Помада

Валентино мажет помаду толстым слоем на губы. Оставляет следы, подчёркивающие смуглое острое лицо. Он сидит на красном пуфике напротив массивного зеркала, как какая-то престарелая дама, которая пытается молодиться. Вал не такой, но Вокс не может отделаться от этого некрасивого ощущения. Он отворачивается на бок, укрывается одеялом и закрывает глаза. — Тебе не нравится, как я крашусь? — Вал шумно причмокивает, а потом тянется за какой-то новой косметической хернёй. На его плечах длинный тонкий халат из шёлка, под ним исключительно бельё. Вокс засматривался на его искусанные бёдра последние несколько минут, но потом помада пересилила всё. — Нравится, как это выглядит в итоге, — огрызается он, плотнее прячась под одеялом, будто бы это его настоящая лучшая защита. Дети так прячутся от монстров. — А я думал, что процесс тебя может соблазнить, cariño, — его голос – сплошное мурлыканье. Валентино оборачивается, если это можно понять по шуршанию одежды и мебели. — Ты ошибся, бейб, случается, не вини себя за это, — Вокс высовывает руку из под одеяла, чтобы отмахнуться от навязчивого разговора. Ему такой не нравится; ему вообще много чего не нравится, но если его спросили, то Вокс бы драматично промолчал, изображая из себя мученика. Он слышит лёгкое бряканье: Валентино ставит помаду на столик и поднимается, шлёпая тапочками в сторону кровати и садится рядом. Его рука касается плеча Вокса под одеялом, сжимает и поглаживает с нажимом, чтобы точно можно было почувствовать его наглую навязчивость. — Иди сюда, я не потерплю ошибок в этих отношениях, — Вал урчит, рычит, а потом наго наваливается следом, сползает вперёд и заключает партнёра в объятья, хотя Вокс хрипит, рычит в ответ и сдавленно ругается, пытаясь отпихнуться и не упасть с кровати. Они возятся в придуманной борьбе добрый десяток минут, глупо хихикая, как маленькие коварные дети-гремлины, пока Валентино не добивается своего, прижимаясь напомаженными губами ко лбу вокса со смачным фальшивым изображением поцелуя. — Фу, — сообщает Вокс, недовольно ворча, потому что он не может вырваться из крепких объятий, в которых он оказался. Настоящая ловушка. Он глупо смеётся и по инерции расслабляется, утыкась холодным щенячьим носом в шею, чтобы почувствовать чужое дыхание. — Тебе нравится, как я крашусь, — повторяет Валентино упрямо, самодовольно и так гордо, будто бы точно-точно знает про Вокса вообще всё. Он же не знает? Не может знать? Они самостоятельные личности и вся прочая бесполезная херня. — И ещё тебя что-то беспокоит, Вокси-и, — продолжает Валентино, сжимая объятья крепче, будто бы пытаясь задушить партнёра примерно навсегда. Вжать в себя и сделать меньшей частью. Вокси пожимает плечами, будто бы он не может что-то собрать и выразить. Его смущает вся происходящая сцена. Валентино выглядит хрупким в утреннем свете. Он выглядит похожим на что-то мифическое, тонким и совершенно нереальным. Воксу хочется отвести глаза и не думать, что обычно ждёт после такой картины в фильмах. Иногда вся жизнь кажется ему нарезкой из драматичной романтики с элементами ужаса или триллера: слишком мирно и солнечно, слишком спокойно, будто бы они не заслуживают. Они и не заслуживают, но судьба никогда не бывает справедливой. Вокс ворчит куда-то Валу в плечо откровенное недовольство. Ничего такого внятного – солнечное утро выжгло все разумные мысли из нагретой макушки. — О чём ты там думаешь, Вокси?

