Огонь дракона не покинул

      Луиза распорядилась, чтобы слуги нагрели воду сразу, как только увидела госпожу: мокрую, посиневшую, завёрнутую в тёмную накидку. Служанка поджала губы, но ничего не сказала, лишь старалась поскорее расшнуровать тяжёлое, набухшее платье, которое прилипло к телу Авроры, как вторая кожа, не желая сходить.              — Миледи, подождите ещё немного, — бормотала Луиза, стягивая ткань с плеч. — Ещё секунду, сейчас.              Аврора стояла посреди покоев, стиснув зубы, дабы они не стучали. Холод, который в седле ещё казался терпимым, теперь проступил сквозь кожу до самых костей, и леди Баратеон едва чувствовала пальцы на руках и ногах.              Платье, наконец, поддалось и тяжёлой, влажной грудой легло у её ног. Луиза подхватила его обеими руками, отнесла к камину и развесила на спинке стула, подальше от огня, чтобы шерсть не села. Под платьем оказалась нижняя рубаха, такая же мокрая и липкая, но с ней служанка управилась за пару секунд.              Аврора шагнула в воду. Первый шаг обжёг, будто она вступила в огонь, но она опустилась ниже — плечи, шея, затылок, пока вода не коснулась подбородка, и держалась так, пока кожа не начала принимать тепло, впитывая облегчение с жадностью, с которой пересохшая земля пьёт первый дождь. Луиза стояла рядом с подогретым полотенцем, перекинутым через руку, и с глиняной кружкой в другой.              — Выпейте, миледи. Вино с пряностями.              Напиток был густым, терпким, с гвоздикой и чем-то сладковатым. По языку пробежало тепло, спускаясь на горло и расходясь по груди мягкой волной. Аврора сделала несколько глотков, потом ещё, и закрыла глаза.              Луиза тем временем собрала мокрые вещи и унесла их в соседнюю комнату. Вернувшись, она опустила руки в ванну, пробуя воду, и, удовлетворившись, взяла мыло — кусок светлого, пахнущего розой и миндалём, — и начала осторожно мыть госпоже волосы, распутывая пальцами спутанные пряди, которые в ручье запутались в узлы так плотно, что их пришлось бы резать, если бы не терпение служанки.              — Где накидка? — спросила Аврора, не открывая глаз.              — Просушить или отослать его высочеству?              — Просушить.              Луиза помолчала, распуская очередной узел.       — Как пожелаете, миледи.              И по тому, как мягко прозвучал ответ, Аврора поняла, что Луиза понимает все лучше, чем ей хотелось бы. Всё-таки женщина, прослужившая в замке десять лет и видевшая первую жену Бейлора, умеет читать мысли гостьи так же бегло, как септон читает молитвенник. Однако служанка не произнесла ни слова и продолжала мыть волосы. Тишина в покоях стала глубокой, домашней, успокаивающей.              Аврора просидела в ванне долго. Вода остыла, и её заменили. Потом остыла снова, и Луиза унесла кувшин, не спрашивая. Когда Аврора наконец поднялась, кожа на пальцах сморщилась, как у прачки, а щёки горели, пылали, и было непонятно, от вина ли, от жара ли воды или от мысли, которая упрямо возвращалась, как возвращается зверь к знакомой тропе. Его смех в лесу. Его рука на её талии у конюшен.              Луиза помогла надеть тёплую ночную сорочку из мягкого льна, уложила госпожу в постель и подоткнула одеяло со всех сторон, как подтыкают ребёнку.              — Отдыхайте, миледи. Я скажу, чтобы к ужину вас не тревожили.              — Благодарю, Луиза.              Служанка кивнула и вышла, оставив одну свечу на столике у кровати. Аврора закрыла глаза и почти сразу провалилась в сон.        ———              Она проснулась оттого, что ей было холодно.              Холод шёл изнутри. Не тот знакомый озноб, что пробирает, если высунуть ногу из-под одеяла в зимнюю ночь, а леденящий холод, который пробирался под рёбра, в самую сердцевину. Тяжёлое, тёплое одеяло было на месте и пахло лавандой, которую Луиза клала между складок. Камин в углу потрескивал живым огнём, бросая на полог кровати рыжие отсветы, но кожа под сорочкой покрылась мурашками, и зубы стучали так, что Аврора отчетливо слышала сухой, дробный звук в тишине покоев. Она попыталась повернуться на бок и обнаружила, что тело не слушается: оно было ватным, налитым свинцом от затылка до пяток, и каждая мышца отзывалась глухой, ноющей болью. Особенно ломило поясницу и шею, там, где кожа под волосами была влажной и липкой от пота, хотя ей было холодно, так холодно, что хотелось плакать.              Горло саднило. Глотнуть было больно, словно внутри провели наждаком. Во рту стоял вкус раскалённого железа, и язык казался чужим, распухшим, приросшим к нёбу.              Аврора села — вернее, попыталась, оттолкнувшись от подушек локтями, — и комната поплыла. Балдахин, столик с погасшей свечой, камин, тёмная гладь зеркала у противоположной стены — всё качнулось, мягко смазавшись по краям, и она опустилась обратно на подушки с тихим стоном, который сама едва узнавала: звук был слабым, жалобным, старушечьим.              Голова гудела изнутри, как медный котёл, по которому только что ударили, и гул этот не стихал, а перекатывался волнами от виска к виску, отдаваясь тупой болью в глазницах.              Сколько она спала?              За окном было темно. Ни синевы ранних сумерек, ни серой предрассветной мглы. Глубокая ночь, когда стража на стенах меняется уже во второй раз. Луиза не приходила будить к ужину, выполнив обещание или, возможно, приходила, но не смогла добудиться. Аврора попыталась дотянуться до кувшина с водой на столике. Пальцы коснулись холодной, запотевшей глины, но не обхватили её, соскользнув, и кувшин закачался, стукнувшись о подсвечник со звонким, неожиданно громким звуком, прокатившимся по покоям, как удар в маленький колокол.              Дверь в смежную комнату, где спала Луиза, распахнулась почти мгновенно.              — Миледи?       