Орден Тернового Плаща

Они шли молча не оглядываясь на зловещий вход в Ишурат. Груз, который он нёс теперь внутри, был тяжелее любой короны, но он не гнул спину, а, казалось, выпрямлял её. Это была не гордая осанка повелителя, а прямая спина человека, принявшего на себя всю тяжесть своих деяний. Архаин, шедший чуть позади, видел изменения, невидимые для обычного глаза. Аура короля, всегда представлявшая собой концентрированную, статичную бурю изо льда и ярости, теперь была иной. Лёд треснул, а сквозь него пробивались странные, новые токи. Боль, не та, что рождает гнев, а тихая, всепроникающая боль раскаяния. Смирение. И самое невероятное, хрупкая, едва зародившаяся надежда. Маг чувствовал это, и в сердце шевельнулось нечто, отдалённо напоминающее интерес. Алхимия души всегда была самой сложной и непредсказуемой из всех наук. Минхо не замечал этого пристального внимания. Мысли были там, в крепости, в самом её сердце, погребённом под тоннами камня и льда. С каждым шагом, приближавшим к чёрному силуэту Гримвитера, нарастала тревога, острая и щемящая. «А если он уже мёртв?» — пронеслось в голове, и от этой мысли похолодело всё внутри. — «Если я опоздал? Если эта последняя, отчаянная попытка оказалась напрасной? Если „Чрево Камня“ хранит лишь бездыханную, заледеневшую тушу?» Он заставил себя сделать вдох, и холодный воздух обжёг лёгкие, напомнив, что он ещё жив. А раз жив должна быть и надежда. Джисон, этот дерзкий, неукротимый дух не мог просто исчезнуть. Не мог позволить проклятию одержать окончательную победу. Минхо цеплялся за эту мысль. Он хотел увидеть его. Не слугу, не зверя, а того самого человека, чьи слова, словно отточенные алмазы, прорезали его броню и добрались до спрятанного глубоко внутри человека. Он хотел увидеть эти тёмные, насмешливые глаза, услышать этот спокойный, язвительный голос. Эта потребность была сильнее голода, сильнее усталости, сильнее инстинкта самосохранения. Когда они, наконец, миновали Главные Врата, внутренний двор крепости встретил их гробовой тишиной. Стражники замерли в почтительных, но настороженных позах. Они видели своего короля, вернувшегося в простой, грязной одежде, с пустыми руками и лицом, на котором застыла непривычная для него смесь крайней усталости и странной, сосредоточенной решимости. Он прошёл, не глядя по сторонам, не отдавая приказов. Первым делом направился в свои покои. Слуги, завидя его, в ужасе шарахались в стороны. Вид государя, больше похожего на беглого каторжника, был шокирующим. Он прошёл в свою гардеробную и остановился перед большим, полированным до черноты базальтовым зеркалом. Отражение, глядевшее на него, было чужим. Измождённое лицо, запавшие глаза, в которых бушевали бури, но уже не ярости, а иного, более сложного чувства. Грязь, следы слёз на щеках, спутанные волосы. Он смотрел на того, кем был и не видел его. Перед ним был лишь грешник, вернувшийся с поля битвы, где противником была собственная душа. Он скинул грязную одежду, умылся и медленно, почти ритуально, облачился в свои привычные одеяния. Чёрный дублет из тончайшей кожи, тёмные штаны, высокие сапоги. Он не стал надевать доспехи, не взял меч. Последним он накинул на плечи свой тяжёлый плащ из шкуры чёрного волка, символ его власти и отчуждённости. Ткань, мягкая и тёплая изнутри, упала на плечи знакомой тяжестью, но теперь она не ощущалась защитой. Она была напоминанием о бремени, которое он добровольно взвалил на себя много лет назад. Он вышел из покоев, и фигура снова обрела привычные властные контуры, но что-то в самой его сути изменилось безвозвратно. Он направился в Зал Чёрного Терна. Весть о возвращении короля и намерении обратиться к свите уже облетела крепость. Зал был полон. Рыцари Тернового Плаща в своих чёрных латах, знатные лорды и леди в строгих, но богатых одеждах, советники, военачальники, все они стояли в почтительном, но напряжённом молчании. Их взгляды, полные недоумения и скрытого страха, были прикованы к трону. Ли Минхо вошёл неспешной твёрдой походкой. Прошёл через весь зал, не глядя ни на кого, и поднялся на возвышение. Повернулся к собравшимся, и глаза медленно обвели зал.