***

Он думает о своей матери. Каждый раз, когда Валентино садится перед зеркалом в их спальне, чтобы накрасить губы или сделать любую другую уходовую херню, он думает о матери, сидящей по утрам и расчесывающей свои волосы, когда отец уходил на работу. Винни пробирался в их спальню и устаривался на кровати, подгибая под себя ноги, забитые синяками. Он не был слишком ловким или сильным ребёнком, потому получал по голове от отца и некоторых одноклассников. Это не было важно в те редкие выходные дни, когда он мог сидеть и наблюдать за тем, как его мать становится красивее с каждым новым слоем косметики. Она была хрупкой и бледной, как сам малолетний Винни. Он запомнил мягкие руки, а ещё её тонкие сухие губы, которые прижимались к его лбу, оставляя след помады. Он запомнил, когда мать впервые не встала с кровати, когда должна была. Она перестала расчёсывать волосы, а потом перестала обращать внимание на сына, когда он приходил. Винни почти передумал заходить, когда она схватила его за руку и крепко сжала запястье, насильно заставив сидеть там и смотреть на то, как она копошится под одеялом, после умоляя не рассказывать отцу о том, как именно они проводят выходные. Винни пытался впечатлить её с самого рождения, конечно, он не мог подвести и рассказать, даже когда становилось совсем страшно, потому что в какое-то из многочисленных общих субботних дней она начала говорить. Никакой живой человек не должен нести на своих плечах тот груз, который окатил Винни ледяной водой в тот день. Он не планировал никогда в жизни узнать, как его родители портили жизнь друг другу и сколько способов убить себя придумала его мать. Он никогда не планировал знать, что всё время своего существования её исключительно разочаровывал. С самого первого момента, как открыл глаза и посмотрел на мир разными цветами, будто бы с самого рождения всё с ним было не так, как должно было быть. И точно он не хотел знать, что является причиной части её суицидальных порывов, но они лежали в одной постели лицом к лицу и её нежные руки с тонкими пальцами перебирали его волосы, потому что она мечтала, чтобы он отрастил больше и стал походить на девочку, хотя маленький Винсент никогда девочку даже не напоминал. Он сжимался в клубок каждый вечер, потому что опасался, что утром найдет дома труп. Он боялся сильнее, когда родители начинали ссориться из-за её нежелания выбираться из постели. Боялся и прикрывал собственную голову, поглаживая волосы, чтобы вернуть то последнее тёплое ощущение, которое смог запомнить его разум. День, когда отец вытащил мать из кровати и унёс вниз по лестнице, прикрикнув, чтобы Винни справлялся с домом сам следующие дни, почти не помнил. Три недели тянулись в сумраке, учебных днях и попытках научиться готовить, с которыми Винни не справлялся. Он пытался спросить отца, куда делась мать, а тот лениво отмахивался, пока не почувствовал приступ раздражения. — Ей проведут шоковую терапию. Не так жутко, как в фильмах, которые ты смотришь. Всё там современно и безопасно, несколько недель ток будет ходить вот тут, — его отец тогда опустился на колени перед Винни и грубо постучал по его виску, показывая, куда именно направляют ток. — Она вернётся нормальной. Отец не обещал, а Винни не ждал ничего особенного, но ещё он не ожидал встретиться со стеклянным рыбьим взглядом матери, когда её привезли в кресле и усадили на привычное место в постели. Они больше не ругались, а Винни проводил субботнее утро в собственной спальне, потому что боялся, что его новое появление снова станет разочарованием. Он учился вести два дневника, учился прогуливать и выбирать время для клубов вместо уроков так, чтобы отец не знал об этом. Он учился не бояться спальни своих родителей, потому в одну из суббот пересилил себя и заставил пройти внутрь, рассматривая мать, сидящую на своём привычном месте. Слюна капала из уголка её губ, руки подрагивали от остаточный судорог. Винни попытался проигнорировать это, он надеялся, что её руки перестанут дрожать, если почувствуют знакомую голову. Он зажмурился и скользнул на кровать, сворачиваясь в клубок, прижимаясь щекой к бедру своей матери в надежде, что она отреагирует хоть как-то. Он бы не расстроился, если бы оказался обруган или выброшен с кровати на пол. Но тогда ничего не произошло.

***

Допустил бы Вокс такое с Валентино? Никогда в жизни. Допустил бы с самим собой? Кто знает. Он отпихивает партнёра (будущего супруга) от себя и поворачивась на спину, чтобы не повторять знакомую ему до боли позу. — Хреновые мысли лезут в голову, — сообщает он, приподнимаясь повыше и подкладывая одну руку под голову, чтобы выглядеть расслабленным и непосредственным. На Валентино это, конечно же, не работает. — Это какие? — лениво интересуется Вал, приваливаясь сбоку. Его рука скользит по груди Вокса поверх одеяла. — Про мою мать, только не делай из этого тупую драму, ничего особенного. Давай найдём новую квартиру, чтобы у тебя был гардероб и ты возился с этим всем там, — они продолжают глупо посмеиваться, хотя Вал кивает как-то серьёзно, а Вокс не чувствует в себе противоречия. Если они могут позволить себе новую квартиру, почему бы не взять её? Может быть, им пригодится кровать побольше, чтобы иметь возможность растянуться поперёк. Ха, он бы не отказался, особенно в свои те дни, когда сил выбраться не хватает. Вокс подозрительно смотрит на Валентино, изучая самое глупое выражение на его лице. Вал задумчив, поэтому совершенно не обращает внимание на то, как он выглядит. — А что было с твоей матерью? — Валентино, видимо, приходит к какому-то не особенно интеллектуальному выводу. Если и приходит, Вокс его точно не получит, слишком много хочет. — Неважно. Наверное, ей нужен был психиатр получше, чем мой отец нашёл для неё, — Вокс обнимает его за плечи, прижимая к себе с резко с гранью грубости. Он думает о своих таблетках и прочей безумной херней, в которой Вал заставил участвовать ради стабильности психического состояния. Вроде как, это даже работало. — Нужно будет добавить ещё сеанс с мозгоправом, — доверительно сообщает Вокс. — Мне надо разобраться с наследственной хернёй. Валентино оставляет ещё один отпечаток помады у Вокса на щеке, довольно замычав, потому что ему нравится получившаяся картина. Конечно, он остаётся на стороне Вокса. Он бы остался в любом случае. Это что-то про семейную поддержку, которой они научились спустя примерно десяток лет отношений, но чему так и не научились его родители. Вокс любит чувствовать себя лучше них, это пахнет эволюцией. Валентино вот пахнет пудрой и помадой. Он целует Вокса в бледную переносицу и смеётся так, будто увидел что-то невероятно уморительное, а не ошарашенное лицо партнёра.