Огонь дракона не покинул

      Деревянные мечи стучали в предрассветной тишине. Звук разносился по внутреннему двору Красного Замка, отскакивая от стен, ещё хранивших ночную прохладу, и поднимался к небу, которое только начинало светлеть.              Дункан атаковал первым.              Удар был широким, размашистым, нацеленным в левое плечо сира Ридли. Деревянный меч рассёк воздух с тихим свистом, и сир Аллан отступил на полшага, пропуская клинок мимо, легко и почти лениво, словно уклонялся от надоедливой мухи. Дункан по инерции качнулся вперёд, потеряв равновесие на долю секунды. Достаточно, чтобы опытный противник мог ударить в открывшийся бок, но Ридли не ударил. Он ждал.              — Стой.              Голос Бейлора прозвучал негромко. Принц стоял в стороне у каменной колонны, подпирающей галерею второго яруса, скрестив руки на груди. Он не разминался, не держал меча, не надел тренировочные доспехи. На нём была простая льняная рубаха с закатанными рукавами, открывавшими сухие предплечья с проступающими венами и старым шрамом на левом запястье. Тёмные штаны мужчина заправил в мягкие кожаные сапоги. Повязка отсутствовала. Шрам на виске розовел в сером свете, но Бейлор не пытался его скрыть. Здесь, в этот час, во дворе не было зрителей, перед которыми стоило прятаться.              Дункан замер. Юноша был огромен: на голову выше Ридли и на полголовы выше Бейлора, с широкими плечами и длинными руками. На лице с крупным носом и тяжёлой челюстью выделялась россыпь веснушек. Пот уже блестел на лбу, хотя тренировка шла не более получаса. Рыцарство давалось ему с трудом. Парень вкладывал в каждый удар столько усердия, расходуя силы вдвое быстрее, чем нужно.              Бейлор отошёл от колонны, останавливаясь рядом с Дунканом, и положил ладонь ему на правое плечо, чуть надавливая на мышцу.              — Опусти.              Дункан послушно опустил плечо.              — Ты задираешь плечо перед каждым ударом. — терпеливо объяснял принц. — Ридли видит его за секунду до того, как замахнёшься. Ты мог бы с тем же успехом крикнуть ему, куда бьёшь.              — Да, ваше высочество, — Дункан кивнул, и на лице отразилось искреннее, почти собачье рвение угодить. — Я… постараюсь.              — Повтори удар. Только медленно.              Дункан поднял деревянный меч. Медленно, как было сказано. Бейлор стоял рядом, наблюдая, и когда плечо юноши дрогнуло, начав привычное восходящее движение, принц молча коснулся его двумя пальцами, и Дункан сразу исправился, не прерывая замаха. Удар прошёл ниже, прямее, и Ридли, стоявший в стойке напротив, одобрительно хмыкнул.              — Лучше, — констатировал Бейлор, мягко похлопывая юношу по спине. — Ещё раз. Десять медленных повторений. Потом десять в полную силу.              Он отступил обратно к колонне, и Дункан начал отрабатывать удар, раз за разом, с монотонным упорством, которое заменяло талант. Стук-стук-стук. Ридли принимал каждый на меч, корректируя угол, отвечая то жёстче, то мягче, и между ними установился рабочий ритм, как стук молота в кузне.              Бейлор следил за техникой. Разноцветные глаза двигались от ног Дункана к плечам, локтю и запястью, разбирая каждое движение. Мужчина невольно вспоминал как сам когда-то стоял на том же месте, тренируясь с братом. Мейкар тогда ещё был тощим мальчишкой с острыми коленями и локтями. Деревянный меч в руках младшего брата ходил ходуном, поскольку кисти ещё не набрали достаточно силы для ровного хвата. Бейлор поправлял его снова и снова, обхватывая тонкие пальцы своими, пока Мейкар не переставал сжимать рукоять так, словно пытался задушить её. Младший хмурился, недовольно дёргал подбородком в жесте, который остался с ним и во взрослые годы, но слушался.              Бейлор помнил тот день, когда деревянный клинок Мейкара впервые выбил его собственный. Младший брат замер, сам не веря в произошедшее, и поднял на Бейлора круглые глаза. А Бейлор рассмеялся от гордости, ведь в этом нескладном мальчишке с вечно разбитыми костяшками он увидел то, что видит старший брат, когда младший наконец перерастает наставника — упорство бойца. Он потрепал Мейкара по затылку, который прятал довольную улыбку и поднял меч снова.              Сейчас, глядя на Дункана, Бейлор ловил в чужих движениях отголоски той же необработанной мощи и мысленно разбирал их, как разбирал когда-то движения брата. Иногда принц поднимал руку без слов, и Ридли менял темп или направление атаки. Иногда вновь подавался вперёд, подходил к Дункану и поправлял либо стойку, либо хват.              