«Ordem Aethelgardis na verei — ili mori».

Обвёл взглядом зал, на лице не было ни гнева, ни высокомерия. Лишь странная, отстранённая серьёзность. — Hoc est lex nostra, нoc fuit semper. Ab aevo ad aevum. (Это наш закон, так было всегда. От века к веку.) — Он сделал паузу, и губы тронула горькая, едва заметная усмешка. — Leges scribuntur in saxo. Et saxum, etsi durum, frigus penetrat et findit. (Законы пишутся на камне. А камень, даже самый твёрдый, холод пронизывает и раскалывает.) В зале пронёсся сдержанный, изумлённый ропот. Никто не смел говорить о законах Ордена в таком тоне, даже Король. — Hodie, coram vobis omnibus, coram umbris patrum nostrorum, coram hoc Ordine cuius sanguis in venis meis fluit... hodie, ia, Rhon San Valeria... (Сегодня, перед всеми вами, перед тенями наших отцов, перед этим Орденом, чья кровь течёт в моих жилах... сегодня, я, Король Могущественной Крови...) — Он выпрямился ещё больше, и голос, набрав силу, прогремел под сводами: — ...ia genu flecto. (Я преклоняю колено.) Эффект был подобен грому среди ясного неба. Селина вздрогнула так, словно её ударили. Лицо побледнело, став белее снега за окном, а в ледяных глазах вспыхнула ярость, смешанная с ужасом. Илария тихо ахнула, прижав руку к губам, по её щекам покатились слёзы. Рыцари и лорды застыли, не в силах поверить своим ушам. — Verei coram uno viro, (Кланяюсь перед одним человеком,) — продолжил Минхо, голос стал тише, — Coram illo qui non fuit nobilis, non fuit miles, non fuit hostis. Coram illo qui fuit... servus. Sed qui solus inter omnes ausus est mihi monstrare... me ipsum. (Перед тем, кто не был ни знатью, ни воином, ни врагом. Перед тем, кто был... слугой. Но кто единственный среди всех осмелился показать мне... меня самого.) Имя чужака, южанина, простого переводчика, повисло в воздухе. Для многих оно ничего не значило, но для тех, кто знал, оно прозвучало как приговор. Как признание в том, что вся их система, вся их ледяная иерархия, рухнула в тот момент, когда их Король склонился перед прахом. — Via mea ut Rhon... consummata est. (Мой путь как Короля... завершён.) — произнёс он, и эти слова прозвучали устало, но с какой-то окончательной, бесповоротной ясностью. Он повернулся к Селине. Она стояла, прямая, как натянутая струна, лицо было маской ледяного презрения, но в глазах, где-то глубоко-глубоко, плескался страх перед неизвестным, перед рушащимся миром. — Selina, soror mea, sanguis de sanguine meo. (Селина, сестра моя, кровь от крови моей.) — Его голос смягчился на долю секунды. — Tu es fortis. Tu es Orde in ipsis ossibus tuis. Tu numquam flexisti, numquam dubitasti. Et ideo... te facio Regentem. (Ты сильна. Ты Орден до самого мозга костей. Ты никогда не гнулась, никогда не сомневалась. И поэтому... я назначаю тебя Регентом.) Девушка вздрогнула, глаза расширились. Она открыла рот, чтобы возразить, но Минхо поднял руку, останавливая её. Жест был властным, но не грубым. — Tu gubernabis Ordem. Tu proteges terram. Tu servabis legem... usque dum filii mei ad aetatem legitimam pervenerint. (Ты будешь править Орденом. Ты будешь защищать землю. Ты будешь хранить закон... пока мои сыновья не достигнут совершеннолетия.) Затем он снова обратился ко всему залу, и голос зазвучал по-новому, в нём слышался не приказ, а глубокая, выстраданная просьба. — Et est aliud. Ultimum mandatum meum. (И есть ещё кое-что. Моё последнее повеление.) Он достал из складок плаща свиток пергамента, скреплённый личной печатью с волком. — In valle sub Arce, ubi nunc stat lapis sacrificiorum, iubeo aedificari... templum. (В долине под Крепостью, где сейчас стоит жертвенный камень, я повелеваю построить... храм.) — Он развернул свиток и зачитал медленно, чеканя каждое слово: — Non Templum Ordinis. Non fanum victoriae. Sed... Fanum Paenitentiae. Templum pro animabus innocentibus quas... quas ego ipse extinxi. Et pro omnibus