь, не потому что ты победил, a потому что тебе нужно хоть с кем-то говорить. Хоть с кем-то... не бояться.) Минхо резко встал. Кубок покатился по столу, расплёскивая вино. Пир вокруг них достиг своего апогея, кто-то затянул мрачную, гортанную песню о павшем герое. Двое воинов в другом конце зала начали драку не из злобы, а от избытка чувств. Их быстро растащили. — Veni. (Иди.) — бросил он Джисону через плечо и, не оглядываясь, направился к боковому выходу из зала, ведущему в личные покои. Приказ повис в воздухе. Все вокруг застыли, уставившись на Джисона. Пойти за королём в его покои после такого пира... это могло означать что угодно, от высочайшей милости до смертного приговора. Джисон медленно поднялся. На лице не было ни страха, ни торжества, лишь та же сосредоточенная ясность и последовал за удаляющейся тёмной фигурой. Дверь в покои захлопнулась, заглушив грохот пира, здесь царила иная реальность. Гигантский камин пожирал поленья, отбрасывая пляшущие тени на стены. Король сбросил дублет, остался в одной тонкой шёлковой рубашке, открывавшей сильную шею и часть груди. — Claude ostium. (Запри дверь.) — бросил он, не оборачиваясь. Джисон щёлкнул засовом нарочито медленно, словно у него было всё время мира. Минхо повернулся, смотрел на него и молчал, слишком долго. — Quid? (Что?) — не выдержал Джисон, изогнув бровь. — Male clausi? An exspectas, ut sine mandato exuere incipiam? (Я что-то не так запер? Или ты ждёшь, что я начну раздеваться без команды?) — Tace, (Заткнись,) — процедил Минхо. Минхо шагнул ближе. — Cur? (Зачем?) — выдохнул он. — Cur id facis? (Зачем ты это делаешь?) — Quidnam? (Что именно?) — Джисон склонил голову набок. — Sto? Spiro? Te furore incendo? Clarifica. (Стою? Дышу? Бешу тебя? Уточни.) — Omnia! (Всё!) — Минхо резко взмахнул рукой. — Ludus tuus. Verba tua. Illae... damnatae subrisiunculae ad mensam. Consulto me provocas coram omnibus. (Твоя игра. Твои слова. Твои... чёртовы улыбочки за столом. Ты специально провоцируешь меня при всех.) — An non placet tibi? (А тебе не нравится?) — Джисон ухмыльнулся. — Mirum. Tu enim me vocasti, iuxta me sedere fecisti, vinum infudisti. Putavi hoc esse conventum amatorium. (Странно. Ты же сам меня позвал, посадил рядом, налил вина. Я уж подумал — свидание.) — Hoc non est conventum amatorium. (Это не свидание.) — Ita? (Да что ты.) — Джисон обвёл взглядом комнату. — Focus. Crepusculum. Tu sine tunica, еgo sine custodia. Valde simile. (Камин. Полумрак. Ты без дублета, а я без охраны. Очень похоже.) Минхо грубо схватил его за воротник. Пуговицы треснули и покатились по полу. Он притянул Джисона к себе так, что их лица оказались в паре дюймов. — Tu nihil intellegis. (Ты ничего не понимаешь.) — прорычал он. — Quid? (Чего?) — Джисон даже не попытался вырваться. — Quod irasceris? Animadverti. Quod me verberare vis? Experiri potes. (Того, что ты злишься? Я заметил. Того, что ты хочешь меня ударить? Можешь попробовать.) — An quod me futuere vis? (Или того, что ты хочешь меня трахнуть?) Минхо замер. Рука на воротнике дрогнула. — De hoc loquor, (Вот об этом я и говорю,) — продолжил Джисон тише, но не мягче. — Tota vespera me spectas. Irascens, bibens, iterum irascens. Non ego te provoco — tu te ipsum incitas. Ego tantum sedeo et vinum tuum bibo. Cetera in capite tuo sunt. (Ты смотришь на меня весь вечер. Злишься, пьёшь и опять злишься. Я тебя не провоцирую — ты сам себя накручиваешь. Я только сижу и пью твоё вино. Всё остальное в твоей голове.) Минхо рассмеялся сухо, без тени веселья. — Putas