Служанка вошла со свечой, и свет, скользнувший по лицу, выхватил встревоженное выражение, которое Луиза даже не пыталась скрыть: сжатые губы, тень под глазами, волосы, наспех заплетённые в кривую ночную косу. Поверх сорочки она накинула только шаль, и босые ноги быстро прошлёпали по каменным плитам к ковру у кровати. Женщина прижала ладонь ко лбу госпожи и отдёрнула её так же быстро, как от раскалённой плиты. На лице мелькнуло что-то, от чего Авроре стало ещё холоднее, чем было.              — Семеро, — выдохнула Луиза. — Миледи, вы горите.              — Мне холодно, — пробормотала Аврора, и слова выходили смазанными, будто она говорила во хмелю. — Очень холодно.              — Это жар. Лежите, не вставайте.              Луиза метнулась к камину, подол сорочки взвился белым крылом; она подбросила ещё два полена, и огонь жадно поглотил сухое дерево, выбросив вверх сноп искр, потом подбежала к столику, налила воды в кружку, хотя руки у служанки дрожали так, что вода расплёскивалась по дереву тёмными кружками. Аврора подумала сквозь густой, вязкий туман в голове, что служанка, вероятно, видела, как это заканчивается. Видела, как умерла Дженна. Видела, быть может, и других: в деревне, где выросла, или здесь, в замке, когда прошлой зимой прошла лихорадка и трёх мальчишек-поварят вынесли вперёд ногами.              — Выпейте, миледи. Маленькими глотками.              Вода была колодезной, холодной и обожгла горло так, что Аврора едва не выронила кружку, когда кашель подкатил к горлу горячим комом, но она задавила его, боясь, что если начнёт, то уже не остановится. Луиза поддержала её руку, помогла поднести к губам, и несколько капель стекли по подбородку на грудь, оставив на тонком льне сорочки тёмные пятна.              — Я сейчас пришлю за мейстером.              — Не надо, — Аврора качнула головой. — это просто... просто простуда, я к утру...              — Миледи, — Луиза прервала гостью тоном, которым раньше не говорила, — это не простуда.              Она ушла. Дверь тихо стукнула, но в пустых покоях звук показался оглушительным. Аврора осталась одна: со свечой, чьё пламя дрожало от каждого её выдоха, с потрескивающим камином, с тенями, которые казались гуще, чем час назад, и с собственным телом, которое тряслось под одеялом мелкой, неудержимой дрожью, как тело маленького зверька, вытащенного из норы на мороз. Где-то далеко, за стеной, ударил одинокий колокол — один, два, три удара, — и смолк.              Аврора закрыла глаза, и под веками поплыли красные круги. В них она вдруг увидела лицо Дженны, каким помнила его с картин.              Покойная жена Бейлора сидела на краю кровати, поджав под себя одну ногу, как садятся только у себя дома. На ней была простая льняная рубашка — та самая, в которой её писали на портрете в галерее Бейлора, только здесь ткань казалась мягче, живее, будто хранила тепло чужих ладоней. Волосы она заплела небрежно, через плечо, и кончик косы лежал у неё на коленях, как маленький дремлющий зверёк.              — Ты замёрзла, — сочувственно вздохнула Дженна тихо. Голос был тёплым, домашним, с ленивой нежностью, с какой говорят с младшими сёстрами. — У него всегда холодно в этой комнате. Я просила поменять окна, но он так и не собрался.              Аврора не могла пошевелиться. И заговорить. От чего-то безымянного, что садится в горло и не даёт сглотнуть.              — Ты... — начала она.              — Я знаю, — мягко перебила Дженна и улыбнулась без горечи, без ревности, совсем без того, чего Аврора так боялась увидеть. — Я всё понимаю.              Она наклонилась и поправила край одеяла у ноги девушки, как поправляют младенцу, который сбил на себе простыню во сне. Пальцы прошли сквозь ткань, не шевельнув её; Аврора почувствовала только слабое прохладное дуновение, будто кто-то подул на ожог.              — Я пришла не за тем, о чём ты подумала, — Дженна чуть склонила голову набок. — Не ругаться. Не пугать. Я пришла сказать одну вещь, и ты послушай меня внимательно, ладно?              Аврора кивнула. Губы у неё пересохли. Дженна наклонилась ближе. От неё не пахло ни духами, ни мёртвым, ни даже воздухом.              — В этом доме, — сказала она ласково, почти на ухо, — никто не умирает случайно, нужно быть осторожней.              Она отстранилась и снова улыбнулась так же спокойно и по-домашнему.              — Ну всё. Спи, нужно отдыхать. Тебе завтра примерять платье.              Дженны уже не было. Одеяло на том месте, где она сидела, осталось ровным, непримятым. Ни одной складки, будто никто и не сидел.              Мысли начали плавиться, не связываясь одна с другой. Ручей. Уж на камне. Смех Бейлора. Его накидка на её плечах. Его пальцы на локте. Эгг с лягушкой в ладонях. Белые цветы в траве. Красный лоскут на стреле. «Нарушать обещания — ваша фамильная черта». «Вы причинили мне боль». «Ужи любят тёплые камни». Всё это смешивалось, перетекало, и Аврора закрыла глаза, потому что свет от свечи стал невыносимым и резал зрачки, как игла.              Время потекло странно. То растягивалось, то сжималось, и она не могла понять, прошла минута или час, когда дверь снова открылась.              Бейлор стоял в дверях, и Аврора сквозь мутную пелену подумала, что он тоже выглядит неправильно: слишком настоящим для её лихорадочной головы, в которой расползались мысли. На нём была простая, расстёгнутая у горла на две пуговицы льняная ночная рубаха; рукав был закатан с одной стороны и опущен с другой. Тёмные штаны сидели низко, босые ступни белели на холодных досках порога, и он не взял свечу, отчего пламя из коридора било ему в спину, очерчивая силуэт золотой каймой, а лицо оставляя в полутени. Волосы были растрёпаны. Одна тёмная прядь прилипла ко лбу, то ли от пота, то ли он только что провёл по лицу мокрой ладонью, пытаясь прогнать собственную бессонницу. У горла, там, где расходилась рубаха, кожа была розоватой, тёплой от быстрого шага по коридору.              Цепкие глаза нашли её на кровати, и лицо принца мгновенно замкнулось, затвердело, словно он приказал себе не показывать того, что увидел. Но секундой раньше, до того как маска успела лечь — Аврора могла бы поклясться, если бы ей хватило сил думать связно, — по его лицу прошло что-то другое. Коротко. Как судорога.              