Завязка

      Заваливаюсь в комнату, с непрошенно тяжелым вздохом откидываю рюкзак к стене и ненароком замечаю белую ленту, вплетенную в косицу сестры. Раида стоит у окна, протягивает кругленькую курносую лейку к нашим домашним орхидеям. На фоне пронзительно-белого неба ее фигурка кажется какой-то размытой и зажатой, утонувшей в холодной бледности осеннего неба.       У меня проскальзывает нехорошая мысль, как только ее плечо невесомо вздрагивает, но я не спешу, даю себе время понадеяться: может, просто показалось? Сестра оборачивается — и реальность тут же щелкает по носу. Нет же, все как обычно, зря ты, дурочка, надеялась. Она опять в слезах. А я опять начинаю злиться.       — Ты… Ты сегодня рано, дорогая, — кротко всхлипывает Раида и опускает лейку, ослабело приваливается к подоконнику.       О как. Десятичасовая смена вместо двенадцатичасовой — вот тебе и «рано»!       Стягиваю носки, обнимаю кардиганом спинку стула и заваливаюсь на свою узкую, но до жути мягкую постель, стараюсь больше не смотреть на Раиду.       — Я так понимаю, не вписалась в твое свободное окошко между истерикой и сном? Ну, уж прости.       А что, если подумать… еще часа полтора пореветь, а еще полчаса успокаиваться, и тогда к моему приходу была бы уже бодрячком. Чем не план?       — Заира! — не выдерживает сестра и со звоном отставляет опустевшую лейку, закрывает лицо руками.       С нервяка выцепляю из-за плеча уже собственную косицу, накручиваю на палец кончик. У меня обычно нет настроения что-то себе вплетать. А вот Раиде очень даже идет, особенно хорошо смотрится с белым халатом. Впрочем, с заплаканными красными глазищами белый тоже сочетается на ура.       Нехотя отрываю взгляд от потолка, порывисто выпускаю воздух из носа и встаю так же резко, как и легла. Строго накрываю ладонями колени, смотрю прямо в глаза. Она подхватывает подол ажурного винтажного фартука, машинально мнет его пальцами, так и не решившись оттереть светлым рукавом потекшую тушь.       — Слушай. Умоляю тебя. Еще раз — и я не выдержу. Либо тебя придушу, либо его. Выбирать не дам, сама решу кого, — Раида виновато поджимает губы, щурится, точно на нее накатывает новая волна истерики. Спешно договариваю пока не поздно: — Раид… Слышишь? Умоляю. Скажи. Что я могу сделать, чтобы больше не видеть раздавленную соплю вместо сестры?       Она замирает изваянием, гипнотически углубляется в чуждые мне образы где-то перед собой. Густые, крупные слезы немо обводят смуглые круглые скулы, тянутся мерцающими стрелами до самой шеи, до самого воротничка рубашки.       Я прекрасно понимаю, что звучу не так как нужно. Сама слышу, что сквозь мольбу прорывается тяжелый, усталый гнев. Но что я могу с собой поделать? Сколько еще терпеть?       В вклинившейся тишине слышен теперь только шепот воды с кухни: мама предупредила, что перед рагу собирается хорошенько промыть магазинные овощи.       — Богом клянусь, я сделаю что угодно. То, что я вижу… Это страдания. Ты не заслужила этого.       Сестра мотает головой, отчаянно сминает фартук.       — Да ведь я сама себя и мучаю, дорогая, — грустно признается Раида. — Ты же знаешь. Я трусиха. Это наказание за трусость. Ты не…       Я едва не задерживаю дыхание, настороженно присматриваюсь к сестре: она смолкла так резко и посмотрела на меня так въедливо, что это с каждой секундой все больше и больше смахивало на озарение.       Раида наконец отпускает несчастный фартук, разглаживает его дрожащими руками и подступает ко мне мелкими, быстрыми шагами. Я осторожно берусь за протянутую руку, позволяю протянуть себя через всю комнату — к зеркалу.       Мы смотрим друг на друга через отражение, и я в который раз удивляюсь, что за двадцать с лишним лет мы умудрились остаться все такими же одинаковыми, как и в детстве… А ведь сколько раз меня тянуло шибануть огненно-рыжее каре…       — Заира, дорогая, — чересчур официально начинает сестра спустя три, казалось, вечных минуты, и все так же пялит на меня во все глаза: — Ты же мой близнец, моя кровинушка, от и до?       — Кровинушка, от и до, — эхом повторяю любимые слова нашей мамы. — Ты что-то придумала?       Раида сжимает мою руку обеими ладонями, молебно прижимает к груди и выдает стыдливым шепотом:       — Признайся ему за меня! Пожалуйста!       Приплыли…       Что-то я поторопилась. К чему заводить такие темы сразу после работы?.. Сейчас у меня все возможные чувства смешаются — и я вообще лопну!       Так, стоять. Сестра впервые за три года просит у тебя помощи, держи себя в руках…       — Признаться? Подожди…       — Ты поклялась, что сделаешь что уго…       — Подожди ты, я еще не отказалась!       — А твое лицо уже отказалось, Заира!       — Тебе… Кажется! Слезки подотри, перестанет мерещиться… — мне что-то даже холодно становится, я отступаю, накидываю кардиган обратно, подхватываю косу, начинаю медленно расплетать ее. — Так. Я верно услышала? Мне подойти к твоему этому самому и признаться ему в любви? От твоего имени?       — Да, да, да, — трепетно машет ручкой Раида. — Запомни все! Все! Я хочу знать, что он ответил… Хочу знать, какой у него был взгляд…       — А если он будет вот как у меня сейчас, тоже говорить? Или только хорошее запоминать?       Сестра чаще замахала, будто старалась остудить воздух вокруг меня.       — Запоминай все-все точно, как оно было! Ничего не таи! И не жалей меня, это ведь я тебя подставляю.       — Ладно, ладно, — оглядываюсь на нежно-розовые орхидеи у нас на подоконнике. А ведь я даже имени этого чудика не знаю. Может, один из этих горшков назван в его честь? Зная Раиду…       — Завтра у всего курса рейд в лабораторию, он там точно будет, дорогая…       — Не гони, что ты, мне завтра на работу.       — Я поработаю за тебя, — Раида наконец находит ватный диск, горестно прижимает к ресничкам. — Что ты опять так смотришь? Думаешь, я не выучу за вечер меню твоего рестика?       — И на ногах отбегаешь полную смену, чтоб с нормальными чаевыми и генуборкой?       — Да!       — И я заодно за вечер выучу всю гистологию, чтоб мне было чем заняться денек в лаборатории? Или что мне, маник под микроскопом проверять?       — Там выдадут инструкцию и готовые препараты, повторить алгоритм и дурак сможет, — принялась успокаивать Раида. Не очень удачно. — Всего лишь день — а дальше я сама!       Блин… Такого я не встречала даже в турецких сериалах, которые мы семьей заваливаемся смотреть по пятницам. Не верится. Но если один-единственный день сможет спасти меня от еще четырех лет этой всратой трагикомедии, то я готова на все.       — Скажи мне, золото, — прихлопываю сестру за плечи, осторожно заглядываю в глаза. — Ты вправду готова доверить мне это? Подумай хорошенько. Жизнь-то твоя.       — Кровинушка, от и до, — решительно повторяет Раида. — Считай, я дарю тебе одно воспоминание из моей жизни. А ты мне — из своей.       Какое-то очарование все-таки в этом есть. По крайней мере, сестра смогла вывернуть все в красивом свете. До боли она романтичная, тонкая, трепетная натура. Даже жалко ее. Столько чувствовать, так надеяться — тяжело…       Да, нечего тут упираться. Если дам ей хоть день передышки от тревог, если приму на себя удар, который она не готова принять — то исполню свой сестринский долг!       Сверяюсь с маршрутом в чате, заворачиваю в застекленный коридор. Резные солнечные полосы на крупной песочной плитке, объявления и таблички на дверях; по левую сторону почтительно склоняет тяжелые ветви пара чайных роз, уже едва не пробивающих корнями свои ажурные, покрытые трещинами керамические кашпо. Перед входом в лабораторию висит зеркало в пол — притормаживаю с папкой конспектов в руках, примеряюсь к себе в медицинском халате и с белой лентой в волосах. Прикольно! Жаль только, что сестринские щенячьи глазки не умею делать, так бы точно было в яблочко.       