me tibi cedere? (Ты думаешь, я на тебя поведусь?) — Iam cessisti. (Ты уже повёлся.) — Джисон посмотрел на него исподлобья. — In cubiculo tuo sum. Ostium clausum. Restat tantum decidere — verberare an osculari. (Я в твоих покоях. Дверь заперта. Осталось только решить — бить или целовать.) — Ego, utcunque, pro secundo. Pugni tui graves sunt, memini. (Я, кстати, за второй вариант. У тебя кулаки тяжёлые, я помню.) — Meretrix perita es. Omnia computasti. (А ты шлюха опытная. Просчитал всё.) — At tu sensu motuum virgo. (А ты эмоциональный девственник.) — Джисон ухмыльнулся. — Non scis velle simpliciter. Necesse est tibi odio condire, fessus es, credo. (Ты не умеешь хотеть просто так. Тебе обязательно надо это ненавистью приправить, устал, наверное.) Минхо схватил его за горло, придерживая. Пальцы сомкнулись на шее, чувствуя пульс. — Quando tandem tacebis? (Ты договоришься когда-нибудь.) — Vix umquam, (Вряд ли,) — прохрипел Джисон, но не отстранился. — Os meum est unum telum meum. Ne auferas. (У меня рот — единственное оружие. Не отбирай.) — Lingua tua est telum, аt os tuum... (Язык у тебя оружие, а рот...) — Минхо наклонился ближе. — Os tuum ad aliud est. (Рот у тебя для другого.) — Experire. (Проверь.) Минхо резво отвернулся от притягательного лица, не хватало ещё раз совершиться ошибку. Джисон скрестил руки на груди. — Cur tam inquietus es? Putabam post victoriam te relaxaturum. (А ты чего такой дёрганый? Я думал, после победы расслабишься.) — Tecum relaxaturum. (С тобой расслабишься.) — повторил он с издёвкой. — Quid ego? (А что я?) — Джисон пожал плечами. —  Ego tantum bibi et subrisi. (Я только пил и улыбался.) — Hoc est. Subrisisti. Quasi scires aliquid, quod ego nescio. (Вот именно. Улыбался, как будто знаешь что-то, чего не знаю я.) — Forsitan scio. (Может, и знаю.) — Джисон оттолкнулся от косяка и сделал несколько шагов в комнату. Остановился в центре, у края ковра. — Sed tu non rogabis. Superbia non permittit. (Только ты всё равно не спросишь. Гордость не позволяет.) Минхо хмыкнул. — Superbia? Putas me tantum superbiam habere? (Гордость? Ты думаешь, у меня только гордость?) — Adhuc iram, vim, consuetudinem imperandi omnibus. (Ещё злость, сила, привычка всем приказывать.) — Джисон загнул пальцы. — Et adhuc aliquid, nescio quid, sed te rodit. (И ещё что-то, не знаю что, но оно тебя гложет.) — Idcirco me vocasti? Voluisti in aliquem desaevire? (Ты поэтому меня позвал? Хотел на ком-то сорваться?) — Forsitan. (Может, и так.) — Минхо шагнул к нему. — Quid, timebas? (Что, испугался?) — Ego? (Я?) — Джисон усмехнулся. — Iam diu non timeo. Me verberaverunt, secaverunt, vendiderunt, emerunt. Ira tua ne in summo quidem indice est. (Я давно не пугаюсь. Меня били, резали, продавали, покупали. Твоя злость — это даже не верх списка.) — Quid ergo est in summo? (А что верх?) — Solitudo tua. (Твоё одиночество.) Минхо замер. Усмешка сползла с лица, на скулах заиграли желваки. — Solitudo? Ia es Rhon San Valeria! Ia es Orde! (Одиночество? Я — Король Могущественной Крови! Я — Орден!) — Et quis adest hic tecum? (И кто находится здесь с тобой?) — Джисон окинул взглядом пустые покои. — Umbrae?  (Тени?) — Tu times solitudinem, (Ты боишься одиночества,)  — продолжил Джисон. — Quia in medio multorum, solus es, et times... me, quia video te. (потому что среди множества — ты одинок. И ты боишься... меня, потому что я вижу тебя всего.) — Nihil video! Nihil! (Ты ничего не видишь! Ничего!) — Video. Irascens, quia verum dico. (Вижу. Ты злишься, потому что я прав.) — Possum te occidere. (Я могу тебя убить.) — Potes, sed non occides. Quia tunc iterum nemo hic erit, еt fessus es esse solus. (Можешь, но не убьёшь. Потому что тогда здесь опять никого не будет, а ты устал быть один.) — Quid vis? (Чего ты хочешь?) — Ut desinas simulare. Saltem per quinque minutas. (Чтобы ты перестал притворяться. Хотя бы на пять минут.) Минхо рванул вперёд и до крови впился в губы напротив. Джисон ответил сразу и тут же зашипел. — Ah, damn! Labium fregisti! (Ай, чёрт! Губу разбил!) — Tace. (Заткнись.) — Doleo! (Больно же!) — Dixi — tace. (Я сказал — заткнись.) Минхо толкнул его к кровати. Джисон попятился, споткнулся о край ковра, рухнул на шкуры, утягивая Минхо за собой. Тот рухнул сверху, придавил всем весом. — Ah, blyat! (Ох, блять!) — Джисон хлопнул ладонью по его плечу. — Descende! Costae! Franges mihi costas! (Слезь! Рёбра! Ты мне рёбра переломаешь!) — Non frangam. Tu es vivax. (Не сломаю. Ты живучий.) — Vivax sum, sed non ferreus! Respirare da mihi! (Я живучий, но не железный! Дай вздохнуть!) Минхо не шелохнулся, смотрел сверху. Джисон хватал ртом воздух, упёрся ладонями в его грудь, пытаясь хоть немного отодвинуть. — Gravis, (Тяжёлый,) — выдохнул он. — Descende duos digitos. Suffocor. (Слезь на пару дюймов. Я задохнусь.) — Non suffocaberis. (Не задохнёшься.) — Minho! Король чуть приподнялся, ровно настолько, чтобы Джисон смог вдохнуть полной грудью, но не слез. Остался сверху, опираясь на локти. — Gratias. (Спасибо.) Минхо наклонился и снова впился в его губы грубо, жадно. Джисон отвечал, но когда зубы задели разбитое место, он дёрнул головой и зашипел. — Ah! Labium! Dixi — dolet! (Ай! Губа! Я же сказал — больно!) — Perfer. (Терпи.) — Fero! Sed posses ex altera parte! Haec iam non operatur! (Я терплю! Но ты мог бы и с другой стороны! Эта сторона уже не работает!) Минхо переместился губами на шею. Джисон запрокинул голову, подставляя горло. Минхо куснул, сильно, до красного следа. Джисон вдохнул сквозь зубы. Минхо резко стянул с него рубашку, не заботясь о том, что ткань задевает царапины. Джисон зашипел. — Cave! Omnia mihi dolent! Cum cute detrahis! (Осторожно! У меня там всё болит! Сдираешь с кожей!) — Supervives. (Переживёшь.) — Supervivam. Sed posses accuratius. (Переживу. Но мог бы и поаккуратней.) — Non opus est mihi accurate. (Мне не нужно аккуратно.) — Animadverti. (Я заметил.) — Джисон посмотрел на него снизу вверх. — Cogitas umquam de aliquo praeter te? (Ты вообще о ком-то думаешь, кроме себя?) — Non. — Honeste. (Честно.) — Джисон хмыкнул. — Bene. Tunc saltem saliva lini. Oleum non habes, et nolo ut me laceres. (Ладно. Тогда хотя бы используй слюну. У тебя масла нет, а я не хочу, чтобы ты меня порвал.) Минхо замер посмотрев на него. — Quid? (Что?) — спросил он. — Dixi aliquid obscurum? Saliva. Digiti. Linire. Humane. Non es omnino bestia. (Я сказал что-то непонятное? Слюна. Пальцы. Смажь по-человечески. Ты же не совсем зверь.) — Imperas? (Указываешь?) — Impero ei, qui nunc in me intraturus est. Tibi mentula, mihi culus. Oleum non est, saliva est. Simplex arithmetica. (Я указываю тому, кто сейчас собирается в меня войти. У тебя член, у меня задница. Масла нет, слюна есть. Простая арифметика.) Минхо смотрел на него, потом недобро усмехнулся, но с проблеском чего-то похожего на уважение. — Bene, (Ладно,) — сказал он. — Diduc crura. (Раздвинь ноги.) — Hoc iam est dialogus constructivus. (Вот это уже конструктивный диалог.) Джисон раздвинул ноги, согнул колени. Минхо сплюнул себе на пальцы. — Relaxa. (Расслабься.) — приказал