Вскрытие

      Часть первая. Сверхурочные

Paranoid Android — Radiohead

             — Так и будешь стоять?              Она так и не включила свет в прихожей. Было слышно, как она стояла неподвижно, как поставила тяжелую сумку, вместившую весь ее длинный день, на полку. Как соскользнуло с плеч пальто.              Нанами вышел из комнаты и уперся о стенку, чтобы посмотреть на нее. У нее был уставший вид. Она стояла с пальто в руках — с тем, которое он помнил, черное осеннее пальто с воротником, как у пиджака, в котором уже холодно ходить по ветреным улицам в центре Токио. Нанами забрал у нее пальто.              — Разуйся.              Она сняла туфли. Прошла вперед него к гостиной и столовой. Босиком ступала по теплому полу, переступая швы матовой гладкой ясеневой «елочки». Нанами шагнул за ней, повесив ее пальто в гардеробной. Она уже расстегнула пуговицы рубашки, сняла ее, открыв плечи и спину и белье молочно-белого цвета.              Нанами подошел сзади, расстегнул потайную тугую молнию юбки. Она тут же съехала на ее бедрах, скользких из-за тонких черных капроновых колготок. Однотонные, без перекосов и уплотнений, они узеньким швом делили ее живот на две части. Она переступила, обернувшись к нему, и юбка упала на пол. Она перешагнула ее. Угодила талией Нанами в руки.              Он провел ладонями вдоль ее живота с двух сторон, остановился на ее ребрах, почувствовав руками ее долгий вдох. Она смотрела ему в лицо. Уставшие глаза, спокойное расслабленное лицо, от этого опущенные уголки губ.              Когда он легонько подтолкнул ее руками, она отступила назад, доверчиво делая шаги. Не стала хватать его за руки, только опустила руки ему на плечи. Нанами почувствовал ее еще холодные пальцы на шее под линией роста волос. Чтобы она не ударилась пяткой о барную стойку, Нанами приподнял ее. Усадил на стойку, потянулся к ее ключицам, она пальцами провела ему по затылку, взъерошив волосы. Прикоснулся щекой к коже. Ладони сами собой проследовали по бедрам к коленкам.              — Ты обещала прийти в восемь.              Ее руки скользнули ему по шее и когда остановились на щеках, ему пришлось оторваться от ее кожи и посмотреть на нее. Он уперся о столешницу справа и слева от нее.              — Я предупредила.              — Да? — спросил Нанами. Потянулся снова целовать это место над грудью. Но ее пальцы подловили его подбородок и ему пришлось последовать им и поднять на нее взгляд.              — Написала. Ты не видел.              Нанами качнул головой.              — Нет. Я выключил телефон.              — М? — неискренне удивилась она. Ерзая, подвинулась ближе к краю острова, бедрами касалась его. Нанами машинально водил ей по ногам.              — Ты не хочешь, чтобы меня отвлекали.              Она усмехнулась.              — И ты ненавидишь сверхурочные.              Нанами посмотрел на нее, опустил взгляд к ее ногам — она болтала ногами, свесив их с края. Ее руки потянулись к его поясу. Вытащили из-под брюк рубашку. Пока Нанами по одной расстегивал пуговицы рубашки, она размеренно и последовательно разобралась с ремнем. Из каждой шлевки вытянула конец ремня, большим пальцем проведя по гладкому наконечнику. Вытащила его из-под рамки пряжки, подтянув ремень, пальцем отогнула из освободившегося отверстия язычок, одной рукой без труда расстегнула тугую пуговицу его брюк. Все это — интуитивно. Все это, наблюдая, как он избегает ее взгляда, пока она не положит обе ладони ему на грудь. У нее наконец начали согреваться тонкие пальцы.              Нанами ждал ее к восьми, у него были дурные предчувствия насчет этой ночи. Но она здесь, и телефон выключен.              Он никогда не признается, что он рад ее видеть, потому что то, что она здесь, значит, что в нем остается что-то не безнадежное и что-то не обесчеловеченное. Такое понятное и ясное, не сверхъестественное, простое и объективное, как плотское желание. Беззащитное и ломкое, как женское тело, внушающее спокойствие и обнадеживающее, как женское чувство безопасности, когда она снова пальцами вынуждает его поднять на нее взгляд, обводя линию челюсти и вены на шее.              — Снимай уже, — сказал он.              Ей не следует чувствовать себя в безопасности здесь, но она улыбается его словам и подчиняется. Упираясь позади себя руками, стаскивает резинку колготок вниз, Нанами избавляет ее от этого подобия одежды, щекой прикасается к икре, подняв ее щиколотку себе на плечо.              Он давно ее не видел из-за этой бестолковой командировки в Швейцарию, где еще и пришлось задержаться, потому что его узнал бывший коллега из венчурного фонда и партнер по инвестициям пять лет тому назад в IPO безымянной компании. Бестолковая командировка, бестолковые проклятья на лыжном курорте в Альпах, бестолковые корпоративные финансы, взлетевшие до небес акции, сделка с Майкрософт, три черные молнии, проклятая энергия и пустая квартира, и тусклый свет из-под круглого светильника, падающий ей на лицо, когда она наконец улыбалась, потому что он целовал ей свод стопы и проводил пальцами по лобку по мягкой ткани молочного цвета трусишек подстать лифчику.              Вот эта уставшая мордашка улыбалась и подавалась на его замазанные в крови руки, виновные в гибели людей в Швейцарии, и чувствовала себя в безопасности в его необжитой квартире.              — Йо, дружище, до тебя не дозвониться, как до администрации премьер-министра, ты чем занят?              Она успевает бросить на Нанами беспомощный напуганный взгляд, и Нанами дает ей пиджак прикрыться, потому что белья на ней уже нет, когда в гостиную входит Годжо. Хотя бы ему не пришло в голову телепортироваться прямо в гостиную.              — Мне уйти?              — А, не знал, что ты не один. Я Годжо Сатору, — сказал он. Остановился у напольного бонсая на входе в комнату. — Приветики-пистолетики! У нас есть работа.              Она куталась в его пиджак и смотрела на повязку у Годжо на глазах. Тот показал ей раскрытую ладонь в бодрое приветствие. Собиралась с мыслями. Нанами опустил голову, уперевшись в руки. Так чувствовался запах ее духов на ее шее, ее шампуня и кондиционера на кончиках ее волос, спадающих ей на плечи из наскоро собранного хвоста.              — Да неужели? — спросил Нанами. — Их не волнует Закон о трудовых стандартах Государства Японии?              — Не будь таким мрачным, вдвоем мы зачистим все к рассвету.              Она облизала губы, немного сгорбила плечи, отстранившись от Нанами. Он застегнул ремень на штанах.              — Мне правда стоит уйти, — сказала она беспокойно. — Где мои колготки? — Она попыталась слезть с бара, но Нанами покачал головой. Надо было проигнорировать, как Годжо сдержался, чтобы не присвистнуть, и неслышно удалился в коридор, скрывшись за перегородкой.              — Нет, останься. Если я не вернусь до утра, оставь ключи у себя. Я подъеду. Ты будешь в Юшиме?              — Да, — она на секунду засомневалась, что ответить. Нанами посмотрел в ее лицо. Чертов выключенный телефон. — Я забыла дверь закрыть?              Вряд ли она забыла, Нанами помнил щелчок замка. Он покачал головой, чтобы она не брала в голову. Больше она ничего не стала спрашивать. Когда он отошел от нее, она слезла со стола. Стояла, кутаясь в пиджак, закрывающий ей бедра.              — До утра, — сказала она, когда он вышел из комнаты. Он не ответил. Вряд ли до утра. Если им нужен Годжо, да еще он вдобавок, и это не терпит до завтра. Дай бог они живыми выйдут.              — Идем, — сказал он Годжо, и он высунулся из-за перегородки помахать Сацуки рукой, но Нанами утащил его за шкирку, и его «пока-пока, прости за это!» слились в неразборчивый беспорядок из слов и отговорок, который обычно сопровождал их, когда приходилось работать с Годжо в паре.                     Часть вторая. Вскрытие покажет              Это началось странно. Продолжалось еще страннее. Сацуки перестала искать в этом логику и просто когда видела его сообщение «Ты придешь?», то приходила.              Потом он пропадал на полгода. Потом он ждал ее у ворот кампуса.              — Где ты был?              — В командировке.              Это была тупая отговорка, чтобы не написать ни в день вылета, ни после и ни разу за полгода, а потом прийти вот так просто, как будто он знает ее расписание — а она на неделе могла бывать в трех разных точках Токио или вообще в университетской клинике.              