qui in futuro, sub umbra huius Ordinis, pacem invenient non in gladio, sed in terra. (Не Храм Ордена. Не святилище победы. Но... Храм Покаяния. Храм для невинных душ, которые... я сам погасил. И для всех, кто в будущем, под сенью этого Ордена, обретёт покой не в мече, но в земле.) Поднял глаза от пергамента и обвёл взглядом ошеломлённых придворных. — Hoc fiat. Haec est voluntas mea. Et nunc... nunc finis est. (Да будет так. Это моя воля. А теперь... теперь конец.) Он аккуратно, даже нежно, положил свиток на подлокотник трона. Затем, не оглядываясь, развернулся и сошёл с возвышения. Шаги гулко отдавались в мёртвой тишине. Люди расступались перед ним ещё шире, чем прежде, глядя на него кто с ужасом, кто с непониманием, а кто как Илария и Алисента с безмолвными слезами. Он прошёл мимо Селины, на мгновение их взгляды встретились. В её глазах кипела буря: гнев, растерянность, обида. В его лишь бесконечная усталость и просьба о понимании. Он не остановился. — Orde Aethelgardis na verei. Ili mori. Ista veritas manet, sed mea veritas... alia est. Ego... ego me inclino. (Орден Тернового Плаща не кланяется. Он хоронит. Эта истина остаётся, но моя истина... иная. Я... я склоняю голову.) Сказав это, не оглядываясь на онемевшую от шока свиту, направился к выходу. Плащ развевался за ним, но теперь он выглядел не знаменем завоевателя, а саваном старой жизни, которую он только что похоронил. За его спиной взорвался гул голосов, возмущённых, испуганных, недоумевающих, но он не слышал их. Его путь лежал вниз, в самое сердце тьмы Гримвитера, в Чрево Камня.

***

Спуск был сродни погружению в ледяную могилу. Воздух становился гуще, холоднее, с каждым шагом по стёртым каменным ступеням из него словно вымораживался сам звук. Факелы здесь горели редко, их заменяло лишь тусклое, болезненное свечение фосфоресцирующих грибов, облепивших стены, словно струпья. Стук сапог гулким, одиноким эхом разносился по пустым коридорам, и это эхо казалось ему насмешкой голосами тех, кого он оставил гнить в этих каменных мешках. Пока он шёл, разум, измученный испытанием в Ишурате и эмоциональным опустошением в Тронном Зале, превратился в поле битвы миллиона страхов. Каждый шаг рождал новый, ещё более ужасный вариант того, что он может увидеть. Вдруг он увидит лишь окоченевшую, застывшую тушу? Эти золотые глаза, которые он так отчаянно пытался оживить, будут навсегда закрыты бельмами смерти, а прекрасная бело-золотая чешуя потускнеет и покроется изморозью, как у обычной падали? Вдруг зверь всё ещё жив, но в его глазах он увидит лишь животный ужас и ненависть? Вдруг, почуяв его приближение, виверна взревёт и бросится, пытаясь разорвать на куски, и он вынужден будет... убить его? Снова? Эта последняя мысль была самой невыносимой. Убить Джисона во второй раз. Убить, защищаясь от плода своих же деяний. Минхо сжал зубы так, что заныли скулы. Нет. Если зверь нападёт, он не станет защищаться. Он примет эту смерть. Возможно, это будет самое справедливое искупление. Он остановился перед массивной, окованной проржавевшим железом дверью в Чрево Камня. Из-под неё тянуло ледяным сквозняком и тем самым, особым запахом мускуса, чешуи и какой-то необъяснимой, древней тоски. Он положил ладонь на шершавое дерево, чувствуя, как холод проникает сквозь кожу, и закрыл глаза. В памяти всплыло лицо Джисона. Он вспомнил его голос, произносивший эти странные, тёплые слова на южном наречии, которые Минхо так и не удосужился выучить. Он вспомнил, как однажды, подавая ему вино, Джисон случайно коснулся его пальцев. Прикосновение было мимолётным, но Минхо помнил его до сих пор. Оно обожгло его тогда не как огонь, как первое прикосновение солнца к вечной мерзлоте. — Quidquid erit, erit. (Будь что будет.) — прошептал он сам себе и толкнул дверь. Чрево встретило всё той же гнетущей, тишиной, которая, казалось, была здесь единственным живым