Непринужденно вшагиваю в лабораторию, морщусь от едкого света квадратных ламп. Слышу пару сонных приветствий и с наивной радостью здороваюсь в ответ, едва не забываю прижать папку к груди в Раидиной манере. Посреди белостенного зала островом стоит высокая кафедра, обставленная по периметру микроскопами — несколько студентов уже успело полечь костьми подле них и задремать. Захлопываю за собой, мельком сканирую помещение, не отнимая ладони от дверной ручки: в дальнем углу компания девчонок в цветных хирургичках потягивает кофе из термоса, к одной из них спиной прижимается какой-то паренек с густой бородой и листает первую попавшуюся в стеклянном шкафчике методичку. Пара очкариков — один тощий, второй кучный — залипают в телефоны; еще одна дама с осанкой зубрилы (второй стадией искривления позвоночника) ходит из угла в угол с тетрадью в руке и нашептывает себе материал.       Время в очередной раз порадоваться, что меня не удалось затащить в университет вслед за сестрой. Скука смертная.       Раидины подружки, смешливые и до раздражающего энергичные, взмахами подзывают к себе, по пути вглядываюсь в еще несколько лиц, так и не нахожу объект икс. Так, Заира, не торопись. Пятнадцать минут до начала. Пока соберутся, пока лабораторная пройдет, еще состариться успеешь.       — Раида! — восклицает одна из подружек, имена которых я благополучно забыла еще вчера. — Глазам не верю, ты решилась на маникюр?       Сажусь в их круг на разболтанное офисное кресло, приземляю папку на бедра, заискивающе поигрываю пальцами:       — Да ну… Знакомая ногтями начала заниматься, вымолила побыть подопытной за бесплатно, — приходится вспоминать вдобавок к именам и все, что когда-либо слышала от сестры про выживание в медицинском: — Постараюсь не показываться кафедре хирургии…       — Ага, это ты правильно, — флегматично подхватывает вторая, прикрыв грустные круглые глаза и изящно запахну́в халат. — Спилят костерезом прямо на месте.       — Это... был просто эксперимент, — отыгрываю закравшееся сомнение поистине тревожной особы. — Сегодня же сбегаю на снятие от греха подальше.       — Да ладно, мы же не пианисты на концерте, — поддерживающе хихикает третья, маленькая и кудрявая. — Тебе очень идет.       — Спасибо! — так, первый комплимент поймали. Надо будет Раиде сказать.       Приходится пустить в дело весь свой великий талант поддерживать светскую беседу — работа в общепите для этого лучший полигон. Отмахиваюсь еще парой фраз, ловко перевожу с себя стрелки и с созерцательным любопытством выслушиваю их спор про какой-то прошедший коллоквиум. Едва не присвистываю, когда в ход пошли словечки на латыни.       К началу занятия прибыла уже вся группа, постепенно заполнив лабораторию размеренным деловым гомоном вперемешку с жалобами на жизнь и нервными смешками. Я уже успела пролистать всю свою папку, но тот самый так и не заявился. Не может этого быть. Не можешь ты не прийти сегодня, придурок. Не можешь ты именно сегодня проспать или заболеть, в самом деле? Раида рассказывала, что студентам-медикам законодательно запрещено болеть. Да и я не могу так облажаться в единственный день, когда сестра буквально вверила мне свою судьбу!       Раздраженно притягиваю с центра кафедры контейнер с препаратами и, поддев щеку ладонью, перебираю один за одним, чтобы успокоиться.       — Раида как всегда первая рвется в бой, — подмечает круглоглазая подружка. — Этот доцент опять нас бросит, как думаете?       Словно в ответ, в аудиторию размашистым шагом залетает преподаватель — деловой бодрый мужчинка с отвлекающе-заметными лобными морщинами на еще довольно молодом лице. Плечом к плечу с ним вышагивает высокий, смуглокожий студент, улыбчиво договаривает что-то и присоединяется к нашей группе, когда доцент смешливо и согласно кивает ему напоследок.       Вы что, кофе распивали, пока мы тут вас дожидаемся?       — Ну что, коллеги, — доцент остается стоять и мягко прихлопывает в ладоши. — Финальный прогон патогистологии. Вся наша коллекция поврежденных тканей в вашем распоряжении. В том числе все виды рака, — зачем-то с особым довольством добавляет он. — Обратите внимание, вместе с инструкциями староста раздает вам брошюры. Если кто метит в структуры, можете до конца этой недели записаться на повышение квалификации по судебно-медицинской экспертизе. Все контакты для подачи заявок на обороте…       Занимаем стартовые позиции напротив микроскопов, ждем с неестественно серьезными лицами. Этот Раидин объект еще и староста, оказывается. Ну конечно, в кого еще могла втюриться моя гиперответственная кровинушка. Он как раз завершает круг раздачи со стопкой бумаг, обходит со спины, из-за плеча плавно укладывает передо мной два листка — черно-белую распечатку и глянцевую листовку Департамента судебной медицины. Как только отступает, придирчиво кошусь в его ровную спину. В жизни удачнее сложен, чем на фотках.       — Али́м, всем ли хватило? — удостоверяется доцент, которого уже понемногу магнетически тянет обратно к выходу.       — Да, мы готовы, — одногруппники уступают Алиму место — через стол прямо передо мной. Он поддевает халат сзади, беззвучно опускается на кресло и сразу раскрывает вертикальный блокнот с карандашными схемами на каждой странице.       — Действуем по прежней схеме — отсматриваем все демонстрационные препараты, правим неточности в зарисовках. На зачете проверю всех, не халтурьте. И да, помним про подсветку микроскопов. Не заставляйте самых ответственных опять проходить выключать все за вами. Вопросы? Нет вопросов, — поспешнее необходимого заключает доцент и раскрывает перед собой дверь. — На все про все у вас две пары. Если что, звоните, я в другом крыле корпуса.       — Ну да, как же, — хмыкает кудрявая, как только прощально щелкает защелка.       — Ты была права, опять бросил нас, — разочарованно отвечаю круглоглазой. — Какой застенчивый.       — Кто бы говорил, — улыбаются в ответ, и я незамедлительно вспоминаю, что выпадаю из образа беспокойной зубрилы.       Исправляемся, агент Заира! Впиваюсь глазами в инструкцию, одними губами — в исконно сестринской манере — прочитываю все до последнего слова, даже, прости Господи, рекомендации по технике безопасности. Заранее договариваюсь с девчонками, в какой последовательности будем делить на троих один микроскоп.       Раида была права — по готовому алгоритму продвигаться и правда несложно, я даже увлекаюсь и неиронично перебираю препарат за препаратом, сверяюсь с готовыми рисунками. В моих конспектах все отрисовано точь-в-точь, мне только и остается делать вид, что я (как обычно у Раиды) недовольна неидеальностью работы и кропотливо дополняю наброски — пожирнее обвожу извилистые линии мембран и стрелки, разделяющие клеточные слои. В принципе, думаю, если бы вся учеба на врача была похожа на эту лабораторную — я бы уже успела заделаться кандидатом медицинских наук.       У половины группы не было готово большей части картинок: эти товарищи зашуршали грифелями по бумаге так, что аж мурашки по спине прочесали. Кто-то продолжил блаженно спать, еще несколько человек с чистой душой умотало в буфет — Алим проводил их предупредительным и хмурым взглядом. Этот взгляд, я полагаю, входит в должностные обязанности у всех старост нашей необъятной родины.       Пока делаю вид, что с нетерпением жду своей очереди посмотреть на цитологический срез лимфомы Ходжкина (ну и какую грешную жизнь надо прожить, чтобы в твою честь назвали этот страшный сон трипофоба?), успеваю досконально изучить объект. Благо, он слишком занят, чтобы заметить.       Каждый раз, когда Алиму нужно заглянуть в микроскоп, он сдвигает на лоб очки в тонкой, еле видимой оправе; слегка прижмуривает глаз, подкручивая фокус. Пальцы двигаются воздушно, выверенно и четко, как у кардиохирурга или, на худой конец, стоматолога. Густые и практически прямые брови, аккуратно бритые черные бакенбарды, выступающий плавной дугой нос, теплые карие глаза. Осанистый, но не напыщенный. Явно сильный, но не перекачанный. Вдумчиво молчаливый и сосредоточенный — если притянуться ухом поближе, наверняка можно будет расслышать поток его мыслительных процессов.       