Это была тупая отговорка, но она садилась на пассажирское сиденье его машины. Ну и ясно, что было потом. Разумеется, она готовилась к зачету по патологической анатомии у него на кухне, пока он поглядывал за котировками и время от времени уходил говорить по телефону на балкон. Возвращался.              — Рассказать тебе макро- и микроскопические изменения в легких при смерти от очаговой пневмонии? — она опускала голову на ладонь, наклонялась к стойке, чтобы облокотиться. Нанами поднял на нее взгляд. Потом, правда, снова опустил, чтобы посмотреть на ее голые колени. У него было тепло в квартире, можно было себе позволить ходить в трусах.              Его молчание требовало объяснения. Было бы забавнее, если бы он спросил, но все равно.              — От нее ты и скончаешься, если будешь выскакивать на улицу в рубашке.              Нанами на это выдавал усмешку, подходил к ней, заглядывал в экран ее ноутбука. Стоял позади нее, опустив ладонь ей на талию.              — Ну расскажи.              У нее уже болели глаза. Она закрывала лицо руками. Нанами листал ее записи, чтобы найти эту тему в списке.              — При развитии острой дыхательной недостаточности или отека легких легкие резко увеличены, с поверхности разреза стекает большое количество пенистой розовой жидкости. Это признак альвеолярного отека.              — Подожди.              — Что? Я все правильно рассказываю, — бунтовала она.              — Ты меня вскрывать намерена?              — Ну а что, мне стоять, смотреть и плакать?              Нанами смеялся негромко, невесело, не то что бы слушал ее бубнеж заученных уже сисптомов одного, другого, третьего, потом его снова отвлекал телефон.                     Часть 3. 400ml              Она открыла дверь ключом, не дождавшись, пока дверной видеозвонок отзовется. Смотрела на свое лицо в изображении с маленькой камеры чуть выше ее лица. Но Нанами, обычно открывающий замки без промедления и не задавая вопросов, не отзывался. Ничего не писал.              Она открыла дверь своим ключом. Для этого пришлось поставить сумку на бетон крыльца — благо, сухой, потому что был под козырьком. Перебрать листки, рассыпавшиеся из папки в сумке, мелочи на дне, спутанное зарядное от ноутбука. Но ключи нашлись.              Консьерж ее узнал и поздоровался негромко. В темном фойе с ночным мягким — теплым и уютным — освещением не было людей, поэтому ее шаги разносились эхо. Сацуки сказала «добрый вечер» и прошла к лифтам. Лифт оказался уже внизу, она постояла, держа сумку двумя руками, пока лифт поднимался, крутя на экране рекламу биойогуртов, которая сменилась рекламой фитнес-центра на втором и третьем этаже этого здания.              Двери лифта открылись, включился свет в коридоре, разводящим в апартаменты. Она прошла к двери в квартиру. Открыла дверь.              В прихожей было темно, в квартире было тихо. Пахло неприятно.              — Нанами? — произнесла она негромко. Прикрыла за собой дверь. Постояла, подперев ее спиной. В гэнкане не было его ботинок. Странно. Она опустила сумку на пуф. Сняла пальто, перекинула его через сумку. Разулась. — Ты дома?              Никто не отозвался. В гостиной не горел свет, не лежало ни ключей от машины, ни телефона на журнальном столике. Ноутбук стоял выключенный. На кухне порядок, не потревоженный после того, как заходила девочка из клининга. Но уже здесь запах собирался в плотный и густой, напоминающий скрытый за стерильной обработкой смертный душок морга или запах хирургички после того, как выйдешь из операционной.              Сацуки постояла над островом на кухне. Огляделась. Попыталась отогнать от себя это ощущение. Может, это от нее, если она что-то оставила в сумке. Салфетку? Позднее проверит.              Она прошла через гостиную к спальне. Кровать была заправлена, дверь в санузел прикрыта.              Она вернулась в прихожую, заглянула в гардероб — странно, как если на всякий случай проверить в шкафу. Прошла в другую сторону от гостиной. Вторая спальня. И наконец она увидела в коридоре свет. Улыбнулась.              