существом. Огромный естественный грот тонул в полумраке, разгоняемом лишь всё теми же бледными грибами. Виверна лежала на том же месте, на куче старых мешков и сена, которые он приказал принести много недель назад. Огромное тело, покрытое ослепительной бело-золотой чешуёй, лежало свернувшись в клубок, как спящая кошка, только размером с небольшого кита. Мощный хвост с алмазным наконечником был обернут вокруг тела, а голова покоилась на холодном полу, глаза закрыты. Она не шевелилась, казалось, даже не дышит. Словно прекрасная, ледяная скульптура, высеченная из цельного куска лунного камня. Сердце Минхо упало. Он застыл на пороге, боясь сделать шаг, боясь подтвердить свои худшие опасения. Он так долго шёл к этому моменту, прошёл через ад собственной души, растоптал свою гордость и корону... и всё это для того, чтобы найти лишь бездыханное тело? Чувство глухой, безысходной тошноты подкатило к горлу. Он заставил себя сделать шаг, но зверь никак не реагировал. Он подошёл ближе, уже сумев разглядеть каждую чешуйку на её боку, тончайшие золотые прожилки, пересекающие ослепительную белизну. Чешуя не потускнела, как он боялся. Она всё ещё мерцала, но это было какое-то внутреннее, затаённое сияние, словно жизнь в ней не угасла, а лишь замерла в ожидании. Минхо остановился в трёх футах от огромной головы. Дыхание вырывалось облачками пара. Он смотрел на закрытые глаза виверны, на её изящно вырезанные ноздри, на мощную линию челюсти, которая даже в расслабленном состоянии внушала трепет. Он поднял руку, желая прикоснуться, ощутить, есть ли хоть какое-то тепло под этой бронёй из чешуи, но замер на полпути. Он боялся почувствовать лишь ледяной холод смерти. И в этот момент глаз виверны открылся. Это произошло без резкого движения. Просто огромное веко, покрытое мельчайшими золотистыми чешуйками, медленно поднялось, открывая бездонный колодец расплавленного золота. Глаз смотрел прямо на него, не сквозь, как это было все последние недели, когда зверь был погружён в свой внутренний кошмар. В этом взгляде была ясность. И та самая, знакомая до боли, тихая грусть, которую он видел в глазах Хелены там, у врат Ишурата. Зверь не рычал, не двигался, не проявлял ни малейшей агрессии, просто смотрел. И в этом молчаливом, печальном взгляде было больше красноречия, чем в тысяче слов. «Ты пришёл. Я ждал. Но что ты можешь мне дать?» Ноги Минхо подкосились, и он медленно, почти безвольно опустился на колени прямо на холодный, влажный камень. Он не отводил взгляда от этого золотого глаза, и всё, что он сдерживал в себе, все те слова, что он репетировал по дороге сюда, хлынули из него неконтролируемым потоком. Голос, обычно такой твёрдый и повелительный, дрожал и срывался на шёпот. Он говорил на латыни Ордена — это был единственный язык, на котором он мог выразить глубину своего падения и надежды. — Audi me... audi me, quaeso... (Услышь меня... умоляю, услышь меня...) — начал он, и голос эхом разнёсся по гроту. Он прижал руку к груди, туда, где под чёрной тканью рубахи бешено колотилось сердце. — Ego... ego descendi in infernum, Jisung. Vidi ibi... omnes, quos occidi, quos fregi, quorum animas in nihilum redegi. Vidi... Felicem, vidi Helenam. (Я... я спустился в ад, Джисон. Я видел там... всех, кого убил, кого сломал, чьи души обратил в ничто. Я видел... Феликса, видел Хелену.) При упоминании имени Хелены голос пресёкся, и он на мгновение замолчал, борясь с подступившими рыданиями. — Et vidi... me ipsum. Meum verum me. Monstrum quod pater meus finxit. Quod ego ipse alui per omnes hos annos, putans me fortem esse, putans me frigus et metum esse virtutem. (И я видел... самого себя. Свою истинную суть. Монстра, которого вылепил мой отец. Которого я сам вскармливал все эти годы, думая, что я силён, думая, что холод и страх — это добродетель.) Он снова посмотрел в золотой глаз. Слёзы уже стояли в собственных глазах, делая