Юноша потел, пыхтел, краснел, промахивался, получал от Ридли несильные, но обидные тычки в рёбра или в бедро и начинал заново. Шрам на виске Бейлора розовел всё ярче по мере того, как солнце поднималось, и принц время от времени потирал висок кончиками пальцев.              Между ними, на расстоянии четырёх шагов от Дункана и Ридли, стоял мальчик. Маленький, лет шести, с короткими серебристо-белыми волосами и слишком большими фиолетовыми глазами для худого и острого личика. Эйгон или Эгг, как его звали в семье, был младшим сыном Мейкара и, по мнению большинства придворных, самым незначительным из Таргариенов: четвёртый сын четвёртого сына, обречённый расти в тени теней. Мальчик держал деревянный меч, который был велик, и рукоять приходилось сжимать обеими руками с сосредоточенным, нахмуренным лицом, повторяя движения Дункана, как мартышка повторяет за учителем.              Бейлор подошёл к племяннику. Присел на корточки, на мгновение прикрывая глаза, пережидая головную боль, и обхватил ладонями маленькие руки Эгга, сжимавшие рукоять.              — Левая ниже, — мягко поправил он с приободряющей улыбкой. — Вот так. Чувствуешь?              — Но Дунк держит выше, — сразу возразил Эгг, нахмурившись.              — Дунк выше тебя втрое. Когда вырастешь, держи как хочешь. Пока только так.              Принц поднялся, опираясь на колено, и вернулся к колонне. Эгг попробовал новый хват, замахнулся, ударил по воздуху и чуть не выронил меч. Деревяшка закрутилась в пальцах, мальчик поймал её неловко покраснев, и замахнулся снова. Бейлор участливо наблюдал, прикусив губу, дабы не засмеяться.              Ридли же атаковал Дункана серией коротких, сухих ударов, целясь попеременно в голову, бок, колено. Юноша отбил первый, пропустил второй — деревянный меч ткнулся ему в рёбра — и охнул, скривившись, но всё же заблокировал третий, в последний момент подставив плоскость клинка вместо ребра.              Эгг тем временем начал сражаться с тенью. Мальчик встал так, чтобы утреннее солнце, пробивавшееся из-за стены, отбрасывало его силуэт на камни, и с грозным сопением рубил по тёмному контуру на земле, явно вообразив зловещего противника. Деревянный меч со свистом рассекал пустоту, и Эгг время от времени издавал негромкие звуки бормотания, в котором можно было разобрать обрывки имён, очевидно, тех самых воображаемых врагов.              Бейлор покосился на племянника, и на этот раз рассмеялся тихо, прикрывая рот рукой.              — Эгг.              Мальчик замер, развернувшись к дяде так стремительно, что меч описал дугу и едва не задел колонну.              — Когда бьёшь сверху, не поднимай локоть выше уха. Иначе откроешь подмышку, и даже тень тебя проткнёт.              Эгг посмотрел на свою тень с подозрением, явно допуская такую возможность, и поправил локоть.              Двор наполнялся светом. Стук мечей стал ритмичнее. Дункан, кажется, начинал улавливать ритм, и его всё ещё грубые движения обрели некоторую осмысленность. Ридли работал с ним терпеливо, лишь изредка вздыхая.              А потом Дункан попытался сделать финт.              Боги, откуда он его взял? Увидел ли на турнире, подсмотрел ли у кого-то из рыцарей в тренировочном дворе, или, что вероятнее, придумал сам в порыве вдохновения, которое иногда заменяло стратегическое мышление? Было неясно, но результат оказался впечатляющим в своей нелепости.              Дункан шагнул влево, дёрнул меч вправо, попытался довернуть корпус, запутался в собственных ногах, потерял равновесие и нанёс удар, который должен был быть обманным, хитрым и смертоносным, а вместо этого получился похожим на попытку отогнать осу: размашистым, отчаянным и совершенно бесполезным.              Деревянный клинок пролетел в футе от Ридли, который даже не шевельнулся, а Дункан по инерции провернулся почти на полный оборот и оказался спиной к противнику. Ридли мог бы ударить его трижды. Вместо этого рыцарь просто опустил мечи посмотрел на Бейлора с выражением, которое у любого другого человека было бы закатыванием глаз, а у сира Аллана выразилось в едва заметном подъёме левой брови.              Тишина. Дункан стоял, тяжело дыша, красный как свёкла, осознавая масштаб катастрофы. Эгг замер с мечом наперевес, забыв о своей тени.              И из-за колонны галереи раздался непроизвольный смешок. Аврора стояла за ней, привалившись плечом к опоре. Волосы распущены, спутаны после сна, и светлые пряди лежали на плечах в беспорядке, от которого любая септа пришла бы в ужас. Бежевое льняное платье колыхалось от утреннего ветра. На ногах у леди были легкие белые туфли. Каменный пол двора, ещё не прогретый солнцем, холодил ступни, и она стояла на цыпочках.              