Принц сделал шаг внутрь, и дверь за ним закрылась с тихим стуком. Он пришёл один. Без Луизы, без стражи, без мейстера, который, вероятно, ещё собирал свой сундук с травами где-то в другом конце замка. Аврора попыталась сесть. Попытка провалилась: локти подкосились, и она откинулась обратно на подушки, а прядь мокрых от пота волос упала на лоб, прилипнув к коже. Кости ныли особенно сильно в запястьях и за ушами: в тех местах, о существовании которых она в здоровом состоянии не подозревала.              Она смутно осознавала, что лежит под одеялом лишь в тонкой ночной сорочке, в комнате наедине с мужчиной, который не был её мужем, и что по всем правилам, которые она заучила с детства, леди Баратеон следовало бы возмутиться, закрыться, потребовать, чтобы он вышел. Одеяло сползло с одного плеча, и она не нашла в себе сил поправить его; кожа под тканью горела, а по позвоночнику, наоборот, полз мелкий и частый озноб. Правила сейчас казались далёкими и бессмысленными, как и весь остальной мир за пределами её разгоряченного разума.              — Вам, — выдохнула она, и язык еле-еле слушался, заплетался о сухое нёбо, — нельзя здесь быть.              — Знаю, — отозвался Бейлор и подошёл к кровати.              Он не стал садиться на край, остановился в шаге, сложив руки за спиной, и Аврора уловила, что поза была нарочитой: принц сознательно выбрал расстояние, которое можно было назвать хотя бы отдалённо приличным, если бы в этой сцене что-то подчинялось приличиям.              — Луиза нашла меня в коридоре, — продолжил Бейлор, разглядывая её лицо с тем же пристальным вниманием, с каким утром разбирал движения Дункана. — Я возвращался из библиотеки. Она побежала за мейстером. Мейстер Орвил — старик, он живёт на другом конце замка, и у него слабые кости. До утра, если поторопится, доковыляет.              — Он не доковыляет до утра, если будет торопиться. — пробормотала Аврора с сарказмом, и голос показался далёким, будто доносился из соседней комнаты. — Сердце не выдержит.              Бейлор хмыкнул. Короткий звук, почти смешок, но без веселья в нём.              — Логика у вас даже в болезни не страдает. Это хороший знак.              — А плохой?              — Когда перестаёте язвить.              Он всё-таки сел. Не на кровать, а на стул у изголовья, тот самый, который Луиза обычно ставила в угол, и придвинул его ближе одним движением ноги. Свеча на столике дрогнула, и тень от Бейлора качнулась по стене, став на секунду огромной, нечеловеческой, с плечами вдвое шире настоящих, а потом снова вернулась к обычным размерам. В воздухе поплыл тонкий серый виток дыма от фитиля и расползся под балдахином.              Бейлор наклонился чуть вперёд, поставил локти на колени, сцепил пальцы. Руки у него были в чернильных пятнах у основания большого пальца, и ей почему-то стало легче от маленькой, человеческой небрежности мужчины, который не успел вымыть руки, узнав, что кому-то плохо.              — Дайте руку, — он протянул ладонь.              — Зачем?              — Хочу проверить пульс. Или вы предпочитаете дождаться Орвила с его медлительностью?              Аврора, не глядя, вытянула руку из-под одеяла. Воздух комнаты показался ей ледяным после тепла ванны: кожа на предплечье мгновенно покрылась мурашками, и тонкие светлые волоски встали дыбом. Пальцы Бейлора с жёсткими стёртыми о рукоять меча подушечками обхватили её запястье. Аврора вздрогнула, и по руке пробежала дрожь, которая не имела никакого отношения к лихорадке, но была неотличима от неё. Его большой палец лёг точно на жилку под основанием ладони — там, где кожа тоньше всего, — и замер. Аврора почувствовала, как под его пальцем её пульс бьётся часто, слишком загнанно, и ничего не могла с этим сделать, но ей вдруг показалось очень важным, чтобы он подумал, будто это только от жара.              Он сосчитал удары, глядя не на неё, а в сторону, на пламя свечи, и Аврора смотрела на его профиль, на резкую линию скулы, на тёмную щетину, проступившую за день вдоль челюсти, на то, как свет падал на шрам на виске и делал его почти лиловым. Ресницы отбрасывали на скулу короткую тень, дрожавшую вместе с пламенем. Бейлор считал про себя, губы двигались почти незаметно. Она видела, как один раз он сбился и начал заново, нахмурив брови: на переносице залегла короткая вертикальная складка, которая тут же разгладилась.              — Быстрый, — заключил он, отпуская её запястье. — Но ровный. Не бредите?              — Насколько я могу судить — нет.              — Это вы сейчас судите или бредите?              — Если бы я была в бреду, я бы вам этого не сказала.              — Логично. — Он наклонился вперёд, упираясь локтями в колени. — Луиза сказала, что вы до сих пор не ужинали.              — Я спала.              Аврора повернула голову к нему, и от очередного движения виски прострелило так, что она зажмурилась. Когда она открыла глаза снова, Бейлор уже держал в руках кружку — ту самую, из которой её поила Луиза, — и наливал туда воду из кувшина. Потом отставил кружку, подошёл к камину, снял с полки небольшой глиняный горшочек: крышка стукнула, и оттуда пошёл резкий, травяной запах.              — Что это?              — Ивовая кора и тысячелистник. Мейстер оставляет здесь запас. Снимает жар. Вкус отвратительный. Постарайтесь выпить не дыша.              Он насыпал щепотку в кружку, залил горячей водой из чайника, стоявшего у камина, размешал и подал ей. Аврора попыталась обхватить кружку, но пальцы не удержали, и Бейлор, не говоря ни слова, поддержал её руку своей, которая теперь, по контрасту, казалась прохладной.              Леди Баратеон сделала глоток. Вкус был такой, что на мгновение даже головная боль отступила перед возмущением от того, что люди пьют подобное добровольно.              — Боги, — выдавила девушка, хмурясь, — это мерзко.              — Я предупреждал.              — Вы, похоже, наслаждаетесь.              — Только немного, — он смотрел на неё поверх кружки, и в разноцветных глазах тлело то самое озорство, которое она запомнила на тропе в лесу. — Мне редко достаётся возможность видеть, как Баратеоны так беспрекословно слушаются.              — Вы несправедливы. — Аврора сделала второй глоток, и на этот раз горечь была уже терпимой. — Мой брат только вчера написал, что всё ещё вспоминает вашу речь на турнире с уважением.              — Лионель Баратеон, вспоминающий кого-то с уважением. Я буду хранить эту фразу, как реликвию, рядом с письмами о торговле через Дожделесье.              Она слабо рассмеялась. Смех отозвался в груди сухим, царапающим кашлем, и девушка прижала ладонь к губам, пока приступ не прошёл. Бейлор подождал, пока она отдышится, и забрал у неё кружку, отставив на столик.              — Хватит пока. Допьёте через четверть часа.              Он встал, подошёл к комоду, где Луиза держала полотенца, и вернулся с небольшим куском льна, смоченным в кувшине с прохладной водой у камина. Присел снова, отжал ткань — несколько капель упало на пол с негромким стуком, — и протянул ей.              — Приложите ко лбу.              Аврора потянулась было к ткани, но рука дрогнула, и Бейлор, не дожидаясь просьбы, чуть подался вперёд сам. Он отжал ткань коротко, так что на запястье скользнула холодная капля и тут же впиталась в закатанный рукав. Потом медленно опустил прохладный лоскут на лоб, словно боялся сделать больно одним только прикосновением к разгорячённой коже. Пальцы мельком коснулись виска, и тут же отступили, будто принц испугался того, как горит её кожа. Или того, как тихо она при этом вздохнула. Аврора с облегчением закрыла глаза, ибо холод стал благословением ночи.              — Почему вы пришли? — спросила она тихо, не открывая глаз.              — Мейстер бы управился.              — Управился бы, — сухо согласился Бейлор. — К утру.              — И всё же.              — Не в моих привычках оставлять тех, за кого я отвечаю, одних с лихорадкой.       — Я ещё не ваша.              Бейлор молчал достаточно долго, чтобы Аврора успела открыть глаза и посмотреть на него. Он сидел, подавшись вперёд, и глядел не на неё, а на свечу, как будто в её пламени было что-то, чего он прежде не замечал.              — Вы в моём замке, — вздохнув, произнёс он наконец, — в покоях, которые я вам выделил. Этого достаточно.              Ответ был уклончивым, он ничего не сказал напрямую, и всё же, Аврора подумала сквозь туман в голове, будто принц прозвучал опечалено. Она промолчала. Ткань на лбу уже нагрелась, и Бейлор, заметив это, забрал её, снова намочил в прохладной воде, отжал и вернул на место.              — Где вы научились? — спросила Аврора, дабы не молчать в напряжении.              — Чему?              — Делам мейстера.              Уголки губ у Бейлора дрогнули.              — Я провёл достаточно времени у постелей больных. С отцом, когда мать болела. С Дженной... — он запнулся, произнеся имя, и пауза вышла заметной, — ...когда она рожала Валарра. И Матариса. Потом с сыновьями, когда они болели. — Он опустил глаза, и Аврора пожалела о вопросе. — В какой-то момент начинаешь запоминать.              Она попыталась приподнять голову, чтобы взглянуть на него по-лучше, но сил по прежнему не хватало и пришлось снова отказаться от затеи.              — Простите, — произнесла леди Баратеон сдавленно и слабо. — Из-за меня полуночный переполох.              Бейлор посмотрел на девушку так, будто она сказала нечто глубоко нелепое.              — Вы заболели потому, что не смогли устоять перед ужом, — ответил он, и в голосе не было ни капли лёгкости, но фраза сама по себе была попыткой поддержать. — Разве в этом есть вина?              — Я не устояла, — она попыталась усмехнуться, и получилось хрипло. — Проиграла ужу. Как это запишут хронисты?              — «Леди Баратеон доблестно пала от лапки рептилии» — Бейлор чуть наклонил голову. — Грибок бы оценил.              Он посмотрел на свои сцепленные пальцы. Потом на огонь. Потом снова на неё ровным, прямым взглядом: без той насмешки, за которой он обычно прятался.              — Вы промокли в лесу, потому что я позволил нам уехать слишком далеко от кавалькады, и потому что я не подумал, что у воды утром могут быть камни, на которых греются ужи. — Он сжал губы тонкую линию. — И не прийти сейчас значило бы ещё раз подтвердить то, о чём я сказал вам у двери позапрошлой ночью. А я, как выяснилось, не хочу больше это подтверждать.              Тишина после слов была плотной, как воздух в лесу, когда птицы замолкают, а листья перестают шевелиться. Аврора смотрела на него, а жар продолжал плыть по телу горячими волнами, и границы между тем, что стоило говорить, и тем, что не стоило, размылись.              — Вы просите прощения, ваше высочество? — спросила она очень тихо.              — Нет.              Она моргнула.              — Я не прошу прощения, — повторил Бейлор, устало проводя рукой по лицу. — Я лишь сообщаю, что действительно сожалею. Это разные вещи.              Аврора закрыла глаза. Под веками плясали красные точки, и одна из них, самая горячая, медленно сползла по виску на подушку, и она не сразу поняла, что это слеза, потому что слёзы у больных людей текут не так, как у здоровых: они текут, как вода из треснувшего кувшина, без ведома хозяина, сами по себе.              — Это честнее, — прошептала она.              — Я обещал вам честность.              — Обещали.              — Я нарушил обещание один раз. Постараюсь больше не нарушать.              — Постараетесь, — повторила Аврора. Слово повисло между ними. Она открыла покрасневшие глаза. — Это не то же самое, что «не нарушу».              — Нет. — Бейлор не отвёл взгляда. — Не то же самое. Я не буду более обещать того, в чём не уверен. Людей, которые обещают не ошибаться, нужно опасаться больше всего, леди Аврора. Они либо глупцы, либо лгут.              