мир расплывчатым. — Sed tu... tu solus... me vidisti aliter. Tu non timuisti. Tu mihi dixisti veritatem quam audire nolebam. Tu mihi monstrasti... speculum. Et ego, stultus, pro hoc te odi. Ego te fregi. Ego te in hoc... in hoc monstrum converti. (Но ты... только ты... видел меня иначе. Ты не боялся. Ты говорил мне правду, которую я не хотел слышать. Ты показал мне... зеркало. И я, глупец, возненавидел тебя за это. Я сломал тебя. Я превратил тебя в это... в это чудовище.) Протянул дрожащую руку к морде виверны, но не коснулся, боясь спугнуть этот хрупкий момент контакта. — Ego abnego omnia, quae feci. Abnego thronum, coronam, potestatem. Omnia, quae inter nos steterunt. Ego... ego te peto... veniam. (Я отрекаюсь от всего, что сделал. Отрекаюсь от трона, короны, власти. От всего, что стояло между нами. Я... я прошу у тебя... прощения.) Он выдохнул это слово, и оно упало в тишину грота, словно камень в бездонный колодец. — Non... non merui veniam. Scio. Nihil merui. Sed... si est aliquid... si est ulla pars tui quae adhuc me audit, quae adhuc recordatur illius servi qui mihi risit... revertere. Revertere ad me. Non ut servus. Non ut subditus. Revertere... ut... ut... (Я... я не заслужил прощения. Знаю. Ничего не заслужил. Но... если есть хоть что-то... хоть какая-то часть тебя, что всё ещё слышит меня, что помнит того слугу, который смеялся надо мной... вернись. Вернись ко мне. Не как слуга. Не как подданный. Вернись... как... как...) Слова «как тот, кого я...» застряли у него в горле. Он не мог произнести «люблю». Это слово было для него всё ещё чуждым, невозможным, пугающим своей уязвимостью больше, чем любое проклятие. Он замолчал, опустив голову, чувствуя себя абсолютно беспомощным и жалким. Зверь не шевелился. Золотой глаз продолжал смотреть на него, и в глубине, как показалось Минхо, грусть стала ещё глубже, ещё безысходнее. Словно зверь говорил ему: «Я слышу тебя, но этого недостаточно. Слова лишь ветер. А мои цепи выкованы из твоих деяний, а не из твоих речей». Минхо ощутил, как последняя искра надежды гаснет в груди, оставляя лишь выжженную пустыню отчаяния, конечно, что значат его слова? Он, кто всю жизнь презирал пустые речи и верил лишь в силу действия. Разве можно вернуть человека из небытия одними лишь мольбами? Это было бы слишком просто. Слишком милосердно для такого, как он. Он тяжело вздохнул и, чувствуя, как силы покидают измученное тело, медленно поднялся с колен. Он не ушёл, вместо этого отошёл к одной из стен грота, туда, где каменный пол был чуть более ровным, и, прислонившись спиной к ледяному базальту, медленно сполз вниз, садясь на холодные камни. Он вытянул ноги и устало уронил руки на колени. — Scio... — прошептал он, глядя не на зверя, а куда-то в темноту перед собой. — Scio verba mea vacua esse, sicut ego ipse. (Знаю, что мои слова пусты, как и я сам.) Он помолчал, прислушиваясь к своему дыханию, к биению собственного сердца, которое казалось ему сейчас чужим и неуместным. — Non odi te, Jisung, (Я не ненавижу тебя, Джисон,) — сказал он тихо, но отчётливо. — Numquam vere odi. Ego... ego timui te. Timui id quod in me excitavisti. Id quod sentire coegisti. Et nunc... nunc nimis lassus sum ut timeam. (Никогда по-настоящему не ненавидел. Я... я боялся тебя. Боялся того, что ты во мне пробудил. Того, что заставил чувствовать. А теперь... теперь я слишком устал, чтобы бояться.) Откинул голову назад, прислонившись затылком к холодному камню, и закрыл глаза. Лицо, освещённое бледным светом грибов, было спокойным, почти умиротворённым. Маска боли и напряжения наконец-то исчезла, сменившись выражением бесконечной, вселенской усталости. — Pugnavi. Pugnavi cum patre meo. Cum Ordine. Cum me ipso. Et... defessus sum. Mortaliter defessus. Si hic, in hoc frigore, somnus me capit et non evigilo... erit merita poena. Dignus sum qui hic, iuxta te, etiamsi in