Деревянные мечи, оказывается, были слышны в её покоях — окна выходили во внутренний двор, и звук, отражаясь от стен, усиливался, превращаясь в навязчивый, ритмичный грохот, от которого невозможно было спрятаться ни под подушкой, ни под одеялом. Аврора лежала минут десять, надеясь, что стук прекратится. Стук не прекратился. Тогда она поднялась, наспех переодевшись, вышла в коридор и спустилась по лестнице, собираясь попросить кого-нибудь из слуг передать, что некоторые люди в чертовом замке ещё спят. Вместо слуг она обнаружила занимательную тренировку.              А вместо того, чтобы благоразумно вернуться, как поступила бы любая приличная леди, она осталась, ибо любопытство, которое мать всю жизнь просила смирить, оказалось, как всегда, сильнее здравого смысла.              Она наблюдала минут десять. Может, пятнадцать. Видела, как Бейлор поправлял Дункана, видела те самые руки, которые вчера касались её талии во время танца, а потом принадлежали человеку, который назвал танец спектаклем. Видела крошечного, серьёзного, смешного Эгга, сражающегося с собственной тенью. Видела собранного, невозмутимого и надёжного, как стена Ридли. Аврора молчала, прячась за колонной, как шпионка или как ребёнок, подглядывающий за взрослыми. Ладонь была прижата ко рту, и всё было бы хорошо, пока Дункан не исполнил свой злосчастный финт.              Четыре пары глаз смотрели на неё. Аврора медленно убрала ладонь от губ. На щеках проступил яркий румянец, и она почувствовала, как жар поднимается по телу.              — Доброе утро, — голос вышел хриплым от сна и чуть задыхающимся от подавленного смеха. — Прошу прощения. Я не хотела мешать. Стук мечей в моих покоях было слышно, и я…              Она умолкла, осознав, что любое объяснение только ухудшает ситуацию. Перед мужчинами посреди тренировочного двора стояла леди Баратеон, будущая невестка королевской семьи, почти босая, в легком платье без накидки, с растрёпанными волосами в пять утра, посмеиваясь над рыцарем, который служил наследнику престола.              Ридли первым опустил меч и коротко поклонился.              — Леди Аврора. Прошу прощения за шум. Мы не предполагали, что ваши покои…              — Нет, нет, сир Ридли, — Аврора подняла руку, останавливая извинения, и платье чуть съехало с плеча. Леди торопливо поправила его. — Я сама виновата. Мне следовало закрыть окно. Или остаться в постели. Или сделать и то, и другое.              Аврора повернулась к Дункану и обнаружила, что юноша стоит всё ещё красный, но теперь к красноте от физической нагрузки прибавилась другая, более глубокая, идущая от шеи к ушам. Деревянный меч он опустил к ноге и держался за рукоять обеими руками, как за спасательный круг. Он был молод, года двадцать два, не больше, и смотрел на неё с выражением оглушённого телёнка.              — Вы сир Дункан, — с приятным удивлением улыбнулась Аврора, и голос стал теплее. — Дункан Высокий.              — Да, миледи, — он сглотнул. Кадык на длинной шее дёрнулся вверх-вниз. — Просто Дункан. То есть… сир Дункан, но… можно и Дункан, — он замолчал, явно осознав, что совсем запутался, а уши стали одного цвета со спелой вишней.              — Мой брат Лионель рассказывал о вас.              Дункан моргнул.              — Лорд Лионель Баратеон, миледи?              — Он самый. Вы сражались с ним на турнире в Эшфорде.              Юноша побледнел, а потом снова покраснел, и эта стремительная смена цветов на открытом лице была бы комичной, если бы за ней не стояла память о дне, который изменил жизни стольких людей.              — Лорд Баратеон был силен, — выдавил Дункан и тут же быстро добавил, будто боясь, что она не поверит, — я имею ввиду, очень сильный. Он бил так, что я думал, голова отлетит. Не моя. Противника, конечно.              — Вы тоже хорошо сражались, — заметила Аврора мягко, стараясь не рассмеяться.              — Мне повезло с командой, миледи, — искренне сказал он, поразмыслив немного, и Аврора на секунду пожалела, что Лионель не слышит. Брат бы фыркнул, сказал что-нибудь грубое, но ему бы понравилось. — Честное слово. А я… — он замялся, подбирая слово, — просто сражался до последнего.              — Упрямство — недооценённая добродетель, — Аврора покачала головой с улыбкой. — Мой брат того же мнения, хотя формулирует грубее. Он сказал…              Она осеклась, вспомнив, что именно сказал Лионель, и решила, что «нужно было добить» не та фраза, которую следует передавать за утренней беседой в Красном Замке.              — …что вы — достойный союзник, — дипломатично закончила леди.              Дункан покраснел ещё сильнее, и Аврора заподозрила, что это физический предел: ещё немного, и кровь начнёт просачиваться через кожу. Юноша переступил с ноги на ногу, и деревянный меч стукнул о камень.              — Если увидите его, то есть, когда напишете… или если он приедет… передайте, пожалуйста, что я… — Дунк снова замолчал, понимая, что предложение разрастается, как плющ. — Что я рад, — закончил парень почти виновато.              — Леди Аврора.              Голос Бейлора прозвучал из-за спины Дункана, и юноша отступил в сторону так быстро, будто его дёрнули за верёвку. Принц не двинулся с места, он по-прежнему стоял у колонны в той же позе, в которой она заметила мужчину впервые: руки скрещены на груди, одно плечо чуть приподнято, подбородок опущен ровно настолько, чтобы взгляд из-под бровей падал не прямо, а чуть сверху вниз, даже на расстоянии в двадцать шагов.              — Я прошу вас не отвлекать моих людей от тренировки, — произнёс он вежливо.              Аврора открыла рот, чтобы извиниться, уйти или сказать что-нибудь достаточно колкое, дабы сохранить достоинство, и достаточно вежливое, чтобы не начинать войну в пять утра, но не успела.              — А вы умеете драться мечом?              Эгг стоял в трёх шагах от неё, задрав голову, и фиолетовые глаза смотрели снизу вверх с бесцеремонным любопытством, которое свойственно исключительно шестилетним детям и которое не знает ни приличий, ни границ, ни страха перед дядей, стоящим в двух шагах.              — Эгг, — предостерёг Бейлор, вздыхая.              Мальчик не обратил на предостережение ни малейшего внимания. Он продолжал смотреть на Аврору, и во взгляде читалось: я задал вопрос и жду ответа, а всё остальное меня не касается.              Аврора задумалась. Она умела обращаться с мечом. Лионель научил её в тринадцать тайком от матери, в нижнем дворе Штормового Предела, когда слуги спали, а стражники не посмели бы болтать. Она не была хороша, явно не воительница, однако могла держать клинок, знала базовые стойки и понимала, куда бить. Лионель говорил, что у неё «рука быстрая, но голова нетерпеливая», что, вероятно, было способом объяснить, что она атакует, прежде чем думает. И всё же признаваться в тренировках с братом, будучи леди, было бы опрометчиво.              — Я умею стрелять из лука, — ответила девушка уклончиво. В стрельбе она была значительно лучше, чем в фехтовании.              Эгг просиял.              — Покажите! — потребовал он с рвением маленького Таргариена, для которого разница между просьбой и приказом была иллюзорна. — Пожалуйста! — добавил мальчик запоздало.              — Эгг, — повторил Бейлор, укоризненно покачав головой, и в голосе появился второй слой предупреждения.              — Но дядя, — Эгг повернулся к нему с надувшимся требовательным выражением. — Мы тренируемся уже целую вечность. Дунк вспотел. — Он указал на Дункана, который действительно выглядел так, будто его окунули в реку. — И сир Ридли устал. — Ридли, который не выглядел уставшим ни на каплю, дипломатично промолчал. — А я ни разу не видел, как стреляют из лука. Наши стражники постоянно мажут.              Аврора прикусила губу, борясь с улыбкой. Ей не следовало соглашаться. Стоять посреди двора в летних туфельках и платье, стрелять из лука перед наследником престола, который вчера назвал их вечер спектаклем, было за пределами любого определения уместности. Мать бы убила её, воскресила и убила снова.              Она посмотрела на Бейлора. Он глядел на неё в ответ, и в его проклятом, задумчивом лице читалось легкое неодобрение. И всё же он ждал. Наблюдал. Голова чуть склонилась набок, и разноцветные глаза сузились от пристального, кошачьего внимания, которое он проявлял на тренировке, разбирая каждое движение Дункана. Только теперь принц разбирал её.              Аврора выдержала взгляд и кивнула.              — Хорошо, — согласилась она, обращаясь к Эггу, но глядя на Бейлора. — Если найдётся лук.              Эгг подпрыгнул, отрываясь от земли обеими ногами, и деревянный меч брякнул о камни.              — У Дунка есть! Дунк, у тебя же есть лук? Тот длинный, который ты недавно купил на ярмарке? Дунк!              — Э… да, но он тугой, он для…              — Неси!              Дункан посмотрел на Бейлора. Бейлор молча кивнул, и юноша метнулся к оружейной, забыв деревянный меч на камнях.              Ридли подошёл к Авроре и негромко заговорил:              — Мишень у дальней стены, миледи. Я поставлю соломенный тюк.              