Может, он уснул в ванной? Он мало спал, и такое уже было.              — Нанами, это я, — предупредила она погромче. Теперь по крайней мере было ясно, что она не одна в квартире и не с собой разговаривает. Свет из приоткрытой двери в ванную комнату треугольником пересекал коридор. Она прошла босиком по полу и поняла, что наступила в мокрый след. Было достаточно темно, чтобы разглядеть. И Нанами никогда не ходил в квартире в обуви, чтобы наследить уличной слякотью. Но на свету из ванной было видно блики, имеющие форму ботинок.              Следы вели к ванной, и Сацуки прижалась к стене, чтобы не наступить в другие лужи. Вдоль следов вела еще тонкая полоска каких-то капель. Какая-то грязь. Темная. Надо было включить свет, она бы разглядела.              И в коридоре уже било в нос привычным и понятным, просто неприемлемым для этого места запахом. Кровь. Сацуки оглядела пол. Капли были похожи на кровяные. Следы вели к ванной — он не разулся, потому что ему было не до этого?              Она примерно знала, что увидит.              — Нанами? — она подошла к двери и потянув ее на себя, заглянула в ванную.              — Спокойно, — напряженно предупредил Нанами. Она стояла в дверях. Оперлась о косяк плечом. Надо было охватить взглядом кровь на плитке. На полотенце около стакана, в коридоре — несколько капель и лужиц, это еще несколько десятков миллилитров, и еще тонким слоем растеклось и подсыхало на полу. Сколько это всего. Миллилитров четыреста?              Нанами сидел на полу, очки лежат у раковины. Узел галстука растянут, приподнят воротник рубашки, но Нанами его не снял. Может, началась слабость и несобранность движений? Тогда четыреста миллилитров — это очень скромная оценка.              Она оттолкнулась от дверного проема и сделала шаг к нему.              — Тебе нужно в больницу.              Нанами покачал головой. Смял полотенце, прижав им рану где-то сбоку. Было даже толком не ясно, где.              — Я в порядке.              В луже собственной крови на полу в ванной, конечно, он в порядке. Она скривилась. Достала с верхней полки пару чистых полотенец. Опустилась перед ним на колени. Будет ей новые колготки покупать, с этими она попрощается, от крови их потом будет не отстирать. Кровь пропитывала полотенце слишком быстро, как если были задеты артерии. Ничего хорошего.              — Покажи. Убери руки.              Нанами бросил на нее предупреждающий взгляд. Ну что, это не раздевать ее на барной стойке, тут его лицо кирпичом не сработает. Ослабил руку. Сацуки убрала полотенце. Под ним была пропитанная черным пятном крови плотная ткань рубашки. Рваные концы были замешаны в краях раны. Кровь появлялась толчками, заливала рану, потом медленно впитывалась в ткань, прежде чем следующий удар сердца выгонит еще немного крови. Плохо. Задело межреберную артерию. На пальцах кровь оставалась алая.              — Плохо.              — Это не артерия.              — Да я вижу.              Врач нашелся. Она нахмурилась, поднялась на коленях, взяла с раковины стакан, вытряхнула из него все, взяла бритву, срезала полу рубашки, чтобы не возиться скользкими руками с пуговицами.              Нанами скривился, когда она избавила его от половины рубашки и порвала один из швов.              — Где у тебя аптечка?              — На кухне. В правой стойке, — сказал он, запрокинув голову. Затылком уперся о дверцу шкафа. Сацуки поймала себя на молчании, на которое у нее не было времени, если рана артериальная.              Она подала ему чистое полотенце.              — Зажми рану.              — Куда ты?              Она не ответила, уже вышла из ванной. Включила свет. К черту, еще искать сейчас в потемках вещи. Точно не до этого. Надо было переварить то, что она увидела.              В рваной ране — не слишком глубокой, но грязной и кровавой — кровь пульсировала, как если надорвать артерию, ее текло слишком много рывками в такт сердцебиению, ускоряющемуся по мере кровопотери. Но при этом в ране было несколько предметов, которые наоборот должны были тампонировать рану. Но кровь отталкивалась от них, как от водооталкивающего зонта.              