Она горько рассмеялась, и от смеха в груди кольнуло. Девушка закашлялась, и кашель не отпускал её с полминуты, сотрясая тело. Бейлор поднялся, взял кружку с водой со столика и поднёс ей к губам, придерживая ладонью за затылок, чтобы легче было пить. Его пальцы были горячими от огня в камине или всё-таки холодными по сравнению с её пылающим лбом — Аврора не могла разобрать эту путаницу между жаром и прохладой, между чужой рукой и своим телом, между сном и явью, накладывая на всё происходящее тонкий, зыбкий флёр нереальности.              Она глотнула. Ещё раз. Бейлор дождался, пока она напилась, опустил её обратно на подушки — осторожно, будто она была стеклянной — и снова сел в кресло. Но теперь ближе. Кресло осталось на том же месте, только он подался ближе к кровати, и локтем опирался на край матраса, почти касаясь одеяла.              — А если я засну... — Леди Баратеон запнулась. Ей двадцать лет, она не должна бояться темноты, но жар делал с головой странные вещи, и глупая, детская мысль вырвалась раньше, чем Аврора успела её поймать. — Если я засну, вы разбудите меня?              — Разбужу.              — Обещайте.              — Обещаю.              — Потому что я боюсь, — прошептала она, и слова выкарабкались помимо её воли, отделившись от языка, который уже не особенно подчинялся хозяйке, — что если засну, то не проснусь. У нас так умерла моя бабушка. Она легла отдохнуть после обеда и не встала. Все сказали, что она просто устала.              Бейлор молчал несколько секунд. Потом наклонился вперёд ещё чуть-чуть и аккуратно положил ладонь поверх её. Не обхватил, не сжал, а просто накрыл сверху, и тяжесть его руки была тёплой и ощутимой, как якорь.              — Аврора. — Впервые он назвал её по имени, без «леди», без «миледи», и от того, как прозвучало собственное имя в его низком, чуть охрипшем голосе, у неё сжалось сердце под рёбрами. — Вы проснётесь. Это не та лихорадка. Вы промокли, замёрзли, не ели весь день. К утру будет хуже, но к полудню уже лучше, а завтра к вечеру вы будете сидеть за столом и попрекать меня тем, что я напоил вас мерзостью. Вы слышите?              — Слышу.              — Я не стану обещать вам невозможное, — продолжил он, и тон стал тише, серьёзнее. — Я пообещал вам честность в саду, и с честностью я уже однажды не справился. Но в этом, — он легонько надавил пальцами поверх её ладони, — я не ошибаюсь. Вы проснётесь.              Аврора медленно кивнула. Говорить не могла — горло сдавило, и слёзы, которые она давила с самого пира, выбрали этот момент, чтобы выступить на ресницах. Бейлор сделал вид, что не заметил. Не убрал руку. Не отвёл глаза. Просто сидел, накрывая её пальцы своими, и молчал, пока она не справилась.              — Рассказывайте, — прошептала она, когда снова смогла. — Что-нибудь. Всё равно что.              — Всё равно что?              — Всё равно, только не молчите. Потому что когда вы молчите, я слышу, как тикает кровь в висках.              Бейлор затих, перебирая в голове запасы. Свеча на столике догорела наполовину, воск стёк по боку, застыв причудливой рекой, и пламя колыхнулось от сквозняка, протянувшегося из-под двери.              — Расскажу вам о Мейкаре, — решил он наконец.              — Заманчиво. Что-нибудь компрометирующее?              — В достаточной степени, чтобы вы не смогли смотреть ему в глаза на свадьбе.              — Отлично. Рассказывайте.              Бейлор откинулся на спинку стула, не убирая руки с её ладони, и поза стала более расслабленной, почти ленивой, и Аврора подумала сквозь жар, что видит принца в простой рубахе с закатанными рукавами, в полутёмной комнате, у постели больной женщины, которая скоро должна стать его женой. Образ был настолько странным и настолько правильным одновременно, что она не стала его анализировать. Просто позволила ему быть.              — Мейкару было двенадцать, — начал Бейлор. — Отец уже тогда готовил меня к обязанностям, и я редко бывал дома, а Мейкар... Мейкар обожал лошадей. Конюхи его терпели, потому что он таскал лошадям яблоки с кухни, и потому что он единственный во всём замке добровольно чистил стойла.              — Мейкар? Чистил стойла?              — Добровольно. Под восторг и смешки конюхов, а также ужас матушки. Так вот, в тот год отец купил нового жеребца. Огромного, чёрного, с белой прядью на лбу. Привезён из-за моря за сумму, о которой я до сих пор не хочу думать. Имя ему дали Робин, и все конюхи были предупреждены: жеребец молод, злой, не обучен, близко не подходить, седлать только старшему конюшен, и ни при каких обстоятельствах, ни при каких, — он сделал паузу, — не подпускать детей.              — Я уже догадываюсь, чем кончится.              — Мейкар, будучи Мейкаром, решил, что правила написаны для других. Он пробрался в конюшню на рассвете, пока все спали, отвязал Робина, вывел его во двор, забрался на спину — без седла, без узды, держась за гриву, — и поехал.              — Куда?              — В том-то и дело. Робин решил сам. Жеребец вылетел из ворот, снёс двух стражников, которые не ожидали встретить на своём посту двенадцатилетнего милорда верхом на необъезженном звере, и понёс Мейкара через весь город, по улицам, по рынку, мимо септы: в тот час, когда верующие выходили с утренней молитвы. Несколько престарелых леди упали в обморок. Один торговец яблоками опрокинул свою тележку.              Аврора слабо рассмеялась. Смех снова перешёл в кашель, но мягче, чем в прошлый раз, и Бейлор подождал, когда она отдышится, не двигаясь с места.              — Мейкар,— продолжил он, — всё это время держался. Не свалился. Это, как потом сказал отец, было единственное, за что его не выпороли сразу. Робин вылетел из города на тракт, помчался вдоль реки и только миль через семь, выбившись из сил, остановился у водопоя. Мейкар слез, — тут Бейлор позволил себе короткую улыбку, — связал жеребца собственным ремнём, напоил, прислонился к дереву и заснул. Его нашли стражники к полудню. Оба спали. И Мейкар, и Робин.              — Семеро.              — Но самое интересное не это. Отец, когда Мейкара доставили обратно в замок, был в ярости. Мейкар стоял в тронном зале, грязный, в сене, с сеном в волосах, выпачканный с ног до головы, и ждал приговора. Отец уже было открыл рот. И тут в зал вошёл старший конюшен. Поклонился. Доложил, что Робин позволил себя оседлать. Впервые за три месяца. Стоит смирный, как телёнок. И что, если угодно его величеству, теперь с ним можно работать.              — И?              — Отец глубоко вздохнул. Посмотрел на Мейкара. Потом на слугу. И сказал одну фразу, которую я запомнил на всю жизнь: «Если мой сын будет каждый раз заниматься таким, то через десять лет у нас не останется ни жеребцов, ни принцев».              Аврора снова засмеялась, и на этот раз смех вышел легче, живее, хотя отозвался в груди глухой болью.              — И что, выпорол?              — Выпорол, — кивнул Бейлор, усмехаясь. — Но не за жеребца. За стражников и за септона. По его мнению, это были отдельные преступления, за которые полагалось отдельное наказание.              — А за жеребца?              — А за жеребца подарил Мейкару право на самого Робина. И Мейкар пять лет ходил за этим конём, как за первой любовью, и пять лет жеребец никому больше не позволял себя седлать. Умер от старости, лет восемь назад. Мейкар в тот день заперся в конюшне и не выходил до утра. Никому, даже мне, не разрешил войти.              Аврора лежала, закрыв глаза, и улыбка медленно таяла с её губ, уступая место тихому, усталому удивлению. Она пыталась сопоставить эту историю с сегодняшним Мейкаром — хмурым, замкнутым, — и не могла. И в то же время могла. Что-то в том, как он положил руку на макушку сына, в том, как смотрел на брата молчаливым, нечитаемым взглядом, в том, как вздрогнул от её шутки на тропе: всё это было частью того же человека, который в двенадцать лет заснул под деревом у связанного ремнём жеребца.              — Вы его любите, — тихо заключила она.              Бейлор ответил не сразу.              — Он мой брат.              — Это не ответ.              — Для Таргариенов — ответ.              Аврора приоткрыла глаза. Свеча догорела ещё ниже, и комната утонула в более глубокой темноте, только камин бросал колеблющийся янтарный свет на половину лица Бейлора, оставляя другую в тени. Шрам на виске был теперь почти не виден, теряясь в полутьме, и без него лицо принца казалось моложе.              — Ваш черёд, — произнёс он.              — Что?              — Расскажите мне что-нибудь.              — А потом?              — А потом я разбужу вас и заставлю выпить ещё этой мерзости.              — Звучит ужасно.              — А я ужасный принц, но поменять не вышло. Рассказывайте.              Аврора помолчала, собираясь с мыслями, которые разбегались, как рыбы в ручье. Ткань на лбу снова нагрелась, и Бейлор, не дожидаясь, забрал её, намочил, отжал и вернул на место.              — Мне было девять, — начала она тихо. — Лионель привёл во двор медвежонка. Не спрашивайте, откуда. Он до сих пор не говорит. Медвежонок был маленький, месяца два, и матери у него, очевидно, не было, иначе Лионель не дожил бы до вечера...              Она говорила медленно, с паузами, и иногда голос срывался на шёпот, а Бейлор тихо переспрашивал «и?», «а дальше?», заставляя её продолжать, не давая соскользнуть в сон. Его рука всё ещё лежала на её ладони — он не убрал её, и Аврора не стала убирать свою, потому что тепло его пальцев было единственным, что в эту ночь ощущалось надежным, в то время как всё остальное — жар, комната, свеча, её собственные мысли — расплывалось и плыло.              Где-то в середине истории про медвежонка, которого Лионель прятал в башне три дня, дверь внизу коридора стукнула, и послышались шаркающие шаги мейстера Орвила, и далёкий, встревоженный голос Луизы.              Бейлор чуть повернул голову на звук, но не поднялся.              — Сейчас придут. Орвил осмотрит вас, даст что-нибудь посильнее моего отвара, и Луиза просидит с вами до утра.              — А вы?              — А я, — Бейлор помедлил, и Аврора увидела, как уголок его рта дрогнул в той полуулыбке, которая никогда не выходила полностью, — буду за стеной.              — За стеной?              — В коридоре. — Он чуть склонил голову, будто это само собой разумелось. — Находиться в ваших покоях ночью, когда здесь будет мейстер, — одно. Он человек почтенный, седой и слеп на один глаз, что в данном случае чрезвычайно удобно для всех. А оставаться дольше, чем он, — другое.              — Вы вдруг стали заботиться о приличиях, ваше высочество.              — Я всегда о них заботился, — он приподнял бровь. — Просто иногда забываю.              — Заметно.              — Вот видите. Тем более нужно исправляться.              Она слабо улыбнулась, и улыбка вышла кривой, по-детски усталой. Пальцы под его ладонью едва шевельнулись: не то чтобы она сжала его руку, на это сил уже не оставалось, но Бейлор почувствовал жест, судя по тому, как на секунду замерло дыхание мужчины.              Шаги в коридоре приблизились. Сдержанный, но торопливый голос Луизы, убеждал мейстера идти быстрее, а скрип старых кожаных башмаков Орвила шёл следом, размеренный и упрямый. Бейлор услышал их за несколько секунд до того, как в дверь постучали, и мягко, без спешки, высвободил свою руку из-под её пальцев. Аврора почувствовала, как прохлада воздуха заполнила пустое место на ладони, и зябко сжала её в кулак под одеялом, пытаясь удержать то тепло, которое он там оставил.              — Войдите, — произнёс Бейлор, не вставая.              Дверь открылась.              Луиза вошла первой, с новой свечой в руке, и, увидев принца у кровати госпожи, на долю секунды запнулась на пороге. Потом служанка опустила глаза и шагнула в сторону, пропуская мейстера. Орвил — сухой, сгорбленный старик с длинной белой бородой, вошёл, шаркая, с тяжёлым кожаным сундучком в руке и с выражением человека, которого подняли с постели в глубоком сне.              — Ваше высочество, — пробормотал он, кланяясь неловко, ибо согнуться ниже ему уже не давала спина. — Миледи.              — Мейстер, — Бейлор поднялся. — Пульс ровный, но кашель довольно сильный. Я дал ей ивовой коры с тысячелистником из вашего запаса здесь около четверти часа назад. Больше не давал, ждал вас.              — Пульс, значит, ровный, — проскрипел мейстер, ставя сундучок на столик рядом со свечой. — Это хорошо. Это очень хорошо, ваше высочество. Позволите?       Он подошёл к кровати, и Бейлор сделал шаг назад, освобождая место. Орвил взял запястье Авроры своими сухими, холодными, как у птицы, пальцами — совсем не так, как делал это Бейлор, — и долго слушал пульс, шевеля губами и считая про себя. Потом положил ладонь ей на лоб, потом на шею под ухом, потом попросил открыть рот и посмотрел горло, наклонив свечу так близко, что Аврора испугалась за его бороду. Задал три коротких вопроса — болит ли за грудиной, тошнит ли, ломит ли суставы, — выслушал ответы с одинаковым ворчливым «угу» и только после этого повернулся к Бейлору.              — Не воспаление лёгких, ваше высочество. И не та лихорадка, которой переболела... — он осёкся, покосившись на госпожу, и закончил по-другому: — которой у нас болели прошлой зимой. Обычный озноб после переохлаждения, усугублённый усталостью и пустым желудком. К утру жар ещё поднимется, это неизбежно, но часам к десяти спадёт.              Бейлор коротко кивнул.              — Отвар ваш допоить. Потом — мой травяной, он посильнее и горчее, миледи меня за него возненавидит. — Орвил усмехнулся сухими губами. — Тёплое питьё всю ночь, каждый час. Лоб обтирать. Если к рассвету начнёт бредить, послать за мной снова. Если нет — выспится, и всё.              — Луиза останется с ней, — произнёс Бейлор, и это был не вопрос.              — Останусь, ваше высочество, — тихо, но твёрдо отозвалась служанка от двери.              Орвил покопался в своём сундучке, достал крошечный, туго свёрнутый пергаментный пакетик, встряхнул его, потом ещё один, побольше, передал Луизе и коротко, вполголоса объяснил пропорции. Луиза кивала, повторяя про себя. Бейлор слушал, сложив руки на груди, и тоже запоминал — Аврора видела это по тому, как чуть сдвинулись его брови, когда мейстер назвал количество капель.              Когда Орвил наконец отставил сундучок и разогнулся, насколько позволяла ему спина, Бейлор шагнул к кровати ещё раз. Он не коснулся её руки, ведь при мейстере и служанке это было бы слишком. Принц только наклонил голову и сказал негромко:              — Я буду рядом. Если что-нибудь понадобится, Луиза знает, где меня найти.              — Хорошо, — прошептала Аврора.              — Попытайтесь поспать.              — Попытаюсь.              Он посмотрел на неё ещё секунду: ровно столько, сколько можно было себе позволить в присутствии двух пар глаз, и вышел. Дверь закрылась за ним с тихим, осторожным стуком.              Луиза тут же принялась за дело. Подложила в камин ещё одно полено, поправила одеяло, поменяла ткань на лбу на свежую, более холодную. Пока мейстер размешивал в кружке свой порошок: вонючий, тёмно-бурый, от которого шёл резкий запах полыни и ещё чего-то горького, что Аврора не сумела опознать, — служанка встала у изголовья и поддержала голову госпожи, помогая пить.              Вкус оказался таким, что Аврора невольно сжала зубы, и Орвил, заметив гримасу, скупо хмыкнул.              — Я предупреждал его высочество, что вы меня возненавидите, — пробормотал он и впервые за визит скривил губы в слабом подобии улыбки. — Все ненавидят. Пейте.              Она допила. Порошок осел на языке терпкой, землистой горечью, и Луиза тут же подала воды. Аврора выпила до дна, не отрываясь. Орвил собрал сундучок, поклонился ещё раз и, шаркая, вышел.              Луиза проводила его до двери, выслушала последние указания, кивнула несколько раз и прикрыла створку. Потом обернулась к госпоже, и выражение лица у неё было другое: не тревога, как час назад, а сосредоточенное, деловитое спокойствие женщины, которая получила чёткий приказ и знает, что делать.              — Я сяду здесь, миледи, — она придвинула то самое кресло, в котором сидел Бейлор. — Вы попробуйте уснуть. Я буду будить вас каждый час, поить и менять тряпку. Не сопротивляйтесь, пожалуйста.              — Я постараюсь, — пробормотала Аврора, чувствуя, как веки тяжелеют.              Жар снова накатывал волнами. Между волнами образовывались короткие просветы, и именно в этих просветах она слышала лучше всего: треск поленьев в камине, ровное дыхание Луизы. И негромкий, короткий стук дерева о камень, будто кто-то осторожно поставил у стены стул.              Она приоткрыла глаза.              — Луиза.              — Да, миледи?              — Он правда..?              Служанка посмотрела на неё. Потом на дверь. Её губы дрогнули в тёплое, чуть ироничное выражение, с которым женщины постарше смотрят на молодых леди, угодивших в истории, к которым жизнь их не готовила.              — Его высочество велел принести стул, — спокойно произнесла Луиза. — И свечу. Сказал, что почитает.              — Почитает?              — Да, миледи.              — В коридоре?              — В коридоре, миледи.              Аврора закрыла глаза. Под веками снова поплыли круги, но теперь в них не было страха, только горячая, плывущая усталость, которая наконец начинала становиться похожей на сон.              В коридоре было холодно.              Бейлор велел слуге — единственному, которого удалось не разбудить, а найти бодрствующим у лестницы, — принести стул из нижней гостиной, свечу в тяжёлом бронзовом подсвечнике и книгу. Любую.              Слуга, удивленный, но вышколенный, исчез и вернулся через четверть часа со всем перечисленным, а ещё с шерстяным пледом, которого Бейлор не просил, но который тем не менее принял молча, без единого слова благодарности или возражения.              