Замечаю на груди его халата крохотный анатомический пин в форме сердца, обнятого аортой. Хм, возможно, с кардиологией я не промахнулась?       На второй час работы он только пару раз зевнул, пока перечитывал свои записи, но оставался полностью собранным: с ощутимой периодичностью окидывал быстрым взглядом склонившиеся головы одногруппников, словно вожак, стоящий на страже всеобщего покоя, — и вновь погружался в отработку лабораторной.       Хм. Усердный, но не тревожный, как сестра. Спокойный, но не легкомысленный, как некоторые его «коллеги». Будто точно знает, что он здесь делает и зачем. Любопытно. И много таких в высшем образовании? Не упустила ли я чего важного в этой жизни?       Он кажется совершенно безобидным. Неужели эта душка своим существованием истязает мою Раиду уже третий год? И даже не подозревает об этом?       В глаза свои красивые долбишься, что ли? У нее ж на лице всегда все написано. Как можно было за руку не поймать? Или тебе эти заламывания женских рук на фоне удовольствие доставляют?       Мудак.       И это из-за такого-то плевого тюбика Раида мне уже все орхидеи затопила к чертовой матери.       Влепить бы хорошенько. С размаху. Чтобы эту блаженную мину мигом смыло куда-нибудь наподольше.       В среде медиков имитировать бурную деятельность ничуть не сложнее, чем в первые часы работы ресторана, когда поток еще нулевой. Под конец, чтобы не так заметно подавлять зевоту, скачиваю на телефон иллюстрированный справочник по гистологии с цветными картинками на весь разворот и делаю вид, что готовлю сравнительный анализ пары довольно похожих образцов. На самом деле — рандомно скольжу взглядом по гипнотически-причудливым разводам, запечатленным фотомикроскопами. Где-то есть ядра, где-то нет, где-то клетки кучкуются бусинами, где-то тянутся лентами. На третий час безвылазного вперивания в окуляр и не такому восхитишься, оказывается.       Когда кто-то из особо сонливых торжественно объявляет конец второй пары, группа, словно очнувшись от тяжелого мрачного сна, синхронно вытягивает затекшие шеи и хлопает ресницами. А ведь кто-то так и не вернулся с поля боя за последнюю порцию салата в буфете…       Пока все вокруг сворачиваются, отмахиваюсь от поторапливаний и изображаю самозабвенное намерение остаться еще на минут пять-десять, чтоб якобы точно дорваться до сути. Мои, то есть Раидины, подружки оказываются слишком голодными, чтобы дожидаться, и поспешно, нежно прощаются.       Не похоже, чтобы они сильно удивились моей упрямой задержке. Выходит, сестра часто так делает. Ничего, после сегодняшнего забега между столиками она поймет истинную цену сверхурочным. Жизнь проучит ее как следует.       Неотрывно держу объект в поле бокового зрения, пряча глаза в окуляре микроскопа. Но это излишняя предосторожность. Он явно не из тех, кто сбегает одним из первых. К тому же, если все обстоит так, как я предполагаю, он не уйдет. Не должен.       Он поправляет очки и встает, перекидывается парой слов с одногруппником, прощается с парнями цепью рукопожатий, как принято на политических саммитах, — но остается за кафедрой, бегло пролистывает блокнот и неторопливо укладывает в сумку для ноутбука, прислоняет ее к стене у выхода.       Снова смеряю испытывающим взглядом его спину. Я правда сделала все, чтобы предотвратить апокалипсис. Я трижды переспросила Раиду, готова ли она услышать любой его ответ — или же дожидается только одного, определенного, ну знаете, в духе диснеевских мультиков. Она тогда тюкнула кулачком по ладони и горячо заявила, что ей бы только не держать все в себе, а остальное приложится. Что ж, тогда с меня взятки гладки и я не обязана набиваться этому парнише в сердце против его воли, верно? Ну и будь как будет!       