Минхо. — Facile dictu. Quando tu ultimo tempore relaxasti? (Легко сказать. Ты когда в последний раз расслаблялся?) — Tace. Минхо толкнулся пальцами внутрь резко, без подготовки. Джисон охнул, вцепился в шкуру. — Tardius! Rogavi! (Тише! Я же просил!) — Non promisi. (Я не обещал.) — Promisisti! Dixisti "bene"! "Bene" est promissio! (Обещал! Ты сказал «ладно»! «Ладно» — это обещание!) Минхо не ответил, двигал пальцами грубо, быстро. Джисон шипел, кусал губу, но не отстранялся. Только пальцы впивались в мех всё сильнее. — Satis, (Хватит,) — выдохнул он через несколько секунд. — Iam intra, tantum lente. (Давай уже, только медленно.) — Non possum lente. (Я не умею медленно.) — Disce. Non sum hostis tuus, ut me laceres. (Научись. Я не твой враг, чтобы меня рвать.) Минхо сплюнул ещё раз на ладонь, смазал себя. Вошёл не резко, как в прошлый раз, но и не медленно. Джисон зажмурившись застонал. — Doleo. (Больно.)  — выдохнул он. — Perfer. (Терпи.) — Fero etiam. Modo... da mihi secundam, ne moveas. (Я и терплю. Просто... дай секунду, не двигайся.) Минхо замер. Джисон часто дышал, привыкая, по лбу катился пот. Через несколько секунд он кивнул. — Age, мodo non impetu. Intus omne ardet. (Давай, только не рывками. У меня внутри всё горит.) — Ipse culpa, relaxtare debuisti. (Сам виноват, надо было расслабиться.) — Conatus sum. Tu non adiuvas. (Я пытался. Ты не помогаешь.) — Non ad adiuvandum veni. (Я не помогать сюда пришёл.) — Ad quid ergo? (А зачем?) — Джисон открыл глаза и посмотрел на него. — Cur me vocasti? (Зачем ты меня позвал?) Минхо не ответил, начал двигаться жёстко, глубоко, без ритма. Джисон стонал, подстраивался, но каждый третий толчок выходил слишком резким, и он шипел, ругался сквозь зубы. — Tardius! Tardius, dixi! (Тише! Тише, я сказал!) — Tacе. — Non tacebo! Doleo! Tu surdus es?! (Не заткнусь! Мне больно! Ты что, глухой?!) Минхо толкнулся сильнее специально, назло. Джисон вскрикнул, хлопнул ладонью по его бедру. — Ah! Diabolus te! Desine! (Чёрт тебя дери! Прекрати!) — Ne imperes mihi. (Не указывай мне.) — Non impero! Rogo! Res diversae sunt! (Я не указываю! Я прошу! Это разные вещи!) — Neglegam. (Мне плевать.) — Scio, neglegas! (Я знаю, что тебе плевать!) — Джисон тяжело дышал, глядя на него снизу вверх. — Semper neglegas, sed ego sum homo vivus, doleo. Intellegis? (Тебе всегда плевать, но я живой человек, мне больно. Ты понимаешь это?) Минхо замер. Смотрел на разбитую губу, на испарину на лбу, на красные пятна от его пальцев. — Intellegis. (Понимаю.) — сказал он. — Vere? An tantum dicis? (Правда? Или просто говоришь?) — Vere. (Правда.) Джисон выдохнул и чуть расслабился. — Age igitur, tantum... sine fanatismo. Non frangar, sed dolebit mihi. Et non amo, cum dolet. (Тогда продолжай, только... без фанатизма. Я не сломаюсь, но мне будет больно. А я не люблю, когда больно.) — Quid amas? (А что ты любишь?) — Cum bonum est. (Когда хорошо.) — Джисон усмехнулся разбитой губой. — Sed adhuc longe est, рerge. (Но до этого нам ещё далеко, продолжай.) Минхо продолжил уже ровнее, не нежно, но без нарочитой жестокости. Джисон стонал, прикрыв глаза и начал двигаться в ответ. Когда тот задел больное ребро, Джисон шикнул и толкнул его. — Costae! Cave! (Рёбра! Осторожно!) — Ignosce. (Прости.) — бросил Минхо, не сбавляя темпа. Джисон широко раскрыл глаза, он не ослышался? Кульминация накрыла Минхо, и он наклонился к плечу Джисона, тот напрягся. — Ne mordeas. (Не кусай.) Минхо замер с открытым ртом. Выдохнул, уткнулся лбом в его плечо и кончил без укуса, с глухим стоном. Джисон последовал за ним, содрогаясь.