Сацуки вернулась на кухню. Сначала руки. Включила воду, не регулируя напор. Вымыла с мылом ладони, между пальцев, прошлась под ногтями. Сняла рубашку, чтобы спокойно помыть до плечей. Дальше, правая стойка. Она открыла один шкаф, второй. Большой красный бокс, похоже на аптечку. Быстро вскрыла замок. Вскинула брови, увидев состав. Недурно. Стерильные — перчатки, салфетки. Хлоргексидин в большой упаковке. Отлично. Пузырь перекиси — ее к дьяволу, и так кровь ничерта не останавливается. Пинцет, иглы. Батеньки, ампулы лидокаина. Шприц. Да он подготовился. Кетгута нет — поразительно, но есть нейлон. Подойдет. Не растворимый, но ничего, он дойдет до перевязки. Или она сама снимет шов. Там будет уже без разницы.              Снова помыть руки. Обильно протереть хлоргексидином. Вскрыть упаковку перчаток. За манжеты натянуть на руки. Прихватить подмышку все материалы и вернуться. Услышать эту усмешку от Нанами:              — Неплохо.              Она вернулась в ванную в лифчике.              Она мерила его взглядом. Это килограмм восемьдесят, в ампуле однопроцентный раствор. Обезболивать лучше глубже, чем поверхностно, она уложится миллилитров в семь или восемь.              Нормально.              — Сядь удобно.              Нанами скривился. «Удобно» в его положении не существовало. Но это было так, для проформы. Она обильно пролила рану хлоргексидином. Бросила на Нанами взгляд. Ожидаемо, не отреагировал. Почувствовал струю и капли, но не жжение. Она смыла кровь и обработала края раны стерильной салфеткой. Установила иглу. Вскрыла ампулу лидокаина.              — Это что?              — Аскорбиновая кислота.              Кривая ухмылка в ответ, пока она набирает первые два миллилитра.              — Это лишнее.              — Тут я решаю. — Она обработала место введения еще раз. — Будет неприятно.              — От аскорбиновой кислоты, — он заметно сжал зубы, пока это спрашивал. Сацуки под острым углом медленно вводила первый миллилитр внутрикожно.              — Я знаю, — произнесла она. — Я знаю, что неприятно. Сейчас будет легче.              Ввела иглу глубже, ввела подкожно. В голове мельтешили лекции про веерное введение анестетиков, пока Нанами, запрокинув голову, с медленными выдохами давал обезболивающему подействовать. Должно было уже проходить это жжение. Сацуки сменила иглу. Ввела аналогично с другой стороны от раны, снова убрав кровь.              — Чувствуешь?              — Нет.              Надо было заставить себя понять, что происходит в этом месиве из кожи, мяса и то ли зубов, то ли костей. Белые и острые, как осколки клыков или сами клыки, они впивались в рану. Кровь от них отливала. Казалось, рана жила своей жизнью. Поэтому так сильно кровила.              — Я их вытащу и зашью. Кровотечение из-за этой дряни, — сказала она. Скорее себе для плана действий. Смочила руки хлоргексидином. — Будет больно — обезболим глубже. Не хочу лезть внутримышечно, кажется, они не так глубоко.              Нанами ничего не сказал на это. Смотрел на нее. Она готовила инструменты, чтобы вытащить эти зубы. Лишь бы не началось кровотечение сильнее. Тогда дело не обойдется карманной хирургией, она просто вызовет скорую, пусть он ее хоть пристрелит.              Если она успеет приехать.              Они на сороковом этаже, сюда скорая может добираться втрое дольше, чем необходимо, из-за лифтов — рассказывали на конференции по экстренной хирургии.              Она достала пинцет, подготовила салфетку, наклонилась над ним. Хорошо, что не мешала рубашка и манжеты. Можно было рассмотреть, под каким углом вошли эти зубы чертовы. Чьи они вообще? Какой-то псины? Тогда надо еще делать от бешенства инъекцию.              — Готов? — это был глупый вопрос.              — Работай.              Она прихватила пинцетом первый осколок, потянула. Он оказался длиннее, чем она думала. С одной стороны, отталкивал от себя кровь, а с другой, как будто прирос к плоти. Кровь ударила сначала, Сацуки закрыла это место салфеткой. Ждать долго нельзя, но и действовать дальше, не поняв, что с повреждениями, тоже. Салфетка пропиталась в секунды, вторая — уже за восемь или девять. Третья остановила кровь.              — Останавливается. Отлично. Еще четыре. Если чувствуешь, что есть еще, скажи.              — Мгм, — Нанами отозвался негромко, но спокойно. Она выдохнула в сторону, чтобы успокоиться. Второй, третий. Стопка салфеток уменьшилась вдвое. Она потянулась за скальпелем. Нанами проследил за ее рукой взглядом. Она объяснила:              — Расширю рану, чтобы вытащить. Он развернулся поперек волокон, я порву тебе мясо.              — Как знаешь.              Она слышала, как он сглотнул. Значит, чувствует сквозь лидокаин. Можно было ввести еще немного глубже, конечно, вроде время позволяло. Его тяжелые вдохи она привыкла слышать в очень других обстоятельствах.              Крови становится больше. Она сочится из чистого разреза вдоль мышечных волокон. Раздвинуть края раны пальцами. Теплая кровь обволакивает латекс. Очередной зуб, наконец, можно достать пинцетом. Она подцепляет его кончиком. Сначала немного приподнимает, чтобы он не соскользнул. Нанами не слишком доволен, она слышала что-то неразборчивое.              — Достала. Все в порядке. Уже не так кровоточит. Я боялась, что будет артерия.              — Я тебе сразу сказал, это не артерия.              Идет он к дьяволу. Она промывает ему рану. С хлоргексидином из раны вытекают сгустки крови, ошметки, осколки. Но крови меньше. Сосуды спазмировались. Значит, все хорошо.              Она бросает на него взгляд. Смотрит в потолок. Дышит ровно. Немного сосредоточенно ровно.              — Ты в сознании?              — Да.              Она качает головой, пока руки механически закрепляют первый стежок.              — Снимать швы будет мерзко, нейлон не растворяется. Придется делать надрез. Но я сделаю только пару узлов, — говорила она.              Нанами усмехнулся.              — Это сделаешь ты?              — А ты хочешь копаться в своем мясе сам?              Он не отвечал, потому что сжимал зубы, когда она натягивала нить, чтобы приготовиться к следующему стежку. Сначала мышцы. Потом — одной нитью кожу. Если она будет аккуратна, то она просто надрежет основной узелок и вытащит нить. Неприятно, но нестрашно. Не так страшно, как пережеванное какими-то радиоактивными зубами мясо.              — Купи викриловые нити, — сказала она, обрезав нить. Осталась пара стерильных салфеток. Экономить их теперь ни к чему. Она еще раз обработала кожу. Наложила на шов сетку, чтобы не слипалась с повязкой. Достала стерильную повязку. Кровь не шла, так что должно было быть достаточно. Если Нанами проведет в постели хотя бы сутки, то все будет в порядке.              Она села на коленки перед Нанами. Живой. Испарина на лице. Она подала ему полотенце. Он правой рукой стер влагу со лба.              — Повтори.              — Викрил. Викриловые. И нужно обновить запас стерильных салфеток, я использовала почти все. Не вставай резко. Тебе нужно лечь.              Она сняла одну перчатку, потом вторую, чтобы они завернулись внутрь кровью. Бросила их в мусор. Стояла колготками в крови. Бросила на пол тряпку, сняла колготки из-под юбки, чтобы босиком переступить уже на чистый пол.              — Сацуки.              Она не обернулась к нему. У нее глаза слезились. Это будет глупо — она только что шила его, как плюшевого зайку, а теперь расклеилась. Она не слышала, как он поднялся. Это должно было потребовать от него больше усилий, и рана не дала бы сделать это с особой ловкостью, хоть и шитая.              — М?              — Посмотри на меня. — Вот тут она уже услышала, что он поднялся. Обернулась. Хотела сказать ему, что нельзя вот так, но он потянул к ней руку. — Испугалась? Все в порядке. Ты умница.              Он стер ей слезы. Провел ладонью по щеке, она накрыла его ладонь своей.              — Ты чертовски меня напугал.              Он убрал ей выбившуюся из хвоста прядь за ухо, поднял подбородок. Она посмотрела на него. Она должна быть измазана в кровище, вплоть до того, что в волосах должна быть подсохшая кровь.              — В баре есть виски, — сказал он.              — Тебе не стоит.              — А тебе стоит. Выходи.