Когда в лаборатории остаемся вдвоем, он дежурно проходится вдоль ряда микроскопов, щелкает свет на нескольких, ровняет угол у углу. Когда добирается до моего — молча проходит мимо, слегка потревожив воздух у затылка. Чувствую легкий шлейф парфюма — что-то пряное и горячее. Амбра, душистый перец и подпаленная древесина. Какой-то аромат из арабской линейки, что ли?       Он с аккуратной отстраненностью продолжает «обход», будто стараясь не мешать мне (было бы в чем, если честно): пересчитывает стекляшки препаратов в каждом из контейнеров, сортирует повторяющиеся по законным местам, откатывает лишние кресла к стене, проветривает, на ходу смахивая уведомления в мобильнике. На указательном пальце подвешен ключ с зеленой биркой — очевидно, от аудитории. Но он не спешит передавать его мне с просьбой закрыть и вернуть на вахту. Не торопится? Слишком привык все контролировать? Слишком серьезно относится к наказам доцента? Или все-таки заметил мой цепнувший лишь раз взгляд?       Если все обстоит так, как предполагаю, то…       Слегка отъезжаю от кафедры, закрываю папку, надавливаю на окуляр резиновой защитной крышкой.       Он машинально оглядывается на звук, настороженно останавливает на мне взгляд, опустив телефон. Я с предвкушением накрываю прохладную столешницу распахнутыми ладонями.       — Раида, — ровным, ненавязчивым тоном. — У тебя что-то случилось?       Бинго! Так и знала, что решит удостовериться. Этот сторонящийся, но бдительный вожак, что подмечает всякую смену настроений в стае. И, видимо, считает, что у всех все должно быть «в порядке».       — Да, — ну все, Заира, включаем тяжелую артиллерию. Когда Всевышний создавал нас, горсть железобетонной уверенности по случайности полностью просы́палась мне! — Алим, мы можем поговорить?       Ему идет это имя — такое же плавное и вкрадчивое. Пока сама не произнесла, не замечала.       — Здесь? — он улыбается уголками губ — не устало, не нервно, не лукаво. Скорее просто доброжелательно.       Наверняка со всеми такой. Староста, как-никак: и с преподами, и со старшими курсами дипломатию только такой улыбкой и вести. Поэтому, наверное, сестрица и не решается заявить претензию на место в его жизни — не то чтобы он показывает, что собирается с кем-то ее делить, отдавая каждому поровну своего обходительного внимания.       Сраный приспособленец.       Ты и ноготка моей драгоценной Раиды не заслужил, понял?       — Да. Мне будет неловко выносить это за пределы этих стен, — настаиваю с серьезной искренностью. — Ты не против?       — Не против.       Алим прячет телефон с ключами в задний карман, захлопывает окно и неспешно прошагивает ко мне, усаживается на кресло спинкой вперед, с легким скрипом опирается на нее локтями. Непроизвольно оглядываю его руки. Им вроде нельзя ходить с закатанными рукавами. Ах, ну да, как и «Раиде» — с маникюром. Становится слишком тихо. Зажимаю сведенные ладони между колен и отягощенно прокручиваюсь боком к кафедре, замираю лицом к лицу. Вздыхаю.       Сестра на моем месте уже валялась бы в обмороке.       — Я думала, что переживу какое-то время и все пройдет само, поэтому молчала… — тут и придумывать нечего, так оно и было с Раидой на самом деле. В конце концов, она с первого курса ставила учебу во главу угла, отнекивалась от свиданок и долго отрицала влюбленность. — …Но поскольку мои чувства не изменились до сих пор, решила, что будет несправедливо их от тебя скрывать.       Алим слегка сводит веки от моих отточенных оборотов. Задумываюсь и медлю. Он неподвижно наблюдает, не смея перебивать.       — Уже третий год, беспрестанно, каждый день, — я решительно заглядываю прямо в эти греющие, умные глаза, — я люблю тебя.       Пару мгновений сигнал доходит до его мозга — похоже, с тем же скрипом, что и у хлипкого кресла.       