forma bestiae, peream. (Я сражался. Сражался с отцом. С Орденом. С самим собой. И... я устал. Смертельно устал. Если здесь, в этом холоде, меня сморит сон и я не проснусь... это будет заслуженная кара. Я достоин погибнуть здесь, рядом с тобой, пусть даже и в обличье зверя.) Он замолчал. Грот погрузился в первозданную тишину. Слышно было лишь тихое, ритмичное дыхание виверны и едва уловимое потрескивание остывающего камня. И в этой тишине, из уголка закрытого глаза Ли Минхо, медленно, словно нехотя, выкатилась слеза. Она была не ледяной, как те, что он привык замораживать в себе с детства. Она была тёплой, настоящей. Кристаллик медленно пополз по впалой щеке, оставляя за собой влажную, солёную дорожку, скатился по подбородку и, сорвавшись, упал вниз. По какой-то невероятной, прихотливой случайности, или по велению самой судьбы, слеза упала на самый край белоснежного перепончатого крыла виверны, которое покоилось всего в нескольких дюймах от его ноги. В месте падения чешуя, казавшаяся твёрдой как алмаз, на мгновение вспыхнула. Не ослепительным, обжигающим светом, а мягким, тёплым, золотистым сиянием, похожим на свет далёкой звезды в морозную ночь. Сияние было настолько тихим и мимолётным, что Минхо, погружённый в своё отчаяние с закрытыми глазами, не заметил его. Он лишь почувствовал, как чудовищная усталость, давившая на него всё это время, наконец, берёт верх. Дыхание выровнялось, мышцы расслабились, и он медленно, незаметно для самого себя, провалился в тяжёлый, лишённый сновидений сон. Сон смертельно измотанного человека, которому больше не за что бороться.

***

А Чрево тем временем начало меняться. Всё началось с той самой точки на крыле, куда упала слеза. Тихий, золотистый свет не погас. Напротив, он начал медленно, словно нехотя, расползаться по тонкой перепонке, проникая в каждую жилку, в каждую клеточку. Он не жёг, не разрушал, согревал. Нёс в себе память о том тепле, которое Минхо так долго прятал под толщей льда. Чешуя виверны, бывшая до этого твёрдой и блестящей бронёй, начала терять свою чёткость. Её очертания поплыли, стали размытыми, словно она превращалась в жидкий свет. Это не было болезненной трансформацией, как в первый раз. Не было ни хруста костей, ни разрывов плоти, ни агонии. Это было похоже на таяние льда под лучами весеннего солнца, тихо, плавно, неотвратимо. Свет распространялся, от крыла он перекинулся на бок, на мощную грудь, на длинную шею. Ослепительно-белая чешуя растворялась в этом золотистом сиянии, обнажая под собой не уродливую плоть монстра, а гладкую, тёплую человеческую кожу. Огромное тело начало уменьшаться, сжиматься, теряя свои чудовищные пропорции. Гигантские крылья, с тихим, шелестящим вздохом, втягивались в спину, не оставляя после себя и следа. Длинный хвост с алмазным наконечником уменьшался, пока не исчез вовсе, словно втянувшись в копчик. Мощные, звериные лапы с когтями, способными разорвать сталь, укорачивались, пальцы становились тоньше, изящнее, когти исчезали, уступая место обычным человеческим ногтям. Вытянутая морда виверны менялась. Челюсти становились меньше, зубы теряли свою смертоносную остроту, скулы обретали знакомые, резкие очертания. Золотые, бездонные глаза виверны закрылись, и когда веки снова поднялись, это были уже не глаза мифического зверя. Это были тёмные, глубокие, как ночное южное небо, глаза человека. Превращение завершилось так же тихо, как и началось. Золотистое сияние погасло, оставив после себя лишь слабое, тёплое свечение на коже. На куче старых мешков, там, где только что лежала огромная виверна, теперь лежал человек. Обнажённый, бледный, но совершенно целый и невредимый. Его кожа, цвета светлого мёда, была гладкой, без единого шрама или отметины. Чёрные, влажные волосы разметались по мешковине. Грудь мерно вздымалась и опускалась в такт спокойному, глубокому дыханию. Он спал. Юноша пошевелился. Лёгкая