***

Воздух в покоях короля был густым и тяжёлым, словно выдох самого Гримвитера, смесь дыма, холодного камня, дорогого вина и теперь, отчётливо, запаха пота, кожи и чего-то медного, железистого, крови, своей и чужой. Пламя в гигантском камине уже прогорело до багровых углей, отбрасывая на стены и высокий, теряющийся во тьме потолок неясные, пульсирующие отсветы. Тишину нарушало лишь прерывистое, ещё не успокоившееся дыхание двух мужчин. Они лежали на гигантском ложе из чёрного дерева, застеленном шкурами. Тела их были разделены пропастью в пол-аршина, но пространство между ними вибрировало от только что утихшей бури. Минхо лежал на спине, рука закинута за голову, глаза открыты и уставлены в балдахин. Его профиль в полумраке был резким, как высеченный изо льда. Грудь вздымалась ровно, но слишком быстро, выдавая внутреннее напряжение. На бледной коже синеватым пятном проступал свежий синяк на скуле, а на нижней губе запекалась капля крови, следы яростного сопротивления оруженосца. Джисон лежал на боку, спиной к королю, подобравшись, словно пытаясь занять как можно меньше места. Его спина, худая, но с рельефом крепких мышц, была испещрена алыми царапинами, словно по ней прошлись когтями дикого зверя. Он не двигался, но по лёгкому напряжению в плечах было видно, он не спит, а слушает дыхание позади, слушает скрип кровати, слушает гулкую тишину. Прошло несколько минут, каждая из которых тянулась, как столетие. Минхо повернул голову, золотисто-зелёные глаза, казалось, светились в темноте собственным, фосфоресцирующим светом. Он смотрел на спину Джисона, на тёмные полосы на его коже, на изгиб позвоночника. Он ждал, что тот поднимется, оденет свои разорванные одежды и уйдёт, как уходили все остальные. Как должна была уйти вещь, инструмент, тело, использованное по назначению. Но он не двигался. Голос Минхо прозвучал хрипло, сорванным, непривычно тихим, нарушая заговор молчания. — Cur non abis? (Почему ты не уходишь?) Джисон не обернулся, плечи слегка вздрогнули, но голос был ровным, лишь с лёгкой, едва уловимой хрипотцой. — Non iussisti. (Ты не приказал.) Минхо почувствовал, как в груди что-то сжимается не ярость, раздражение. Нечто иное, незнакомое и потому вдвойне раздражающее. — Semper exspectas iussionem? (Ты всегда ждёшь приказа?) — в тоне вновь прозвучала знакомая насмешка, но она была слабой, почти дежурной. — Non, — наконец повернулся к нему Джисон. Лицо в сумраке было бледным, глаза огромными, тёмными озёрами. — Sed... post talem... lusionem, credo tempus requiri. (Но... после такой... игры, я полагаю, требуется время.) Он улыбнулся. Это не была его обычная, язвительная усмешка. Минхо чувствовал тепло тела, лежащего так близко, чувствовал исходящую от него боль, свою собственную боль, и странное, непривычное ощущение... не пустоты, как обычно после подобного, а насыщенности. Как будто яростная схватка не опустошила его, а, наоборот, наполнила чем-то тяжёлым, тёплым и тревожным. Он закрыл глаза, пытаясь загнать обратно это чувство. «Слабость. Это слабость. Он должен уйти». Но слова, которые сорвались с губ были другими. Тихими, почти неслышными, словно их произнесло не его сознание, а нечто глубинное, дремавшее в самых тёмных уголках души. — Mane... (Останься...) — прошептал он. — ...hac nocte. (этой ночью.) В тишине комнаты эти слова прозвучали громче любого приказа, отданного в Зале. Минхо сам не поверил, что сказал их. Он почувствовал, как всё тело