Я запоздало замечаю, как горном бьёт по грудине собственное сердце. Не выдерживаю неотрывного взгляда и принимаюсь рассматривать свои — не слишком ли, вправду, яркие? — ногти на больших пальцах.       Его очки бликуют тонкой серебрёной оправой, медленно опускаются на стол.       — Так. Одну минуту. Это поэтому ты такая колючая в последнее время?       — Я?       — В этом семестре уже дважды на мне срывалась, — озадаченно припоминает он и виновато хмурится. — И пост моего зама потому же оставила?       Чего? Даже так? Раиду, я погляжу, реально довели…       Срывалась, значит? А сестра, получается, не так уж и безнадежна. Приберегла таки душевного пороху на черный день!       — Хочешь сказать, не за дело срывалась?       — Нет-нет, за дело, конечно, я признаю, но все же… — спохватывается Алим и примирительно затихает.       Решаю не загонять его в угол:       — Но отчасти, думаю, ты прав. Мне… Мне это все очень непросто дается… понимаешь? — вымученно объясняюсь я. — Прости, если в чем-то задела.       — Не извиняйся, пожалуйста. Ты правда любишь меня?       Я вздрагиваю — уже успела забыть, что выдала такое собственным ртом. Человеку, которого встречаю впервые в жизни.       …Да и что за вопросы? Стала бы я шутить о таком?       То есть Раида. Стала бы Раида шутить о таком?       — Правда.       Он опирается носками о пол, придвигает кресло впритык. Я начинаю слышать, как одна за одной капают невыносимо долгие секунды.       — Позволишь удостовериться?       Говорит тихо и сдержанно — но с открытой, сознательной готовностью. Я мельком поджимаю губы и разрешающе киваю.       Он осторожно ловит двумя пальцами кончик косы, гладит по срезу атласной ленты. У самой макушки у него слегка вьются волосы, — только и успевает промелькнуть в мыслях, прежде чем невольно тянусь за знакомым пряным вкусом его кожи. Горячая ладонь накрывает скулу, и он с непростительной нежностью касается губами. Еще одна бесконечная секунда — и смелее прихватывает, подается ближе.       Слишком мягко. Слишком аккуратно. Со мной незачем так обращаться, я же не сахарная…       Непрошеный жар заполняет голову, обволакивающими волнами отдается в тело. Вслепую нащупываю его запястья — рельефные, с крепкими нитями выступающих сухожилий. Зажмуриваюсь от горячего языка, мазнувшего по небу. Он будто чувствует, уже спешит отстраниться, но я не позволяю, ревностно и самозабвенно налегаю губами.       — Слушай… — с трудом выдыхаю, прислоняюсь щека к щеке. — Я сказала как есть, скажи и ты. Мне нужна только правда. Ты уже в отношениях с кем-то?       Раида мне заявила с железной уверенностью, что нет. Прочесала каждый миллиметр его соцсетей, без сомнений. Но зная некоторых мужчин…       — Нет. Причем уже давно, — он приобнимает одной рукой за лопатки — но не позволяя себе лишнего, словно занимая стойку для вальса.       — Тебе нравится кто-нибудь?       — Кое-кто. Хочу предложить ей встречаться.       — Хорошо.       Не решаюсь открыть глаза. Чувствую, как губы немеют.       Без апокалипсиса все же не обойдется.       — Раида.       — Да?       — Ты хотела бы встречаться со мной?       Дергано прихватываю себя за горло — внутри крепнет какой-то невыносимо болючий ком. Вот и похихикали с диснеевских мультиков…       Он задышал чаще и словно притаился.       Ну все, сестра, будешь мне должна!       — Да. Конечно, да! — выговариваю, не сдержав слабого, плачущего смеха и опадаю в убаюкивающе-бережные объятия.       Чувствую щекой его улыбку — боязливой, тихой радости. Мы сидим неподвижно, будто спрятанные в тишине — хрупкой, светлой и полной покоя. Тело наконец расслабляется, и я будто растворяюсь в его учтиво-неподвижных руках. Теряюсь в ощущениях, как заплутавшее неопытное дитя. Силой уговариваю себя «проснуться» и наконец шепчу, точно в молитве:       — Спасибо тебе. До завтра.       Он ласково усмехается мне на ухо, качает головой.       — Завтра суббота. Пар не будет.       — Нет, — спешно ловлю за руку и чуть сжимаю у костяшек, заставляю посмотреть в глаза, настойчиво повторяю: — До завтра, Алим.       