Стул поставили у стены, напротив двери в покои леди Баратеон, в пяти шагах от неё, под узким оконцем, сквозь которое ночь заглядывала в коридор. Плед, вопреки собственному намерению не пользоваться, мужчина накинул на плечи, потому что льняная рубаха, годящаяся для тёплой спальни, в коридоре не согревала вовсе, а разводить жалкую сцену дрожащего принца перед проходящими стражниками он не собирался.              Книга оказалась «Хрониками Рейниры Жестокой» — не той, что он взялся бы читать по доброй воле, но в этот час выбирать не приходилось. Бейлор открыл наугад, пробежал глазами первую страницу и обнаружил, что не запомнил ни слова. Прочёл её ещё раз. Результат оказался тем же. Он закрыл книгу, оставив палец между страниц, и прислушался.              За дверью было тихо. Изредка доносился негромкий голос Луизы, и чуть позже слабый, хриплый ответ, который невозможно было разобрать, но сам факт ответа значил, что Аврора не спит, или спит, но неглубоко, и в случае чего её можно дозваться. Бейлор длинно выдохнул через нос и заставил себя снова открыть книгу.              Стены были толстыми. Он сидел в пяти шагах от её двери, и тем не менее между ними пролегали слои каменной кладки, достаточные, чтобы тихий стон, слабый зов, сдавленный кашель могли не дойти до него, если он не будет слушать. Поэтому Бейлор слушал.              Стражник прошёл по коридору в первом часу. Молодой, незнакомый ему лично, один из новых, поставленных в это крыло лишь на прошлой неделе. Увидев принца, сидящего у стены с книгой на коленях и пледом на плечах, парень остановился как вкопанный, и рука его метнулась к груди в знаке почтения, но запуталась, потому что в другой руке был факел, и факел едва не задел картину на стене. Бейлор поднял палец к губам и указал глазами вдоль коридора: иди мимо.              Стражник сглотнул, кивнул и прошёл мимо, стараясь ступать тише, и исчез за поворотом. Спустя час мимо прошла Луиза. Бесшумно открыла дверь, выскользнула в коридор и прикрыла её за собой. И в короткое мгновение, пока створка была приоткрыта, Бейлор расслышал ровное, чуть хриплое дыхание спящей. Луиза вздрогнула, увидев принца на стуле, хотя наверняка знала, что он здесь, (она приказывала слугам принести плед), но дрогнула, скорее, от самой картины: наследник престола в ночной рубашке и пледе, с книгой на коленях, под свечой, в коридоре, где, кроме него, никого.              — Ваше высочество. Она спит. Жар держится, но бреда нет. Я все поменяла и напоила её водой. Через полчаса дам больше чая.              Он коротко кивнул.              — Разбудите меня в положенное время. Не щадите.              — Я не пощажу, ваше высочество.              — И, Луиза...              — Да?              — Если она спросит обо мне снова — скажите, что я все еще здесь.              — Хорошо, ваше высочество.       Служанка исчезла в покоях так же тихо, как появилась. Бейлор попытался читать. Не получилось. Он закрыл книгу окончательно, положил её поверх отступа у окна и откинулся на спинку стула, опершись затылком о холодный камень стены. Шрам на виске отозвался тупой, привычной болью: он давно обнаружил, что камень, соприкасаясь с ним напрямую, вытягивает лишний жар из головы.              Дорнийский лекарь, тот самый, что зашивал его в своё время, назвал бы это несусветным шарлатанством. Бейлор не спорил; знал, что помогает, и всё.              Он закрыл глаза.              Ему не хотелось думать о том, почему он здесь сидит. Не потому, что не знал ответа, а ровно наоборот: знал его слишком хорошо, и ответ этот, если позволить себе его сформулировать, становился ещё одним камнем, который придётся нести — а камней на принце и без того было уже слишком много.              Удобнее было не думать. Удобнее было сидеть, слушать стены, следить за свечой, и называть всё это исполнением долга перед девушкой, которую он сам же, по собственной небрежности, подвёл под холодную воду и злое слово у двери. Так звучало приемлемо. Так можно было дожить до утра.              Однако Бейлор всё равно думал.              Думал о том, как она смеялась утром у ручья до того, как оступилась; как брызнула водой ему в лицо, назвав его по имени случайно; как ударила в плечо мокрой ладонью. И как потом, час спустя, лежала под одеялом, и под её пальцами он чувствовал частый пульс.              Он не вставал. Тогда ему пришлось бы решать, куда идти, а единственное место, куда он хотел пойти, находилось за дверью, и туда было нельзя.               Луиза вышла ещё раз. Потом ещё. Каждый раз — короткий, ровный отчёт: «жар держится», «выпила», «снова уснула». Бейлор кивал. Ближе к четвёртому часу голова разболелась так, что читать бы он уже не смог, даже если бы захотел.              Он снял с плеч плед, сложил его на коленях, прижал холодные кончики пальцев к вискам и закрыл глаза. Когда сильная боль подкатывала, он умел её пережидать: не сопротивляться, не пытаться загнать её куда-то, а просто сидеть с ней, как сидят с трудным гостем, который рано или поздно уйдёт сам. Боль уходила всегда; он просто перестал ждать от неё, что она уйдёт быстро.       И вот в этот-то момент, когда Бейлор сидел с закрытыми глазами и слушал собственную кровь, бьющую в висок, в замке, как ему показалось, стало слишком тихо. Он вздрогнул. Открыл глаза, наклонился вперёд. Свеча горела ровно. Ни звука за дверью. Ни шагов Луизы, ни скрипа стула, ни шороха одеяла.              Ничего.              Сердце в груди ударило неприятно, тяжело. Он заставил себя выждать десять ударов. На седьмом за дверью раздалось слабое, хриплое покашливание, и почти тут же негромкий голос Луизы: «вот так, миледи, ещё глоточек». Бейлор медленно выдохнул и откинулся обратно к стене. Так и шло до самого рассвета: тишина, в которой он успевал испугаться; звук, в котором он успевал успокоиться; и между ними — та странная, бодрствующая полудрёма, в которой мысли становятся медленнее, а слух острее.              Уснуть он так и не смог.