Он деловито ушёл, не дожидаясь ответа, и Аврора осталась стоять посреди двора с Бейлором у колонны и Эггом, который ходил вокруг неё кругами.              — А как далеко вы можете попасть? А в движущуюся цель? А верхом? А Эйрион не умеет стрелять, он говорит, что лук — оружие трусов, но это же неправда, правда? А мой отец говорит, что хороший стрелок стоит десяти рыцарей, а вы как думаете? А…              — Эйгон, — голос Бейлора прозвучал в третий раз, и на этот раз в нём было нечто окончательное, как стук судейского молотка. Мальчик замолчал, но не перестал энергично подпрыгивать от предвкушения.              Дункан вернулся с луком. Он был длинным, простым, с потёртой кожаной обмоткой на рукояти, и тетива была снята, скрученная в кольцо. Юноша протянул его Авроре, избегая её взгляда.              — Благодарю, сир Дункан.              Аврора взяла лук. Он был тяжелее, чем те, которыми она пользовалась в Штормовом Пределе и натянуть тетиву потребовало усилия, от которого мышцы на предплечьях напряглись и проступили под тонкой тканью платья.              Пуговицы у горла тут же впились в кожу, мешая дышать, мешая развернуть плечи, и Аврора, не задумываясь — или задумываясь ровно настолько, чтобы решить, что ей всё равно, — расстегнула верхние, одну за другой, тремя короткими движениями пальцев, и ворот распахнулся, обнажив ключицы и тонкую полоску нижней рубашки.              За спиной Дункан судорожно вдохнул, и тут же закашлялся. Сам факт того, что леди Баратеон стояла посреди тренировочного двора в платье, расстёгнутом на три пуговицы до груди, с луком в одной руке и тетивой в другой, почти босая, растрёпанная, с утренним светом в волосах, был, вероятно, тем событием, которое юный Дункан будет вспоминать ещё лет двадцать, лёжа без сна в казармах и глядя в потолок.              Тактичный сир Ридли установил соломенный тюк у дальней стены, воткнув в него палку с привязанным лоскутом красной ткани, который тут же затрепетал на утреннем сквозняке. Рыцарь вернулся, протянув Авроре три стрелы с лёгким поклоном.               Аврора наложила стрелу на тетиву и подняла лук. Ноги встали шире плеч, стопы вросли в землю, левое плечо развернулось к мишени, спина выпрямилась, лопатки сошлись, и мир сузился до единственной точки: красный лоскут на фоне серого камня. Она потянула тетиву к щеке, пальцы легли привычно: указательный над стрелой, средний и безымянный под. Тис загудел, ожив под ладонью низким гулом, мышцы наспине натянулись, как канаты, и…               — Локоть.               Аврора замерла с натянутой тетивой и медленно повернула голову. Бейлор стоял в шаге от неё. Она не слышала, как он подошёл, но теперь мужчина стоял так близко, что она слышала мерное дыхание.               — Левый локоть, — повторил он тем же тоном, которым указывал Дункану «ноги шире» и «не заваливай корпус», но расстояние было другим, контекст был другим, даже сам воздух между ними был другим — плотным, горячим, осязаемым, как то марево, что поднимается от раскалённых камней в полдень и превращает мир в зыбкое, ненадёжное видение. — Вы его слишком сгибаете, и если отпустите тетиву сейчас, она хлестнёт по предплечью и оставит рубец, который будет болеть неделю. Разверните наружу.               Он поднял руку. И те самые пальцы, прикосновение которых она пыталась забыть полночи, вдавливая лицо в подушку, мягко коснулись её левого локтя, едва ощутимо надавливая, разворачивая сустав наружу, ровно настолько, чтобы кость и мышцы встали правильно. Мир сузился ещё сильнее, весь тренировочный двор превратились в размытое, неважное пятно на периферии, а в мучительно остром фокусе оказалось всё остальное.               Тепло пальцев на нежной коже в сгибе локтя, где голубые вены просвечивали сквозь тонкую, почти прозрачную кожу, и где нервные окончания были близко к поверхности — ощущалось так отчётливо, словно он водил пальцами по струнам, натянутым внутри девушки. Спокойное, как прилив, дыхание принца касалось её виска тёплыми толчками. Лицо мужчины было в нескольких миллиметрах от уха, и если бы леди Баратеон чуть-чуть повернула голову, его губы оказались бы напротив её щеки.              