напряглось в ожидании ответа, насмешки, язвительного замечания, чего угодно, что вернёт их в привычные рамки. Джисон не ответил сразу, он тоже замер, его дыхание на мгновение прервалось. Затем он медленно перевернулся на спину, повторив позу Минхо. Они лежали теперь рядом, плечом к плечу, не глядя друг на друга. — Cur? (Почему?) — наконец спросил Джисон, и в голосе был неподдельный интерес. — Na scio. (Не знаю.) — честно, с какой-то внутренней яростью на самого себя, выдохнул Минхо. — Ah, — Джисон издал короткий, мягкий звук. — Tandem, аliquid, quod Rhon San Valeria nescit. (Наконец-то нечто, чего Король Могущественной Крови не знает.) Минхо ожидал, что эти слова обожгут, вызовут приступ гнева, но ничего не произошло. Язвительность Джисона на этот раз не причинила боли. Он и вправду не знал, не понимал, почему не может вынести мысли о том, что эта комната снова опустеет, что он останется один на один с призраками в своём каменном мешке. — Es satis quietus, (Ты достаточно спокоен,) — пробормотал он, находя самое простое, самое логичное объяснение. — Et... vulneratus. Non debes ambulare per frigus. (И... ранен. Тебе не следует идти по холоду.) Джисон тихо рассмеялся. — Sollicitus, Rhon? (Беспокоишься, Король?) — Na! — отрезал Минхо, но слишком резко, слишком по-детски. — Es... res. Res pretiosa. Nolo perdere. (Ты... вещь. Ценная вещь. Не хочу терять.) — Res, (Вещь,) — повторил Джисон, в голосе снова послышалась улыбка. — Bon. Significat quod non sum nihil, iam progressus. (Хорошо. Это означает, что я не ничто, уже прогресс.) Они снова замолчали, но на этот раз тишина была иной, более... терпимой. Минуты текли, медленные и тягучие. Минхо лежал с закрытыми глазами, но сон не шёл. Он чувствовал каждую царапину на своей спине, каждый ушиб. Чувствовал тепло, исходящее от тела рядом. Оно было навязчивым, живым, реальным. И это тепло манило. Сначала его рука, лежавшая на собственном животе, непроизвольно сжалась. Затем пальцы разжались. Он чувствовал, как воля даёт трещину. Ему было холодно внутри. В той самой пустоте, что он отрицал, а рядом был источник тепла. С рычанием, полным не ярости, а почти что отчаяния, Минхо резко повернулся на бок, спиной к Джисону. Он сделал это грубо, демонстративно, словно отворачиваясь от чего-то омерзительного, но расстояние между ними сократилось. Джисон не шелохнулся, но дыхание снова замерло. Он наблюдал, чувствуя исходящее от Минхо напряжение, эту внутреннюю борьбу между желанием оттолкнуть и необъяснимой потребностью приблизиться. Прошло ещё несколько минут. Минхо лежал неподвижно, но каждый мускул в теле был напряжён. Затем, снова движимый не мыслью, а глубинным, животным инстинктом, он откинул край тяжёлого одеяла и, не поворачиваясь, резко откинулся назад, прижавшись спиной к спине Джисона. Контакт был электризующим, Ли почувствовал, как всё тело вздрогнуло. Кожа Джисона была прохладной, но под ней чувствовалась живая, текучая теплота. Он ожидал, что Джисон отодвинется, скажет что-то колкое, но ничего не произошло, лишь лёгкий, почти незаметный вздох. В этот момент, что-то в Минхо окончательно сломалось. Тепло спины Джисона было недостаточно, нужно было больше. Нужно было чувствовать это тепло всей кожей, нужно было заглушить им ледяной холод, разъедающий изнутри. Он нерешительно перевернулся и оказался лицом к спине слуги. Лежал так несколько секунд, дыхание стало прерывистым, горячим на коже другого мужчины. Затем рука, тяжёлая и неуклюжая, поднялась и легла на бок, чуть ниже талии. Ладонь была раскрыта, пальцы