Меня зовут Заира, а мою сестру-близнеца, мою дорогую кровинушку — Раида. Но сегодня мы были одним человеком. И клянусь, я никогда не решусь ответить наверняка, какая из двух личностей ляпнула эту прощальную фразу.       Фразу, полную нетерпения и разгоряченной дрожи.       — У нас завтра свидание?! — засияла Раида и взволнованно подскочила в кровати. С простыни от рывка скатилась раскрытая энциклопедия. Судя по грохоту, весом с кирпич.       Морщусь от резкого вскрика, откидываюсь затылком на стену. Захотелось что-то полежать на полу, гравитация сегодня какая-то особенно настойчивая. Сухость во рту и боль в висках слишком уж смахивают на те, что от похмелья… Не слишком ли я вжилась в образ? Отходняк такой, будто реально протащила на себе годы чужой жизни. Как во снах, где уже успела отвоевать любовь у дракона, выйти замуж и родить в муках троих детей, а потом резко проснулась во тьме выедающего одиночества.       Из приоткрытого окна дышала теплая полночь, из сестриной колонки приглушенным фоном играла уютная lo-fi подборка. Орхидеи розовели в неоновом свете лава-лампы. Я, глядя в одну точку, реконструировала сестре наш разговор слово в слово. В нашем ресторане запрещено записывать заказы гостей, какими бы большими они ни были, поэтому память у меня тренированная.       Ну, почти слово в слово… все-таки упустила кое-какую деталь. Не решилась. Возможно, мне за такое в соответствующей инстанции уже подготовлен пышущий котел, но я так и не смогла себя заставить. Если Раида узнает о поцелуе — свалится с депрессией. И никакие мантры про кровинушку меня не спасут!       — Раида, ты такая дурочка, — умирающими глазами слежу за ее пританцовывающими метаниями по комнате. — Слишком много боишься. Это было взаимно, а ты только время те…       — Заира, — с доброй улыбкой прерывает она и воодушевленно приглаживает свою косицу. — Я ни о чем не жалею!       Всего несколько слов — а мой разгорающийся пыл мгновенно остужается. Такой вот усмиряющий талант, которым обделили уже меня. Побежденно протираю воздух сквозь зубы.       Я смертельно на нее зла. Она должна была прожить всё это. Алим бы все понял, как ему ни скажи. Слишком деликатный, заботливый и трепетный — такие не способны ранить, даже если отказывают. Но он бы поступил с ней точно так же. Все было бы хорошо. Раида была бы в миллион раз счастливее, чем сейчас. А я просто взяла и украла самый неописуемый момент в ее жизни. Нет, она сама всучила мне его без малейшего понимания, что творит! Дурочка!       — Ты меня выручила, золото. Я по гроб жизни обязана.       О, не надо, не заводи эту шарманку. Ты не знаешь, что тебе впору ненавидеть меня. Вот прямо сейчас, когда ты по-кошачьи ласково лезешь обниматься, а я стискиваю тебя в ответ и вспоминаю совсем не то, что должна. И хочу совсем не того, что дозволено.       Кажется, зря я переживала за ожидания сестры. Она и правда приняла бы какой угодно финал. Тошно признавать, но по итогу это я оказалась совсем не готова к любому исходу.       Если у них все получится (а у них, несомненно, получится), какими глазами мне смотреть? Как мне «знакомиться» с ним, если из памяти уже не выдрать его запаха? Как мне принять, что прямо перед носом будет разыгрываться завязка совсем не моей истории?       Сдаётся, я знатно перестаралась в стремлении упростить себе жизнь. Усложнив ее раз этак в сто…       Раида хмыкает, бодро отодвигается, массирующе прихватывает за плечи.       — Кстати, ты невероятная молодец, — со всей серьезностью выдает она. — Работать официанткой ужас как трудно.       — То ли дело врачом, — злорадно тяну в отместку. — Легкотня полнейшая!       Раида смущается, солнечно смеется, утягивает на кухню разогревать поздний ужин, и мне немного легчает.       Ладно уж… В конце концов, с меня взятки гладки. А дальнейшее — на их совести. Да, да, всё! Пошли вы, дорогие мои, к черту, совет да любовь!