Аврора не шевельнулась. Тетива мелко дрожала под пальцами, хотя она не знала, дрожит ли тетива или стержень, который она привыкла считать железным и который сейчас оказался горячим и податливым, как воск у пламени. Его рука оставалась на её локте — секунду, две, — и за эти две секунды, она успела подумать о тысяче вещей: о том, что вчера он назвал всё это спектаклем и был прав, о том, что сейчас спектакля не было, ибо не было ни зрителей, ни свечей, ни музыки. И о том, как его напряженные пальцы грели глубоким, проникающим теплом, и разница между жаром и теплом, поняла она, была разницей между пожаром и камином: пожар пугает, пожар разрушает, от пожара бегут, а к камину подсаживаются, протягивают руки, и остаются, засыпая рядом, не желая уходить.               — Вот так, — прошептал Бейлор, пальцы задержались на коже на долю секунды дольше, чем требовала поправка, и только потом соскользнули по изгибу локтя вниз.               Он отступил. Один шаг и воздух между ними снова стал прохладным и пустым. Два шага и Бейлор снова стал силуэтом у колонны, словно ничего не произошло, словно он не касался её так, что до сих пор горела кожа.               Аврора выдохнула сквозь стиснутые зубы. Она сфокусировалась на мишени и отпустила.               Стрела ударила в тюк с глухим звуком и вошла на чуть левее красной тряпки, вонзившись в солому по половину древка. Достаточно близко, чтобы не стыдиться, и достаточно далеко, чтобы не хвалиться, и Аврора с горечью сообразила, что стрела пошла влево, потому что всё тело, вся она была развернута влево: к колонне, к нему.              — У-у-у! — выдохнул Эгг, вскочив на ноги и выронив деревянный меч.               Леди Баратеон, несмотря на горящий локоть и гудящие виски, почувствовала, как уголки губ приподнялись. Она без раздумий взяла вторую стрелу. Локоть наружу. Плечо к мишени. Стрела вошла правее первой — ближе к центру, намного ближе, — и Аврора качнула головой едва заметно: да, руки определенно помнили.               Третья стрела. Последняя. Она взяла её медленно, прокатила между пальцами. Глубокий вдох, и мир в последний раз сузился до одной точки: красный лоскут, серый камень, белая солома, и больше ничего: ни тепла, ни призрачных пальцев на локте — только она, стрела, и цель. Пальцы отпустили тетиву, и Аврора почувствовала, что эта пойдёт верно. Стрела ударила в самый центр красной тряпки с коротким, хищным свистом, пробила ткань насквозь, и ушла в солому по самое оперение.              Эгг сорвался с места, подбежал к тюку, вцепился в стрелу обеими руками, вытянул её из соломы с видимым усилием и поднял над головой, как рыцарский трофей.              — Она попала! Прямо в середину! Дунк, ты видел?! Дунк! — голос звенел на весь двор, и Аврора тихо рассмеялась.              Дункан, разумеется, видел, он не отрывал глаз от Авроры с того момента, как она расстегнула пуговицы, хотя смотрел, вероятно, не на её стрельбу, и кивал с широкой, мальчишеской улыбкой, которая делала его лицо совсем молодым.              — Хорошо, — произнёс Бейлор от колонны, и скупое одобрение отозвалось у леди Баратеон где-то за грудиной горячим, постыдным, тёмным удовольствием, которого она не ждала, но почувствовала. Аврора также подумала, что следующую стрелу было бы неплохо запустить в него.              Она вернула лук Дункану. Юноша принял его бережно, и пальцы задержались на рукояти, где только что лежала её ладонь. Аврора сделала вид, что не заметила.              — Благодарю за лук, сир Дункан. Тяжеловат для меня, но хорош.              — Я могу достать полегче, миледи, — выпалил Дункан, и тут же прикусил язык. — То есть… если вам когда-нибудь… если его высочество не против…              Он покосился на Бейлора с выражением собаки, которая стащила кость со стола и не уверена, заметили ли.              — Достань, — коротко бросил Бейлор, махнув рукой.              Дункан моргнул. Потом кивнул. Парень поклонился сначала принцу, потом Авроре, потом зачем-то Ридли, который ничего не просил, и пошёл к оружейной, унося лук и остатки своего достоинства.              Эгг подбежал к Авроре, всё ещё сжимая стрелу с красным лоскутом. Мальчик протянул ей древко с торжественностью, с какой оруженосец подаёт рыцарю меч.              — Вот! Можете оставить. Как трофей.              — Благодарю, Эйгон, — Аврора присела, чтобы оказаться с ним на одном уровне, и приняла стрелу. Наконечник был тёплым от солнца, а красная тряпка рваной и влажной от утренней росы. — Я сохраню трофей.              Эгг просиял, фиолетовые глаза загорелись безусловным восторгом.              — Леди Аврора, а вы сможете научить меня?              — Эйгон, я сам тебя научу, — Бейлор поднял руку, поумерив пыл племянника. — Тренировка окончена. Иди к Дункану.              — Но дядя...              — Иди.              