дрожь пробежала по его телу, то ли от холода подземелья, то ли от возвращения в физическую оболочку. Веки дрогнули, и он медленно, с трудом, словно выныривая из глубочайшего омута, открыл глаза. Первое, что он увидел, был высокий, сводчатый потолок грота, теряющийся в темноте. Он не сразу понял, где находится. Сознание возвращалось медленно, обрывками. Боль. Темнота. Бесконечное, ледяное одиночество, когда ты заперт в чужом теле и не можешь даже пошевелиться. И... голос, который прорывался сквозь эту тьму, полный боли и отчаяния. Его голос. Медленно повернул голову. Это простое движение далось ему с огромным трудом, словно он заново учился управлять своим телом. И увидел Минхо, прислонившегося спиной к стене грота, в нескольких футах от него. Голова безвольно упала на грудь, руки лежали на коленях. Он спал, лицо, обычно такое надменное и безупречное, сейчас было расслабленным и беззащитным. На нём застыли следы слёз. Он был одет в простую чёрную одежду и тяжёлый волчий плащ, который сейчас казался слишком большим для его измождённой фигуры. Спал рядом с ним, на холодном камне. Джисон долго смотрел не шевелясь. В тёмных глазах читалась сложная гамма чувств. Была боль воспоминаний о том, что он пережил. Была горечь от осознания, кем был этот человек. Но было и что-то тёплое, робкое, похожее на удивление. Он слышал его речь. Слышал, как этот ледяной король, разбивал свою гордость о камни этого подвала, умоляя о прощении. Слышал, как его голос срывался. Слышал признание, которое так и не было произнесено до конца, но которое было понятно без слов. Почувствовал, как холод подземелья начинает пробирать его до костей. Тело, только что вернувшееся из небытия, было слабым и уязвимым. Он попытался пошевелиться, чтобы как-то согреться, и едва уловимое движение заставило Минхо вздрогнуть во сне. Король резко открыл глаза, взгляд, сфокусировавшись, упёрся в то место, где должен был лежать зверь. И он увидел человека, бледного, дрожащего от холода, но живого. На мгновение Минхо показалось, что он всё ещё спит. Что это продолжение его кошмаров или, наоборот, жестокая насмешка подсознания. Он замер, боясь пошевелиться, боясь спугнуть это видение. Но видение смотрело на него. Тёмные, живые, абсолютно человеческие глаза. С губ Джисона сорвалось облачко пара. Он попытался улыбнуться, и его губы, всё ещё бледные, сложились в знакомую, слабую, но несомненную усмешку. — In terra mea... (На моей земле) — голос был хриплым, едва слышным шёпотом, словно он разучился говорить. — ...apud philosophos antiquos... aiunt... (...древние философы... говорят...) Он сделал паузу, собираясь с силами, и закончил, глядя прямо в потрясённые, золотисто-зелёные глаза Минхо. — ...ubi odium interit... ibi nascitur... amor. (...где умирает ненависть... там рождается... любовь.) Минхо не ответил, смотрел, не в силах отвести взгляд, чувствуя, как по щекам снова текут слёзы. Видел, как дрожит Джисон от холода, и, словно очнувшись от транса, сорвал с плеч свой тяжёлый волчий плащ. Резким, порывистым движением он подался вперёд и, опустившись на колени рядом с ним, заботливо, почти благоговейно укутал обнажённое тело в тёплый, пахнущий снегом мех. Король, всё ещё не произнося ни слова, приподнял его, закутанного в плащ, и прижал к своей груди. Обхватил руками, делясь своим теплом, и уткнулся лицом в его влажные, пахнущие подземельем волосы. Закрыл глаза и просто дышал им. Дышал тем, что считал навсегда потерянным. Они сидели так в ледяном сердце Гримвитера, в гробовой тишине «Чрева Камня». Две искалеченные души, связанные теперь не цепями ненависти, а чем-то гораздо более сложным, хрупким и невыразимо тёплым. И где-то глубоко под землёй, в основании древнего базальта, на котором стоял Гримвитер, впервые за многие столетия, родилась тонкая, едва заметная трещина. Но из неё сочился не ледяной холод, а слабое, робкое тепло.