слегка растопырены. Джисон замер почувствовав тяжесть этой руки, тепло ладони на своей прохладной коже. Почувствовал, как напряглось тело Минхо, ожидая отпора, но его не последовало. Вместо этого Джисон медленно, очень медленно расслабился под прикосновением, словно позволяя ему остаться. Минхо придвинулся ближе, теперь всё тело, от плеч до колен, прижалось к спине Джисона. Он был больше, массивнее, и он как будто пытался вобрать в себя всё его тепло. Он зарылся лицом в затылок Джисона, в густые чёрные волосы, которые пахли теперь не только собой, но и им. Дыхание стало глубже, ровнее. Напряжение начало покидать мышцы. Он не обнимал Джисона, прижимался к нему, как прижимается к скале путник, застигнутый бураном в горах. Это было без какого-либо намёка на нежность, но в этом была отчаянная, неосознанная потребность. Джисон лежал неподвижно, разум лихорадочно работал, пытаясь осмыслить происходящее. Это было нечто настоящее, незапланированное и это... пугало своей искренностью. Он чувствовал, как тело Короля постепенно обмякает, тяготея к нему, ища в нём опору. Это была величайшая победа и самое сокрушительное поражение одновременно. Он добился того, что Минхо позволил себе проявить слабость. И тогда случилось нечто, чего Джисон не ожидал даже в самых смелых своих фантазиях. Дыхание Минхо стало совсем ровным и глубоким, тело полностью расслабилось, тяжесть стала безвольной, доверчивой. И голова, лежавшая на подушке, медленно соскользнула с неё и упала на грудь Джисона, прямо над сердцем. Парень ахнул беззвучно, лишь губы его шевельнулись и замер, не веря своим ощущениям. Щека Минхо, обычно холодная как мрамор, теперь была тёплой и мягкой, распущенные волосы шелковистой волной разлились по груди Джисона. Он не просто дремал, а погрузился в глубокий, беспомощный сон, уткнувшись лицом в того, кого ещё несколько часов назад пытался сломать и уничтожить. Осторожно, словно боясь спугнуть дикого зверя, он поднял свою свободную руку. Пальцы дрожали не от страха, а от странного, щемящего чувства, которого он не мог назвать. Очень медленно погрузил пальцы в густые волосы Минхо, которые были удивительно мягкими, шелковистыми на ощупь, пахли дымом и чем-то неуловимо горьким, как полынь. Начал почти невесомо, водить пальцами по коже головы, расчёсывая пряди, слегка массируя. На губах, без его ведома, расцвела улыбка, не язвительная и насмешливая, а мягкая, почти что нежная, полная неподдельного, беззащитного удивления. Он, мастер игр и манипуляций, оказался в ситуации, которую не мог проконтролировать, и обнаружил, что это... приятно. Он продолжал нежно перебирать волосы Минхо, слушая ровное дыхание и глухой, спокойный стук собственного сердца под щекой спящего короля. За окном, в башне, ветер продолжал свой вечный вой, но здесь, в этой комнате, царила непривычная, хрупкая тишина. Битва была окончена, наступило перемирие. И Джисон понимал, что когда Минхо проснётся, всё может вернуться на круги своя. Но в этот миг позволял себе просто быть тем, к кому прижался во сне самый могущественный и одинокий человек в этом королевстве льда и стали. И пока угли в камине догорали, отбрасывая последние багровые отсветы на две спящие фигуры, Джисон смотрел в темноту и думал, что даже в самом холодном сердце, возможно, существует потаённая комната, где тлеет искра тепла. И что добраться до неё куда опаснее и значительнее, чем просто сломать волю. Это было как приручить дикого зверя, который, сам того не ведая, только что подставил своё горло под твою руку.