Он надулся. Нижняя губа выпятилась вперёд, фиолетовые глаза сузились, и на мгновение мальчик стал разительно похож на отца с упрямым выражением, которое Аврора видела у Мейкара вчера в коридоре. Но Бейлор смотрел на племянника с хмурым терпением, которое не приглашает к спору, и Эгг, пусть нехотя, развернулся и потрусил к Дункану, волоча стрелу по камням с мстительным скрежетом.              Аврора выпрямилась, держа стрелу в руке, и обнаружила, что они с Бейлором остались одни. Ридли ушёл за Дунканом, или сделал вид, что ушёл, дипломатично испарившись. Леди Баратеон понимала, что уходить нужно немедленно, пока молчание не загустело и не превратилось в разговор, которого она не хотела.              — Брат учил? — спросил Бейлор негромко.              Черт, не успела. Аврора кивнула. Отпираться не имело смысла, девушка из Штормового Предела, стреляющая из лука в пять утра, определённо не обучалась этому у септы между вышиванием и молитвами.              — Третья стрела была хороша.              — Первая была бы лучше, если бы не отвлекали.              Бейлор ничего не ответил. Его лицо осталось непроницаемым, но пальцы правой руки шевельнулись у бедра, сжались и разжались, будто хватались за воспоминание.              Аврора почувствовала, как внутри поднимается волна раздражения, хотя вчерашний гнев перегорел за ночь, оставив после себя нечто более тихое и более опасное. Обида? Нет, слишком простое слово. Холодная, расчётливая бдительность, которая появляется у человека, обжёгшегося однажды. Он стоял перед ней в утреннем свете, и девушке хотелось одновременно ударить его и спросить: зачем? Зачем сейчас? Что за игра, правила которой она не знает, а он меняет их походу партии?              Но она не спросила. Аврора Баратеон не задавала вопросов, ответы на которые могли оказаться хуже незнания.              — Мне следует вернуться, — сказала она холодно. — Луиза, вероятно, уже ищет меня. И мне нужно привести себя в порядок.              Пальцы торопливо застегнули верхнюю пуговицу. Потом вторую. На третьей она замешкалась — петелька была тугой, и льняная ткань скользила — Бейлор стоял в двух шагах, и она чувствовала его цепкий взгляд на своих пальцах. Женщина, застёгивающая ворот перед мужчиной — в сцене было больше близости, чем в их вчерашнем танце.              Третья пуговица наконец поддалась. Аврора выпрямилась.              — Благодарю за совет, — фыркнула она, откидывая волосы за плечи.              — Тетиву ведите к углу рта, не к щеке. Тогда первая стрела тоже будет хороша. Независимо от того, отвлекают вас или нет, — произнёс Бейлор хрипло, отодвигая ворот рубахи, вбирая побольше воздуха.              —Уже не думаете, что статус невестки Таргариенов защитит леди? — приподняла брови Аврора с язвительной улыбкой.              В его глазах леди Баратеон заметила то, что он, скорее всего, не хотел показывать и прятал за холодом и за пьяной жестокостью, за привычкой ранить первым, прежде чем ранят тебя: растерянность. Не беспомощную, не слабую, а тяжёлую, мужскую, заключённую в железный каркас самоконтроля, но всё же растерянность.              — Вы причинили мне боль, — продолжила Аврора спокойно, не смягчая тон. Она не собиралась облегчать ему задачу. Не потому что хотела наказать, а потому что заслуживала правды, а правда включала в себя его знание о том, что он сделал, и не требовала от девушки притворства, будто это было пустяком. — И совершенно не облегчили моё состояние после нелегкой дороги.              Бейлор отвернул голову, шрам на виске оказался на прямом свете, розовый и беззащитный, и леди Баратеон подумала, что движение было попыткой спрятать лицо от неё хотя бы частично, представив ране то, что не мог представить глазам. Он молчал долго. Аврора уже почти решила развернуться и уйти.              — Я знаю. Вино — скверный советчик, — ответил Бейлор глухо. — А я скверный ученик, который к нему прислушался.              Это не было извинением. Объяснение и извинение — вещи настолько разные, что между ними можно было уместить весь Королевский тракт вместе с его размытыми мостами. Однако он не солгал и не отмахнулся. Не сказал «вы преувеличиваете» или «я не имел в виду ничего дурного». Не переложил вину на неё, на вечер, на обстоятельства.              — Вино — скверный советчик, — повторила Аврора, сердито приподнимая подборок. — Но язык, который ему подчиняется, принадлежит вам, ваше высочество. Не бутылке.               Бейлор повернулся. В глазах не было раскаяния — по крайней мере, того показного раскаяния, которое мужчины надевают, когда хотят, чтобы их простили побыстрее и с минимальными потерями. Осталась только та самая тяжесть, с которой он смотрел на неё в первый день во дворе, когда она вышла из кареты.               — Вы правы, не стоило грубить, — сказал он, и голос стал тише, но не мягче. — И произнесённые вчера слова, нельзя отменить другими, но я был обязан напомнить, что ожидания убивают вернее любого клинка. Я наблюдал это достаточно раз.              Линия челюсти стала жёстче. Но глаза не потемнели, не сузились, не ушли в ту ледяную пустоту, которую она видела вчера у двери. Напротив, в них мелькнуло нечто быстрое, похожее на укол, как если бы стрела, пущенная ею, нашла щель в доспехах.               Бейлор хотел продолжить, но за его спиной раздались шаги. Принц настороженно обернулся, и Аврора увидела, как его плечи поднялись, спина выпрямилась, а руки, до того расслабленные вдоль тела, переместились — правая легла на пояс, левая чуть выдвинулась вперёд.               Из-под каменной арки, ведущей к нижнему двору, вышел Эйрион.               Он хромал. Левая нога волочилась, не сгибаясь в колене до конца, и каждый шаг давался с усилием, которое молодой мужчина прятал за нарочитой, ленивой медлительностью. Но прятал плохо: Аврора видела, как белели костяшки пальцев, сжимавших изящную трость из чёрного дерева с серебряным набалдашником в виде драконьей головы. Трость была слишком красива для костыля. Кто-то позаботился о том, чтобы увечье принца выглядело элегантно, и жест показался Авроре более жестоким, чем само увечье. Украшать то, что следует лечить.               Эйрион был красив. Высокие скулы, точёный подбородок, полные, чуть капризные губы и глаза — фиолетовые, яркие, как аметисты. Он был высок, строен, и даже хромота не портила силуэт, а скорее придавала ему болезненную, хищную грацию подстреленного ястреба, который волочит крыло, но ещё способен вцепиться когтями в жертву. Под левым глазом темнел след от давно сошедшего ушиба, но оставившего желтоватую тень. На виске — тонкий белый шрам, почти незаметный под волосами.               Он увидел Аврору.               Взгляд скользнул по ней от головы до ног с откровенным, неприкрытым оцениванием. Распущенные волосы, лук в отдалении, стрела в руке. Фиолетовые глаза задержались на её платье дольше, чем следовало, и поднялись к лицу.               Эйрион ухмыльнулся.              — Ну, ну, — протянул он мягко, бархатно, почти мелодично. — Неужели это леди Аврора Баратеон? — он остановился в нескольких шагах от них и оперся на трость, перенося вес на правую ногу. Фиолетовые глаза перескочили на Бейлора и обратно, в них блеснуло искреннее и оттого пугающее веселье. — Я слышал, что невеста моего дяди хороша собой, но слухи поскупились, не так ли дядя? Доброе утро, миледи. Надеюсь, я не помешал.               Голос прозвучал слишком сладко. Аврора ощутила инстинктивное желание отступить, то самое, когда принц предупреждал о дворе: подадут отравленное вино в золотом кубке. Аврора знала, что Эйрион ищет слабину. Жалость, любопытство, страх, отвращение. Любую эмоцию, за которую можно зацепиться и потянуть.               — Милорд, — она присела в коротком, точном реверансе. — Доброе утро. Рада видеть, что вы достаточно оправились для прогулок.               — О, оправился, — Эйрион махнул рукой с тростью, и серебряный дракон блеснул в солнечном луче. — Тело заживает, леди Аврора. Медленнее, чем хотелось бы, но Боги щедры.               — Эйрион, — голос Бейлора прозвучал негромко, но воздух во дворе загустел. Принц не двинулся с места, не сделал ни одного движения, которое можно было бы назвать угрожающим, и всё же что-то в нём изменилось. — Тебе следует вернуться в покои.               Парень повернулся к дяде. Улыбка осталась на месте, но глаза стали на полтона темнее.               — Дядя, — протянул он с той же вкрадчивой мягкостью. — Я всего лишь вышел подышать. Лекарь говорит, свежий воздух полезен. Или вы желаете, чтобы я гнил в четырёх стенах, пока кости не срастутся окончательно?               — Я желаю, чтобы ты выздоравливал. Для этого есть покои, лекарь и всё необходимое.               Аврора стояла между ними. Она держала стрелу с красным лоскутом, и пальцы крепко сжимали древко. Нужно было сжимать хоть что-нибудь, иначе руки начнут дрожать, а дрожащие руки — это слабость, которая перед Эйрионом Таргариеном была непростительной.               — Леди Аврора, — голос Бейлора прозвучал рядом, и она вздрогнула. Он подошёл ближе, пока она смотрела на Эйриона, и теперь стоял в шаге от неё, между ней и племянником, заслоняя тенью. — Вам пора вернуться в покои. Луиза ждёт.               — Разумеется, — Аврора коротко кивнула и повернулась к арке, ведущей обратно в замок.