Инвестиции в неизбежность

Следующие три дня Драко провел в состоянии, которое он сам для себя определил как «вооруженный нейтралитет», хотя со стороны это больше походило на затяжную истерику, упакованную в безупречный шелк и ледяное молчание. Поттер не писал, не появлялся в дверях и не присылал громовещателей. Вместо этого он начал методично просачиваться в жизнь Драко через самые узкие щели, о существовании которых Малфой предпочел бы забыть. Все началось во вторник утром, когда сова принесла сверток, пахнущий старой кожей и чем-то едва уловимо хвойным. Внутри оказался «Трактат о трансмутации эфирных масел» издания 1742 года — книга, которую Драко безуспешно искал по всем аукционам Европы последние полгода. К книге не прилагалось ни записки, ни визитки, но в том, как была обернута посылка — грубовато, надежно, без лишних лент — чувствовался почерк человека, который привык действовать, а не расшаркиваться. Драко трижды порывался сжечь фолиант в камине, но в итоге книга заняла свое место на прикроватной тумбочке. Он убеждал себя, что это лишь вопрос рационального использования редких ресурсов. В среду в его любимом цветочном магазине на углу Бонд-стрит ему сообщили, что «некий джентльмен» уже оплатил его годовой абонемент на белые каллы, добавив к заказу одно-единственное условие: в каждый букет должна быть вплетена ветка черного можжевельника. — Это возмутительно, — процедил Драко, глядя на флористку, которая сияла так, будто лично получила предложение руки и сердца от министра магии. — Я не заказывал можжевельник. Это пахнет… слишком агрессивно. — Но джентльмен сказал, что это подчеркнет вашу… — она замялась, подбирая слово, — индивидуальность, мистер Малфой. — Передайте этому джентльмену, что его вкус так же топорно прямолинеен, как и его манеры. И уберите это немедленно! Разумеется, букет остался. И можжевельник тоже. Весь вечер Драко ловил себя на том, что вдыхает этот терпкий, мужской аромат, который заполнял гостиную, вытесняя привычную свежесть. Это было похоже на присутствие Поттера в комнате — невидимое, но физически ощутимое, как статическое электричество перед грозой. К четвергу Драко дошел до той точки кипения, когда любая мелочь казалась личным оскорблением. Он чувствовал себя крепостью, которую не штурмуют, а просто обкладывают хворостом, ожидая, когда чиркнут спичкой. Поттер не давил — он просто был везде. В заголовках газет, которые Драко теперь читал с удвоенным вниманием, в случайных разговорах знакомых, в самом воздухе Лондона, который, казалось, стал гуще. Вечером, сидя в своем любимом кресле с бокалом белого вина, Драко рассматривал амулет, купленный Гарри на аукционе. Тот лежал на кофейном столике, поблескивая в свете ламп, как живой глаз. — Ты думаешь, ты самый умный, Поттер? — прошептал Драко в пустоту комнаты. — Думаешь, если ты сменил гардероб и научился молчать, я упаду к твоим ногам, как перезрелая слива? Он сделал глоток вина, чувствуя, как по телу разливается привычный холод. Ему нужно было вернуть контроль. Нужно было нанести ответный удар, показать, что его нельзя купить редкими книгами и цветами. Но проблема заключалась в том, что Поттер не предлагал сделку. Он предлагал игру, правила которой менял на ходу. Когда в дверь позвонили — не магическим колокольчиком, а обычным, маггловским способом, настойчиво и коротко — Драко вздрогнул, едва не пролив вино на свой шелковый халат цвета слоновой кости. Он знал, кто это. Он знал это по тому, как замер воздух в прихожей, и по тому, как внезапно стало тесно в его собственной квартире. Драко медленно поднялся, поправил пояс халата и замер перед зеркалом. Его лицо было бледным, глаза лихорадочно блестели, а губы были сжаты в узкую линию. Он выглядел именно так, как хотел — как капризный, разозленный аристократ, чей покой был нарушен варваром. — Ну давай, Поттер, — прошептал он, направляясь к двери. — Посмотрим, что ты скажешь теперь. Он рывком распахнул дверь, уже приготовив первую, самую ядовитую фразу, но слова застряли у него в горле. Гарри стоял на пороге, прислонившись плечом к косяку. На нем не было пальто — только темно-серый кашемировый свитер с высоким горлом, который делал его фигуру еще более массивной, и черные брюки. В одной руке он держал бутылку вина, в другой — небольшой бумажный пакет из кондитерской, которую Драко обожал, но никогда не признавался в этом вслух. — Ты опоздал, — вместо приветствия произнес Гарри, окинув Драко медленным, оценивающим взглядом с головы до ног. — Я ждал, что ты придешь ко мне еще вчера. Пришлось зайти самому. Драко почувствовал, как его линия защиты, которую он так старательно выстраивал — рассыпается в прах перед этой небрежной уверенностью Поттера. — Убирайся, — сказал Драко, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Я не принимаю посетителей в таком виде. — Отличный вид, — Гарри, не дожидаясь приглашения, сделал шаг вперед, вынуждая Драко отступить вглубь прихожей. — Шелк тебе идет. Но вино у тебя в бокале — нет. Я принес получше. Он закрыл за собой дверь, и щелчок замка прозвучал для Драко как последний аккорд затянувшегося концерта. Осада закончилась. Началась оккупация. Драко ненавидел то, что его квартира предала его первой. Она всегда была продолжением его характера — строгая, светлая, выверенная до сантиметра. Ни одной случайной вещи, ни одного лишнего цвета, который не был бы продуман. Мрамор, стекло, шелк, холодный свет ламп с серебряными основаниями. Даже камин горел без треска — зачарованный, дисциплинированный. И сейчас в этой выстроенной, отточенной геометрии стоял Поттер. Стоял так, будто принадлежал ей. Гарри прошел внутрь не спеша, не озираясь, не демонстрируя интереса, но и не стесняясь. Он поставил бутылку вина на консоль у стены, рядом с бронзовой скульптурой, и коротко провел пальцами по поверхности, словно проверяя пыль. Пыли, разумеется, не было. — У тебя… стерильно, — заметил он. — Слишком чисто. — Это называется порядок, — сухо ответил Драко, закрывая дверь. — Понятие, которое ты, вероятно, изучал теоретически. Гарри не отреагировал на укол. Он медленно снял часы и положил их рядом с бутылкой. Движение было спокойным и от этого бесконечно провокационным. — Я не задержусь, — произнес он. — Если, конечно, ты не решишь быть гостеприимным. Драко фыркнул. — Ты вторгся в мое личное пространство без приглашения и предлагаешь мне роль хозяина? Это даже трогательно. — Ты мог не открывать дверь. — Ты звонил бы до утра. Гарри посмотрел на него. Не улыбнулся — просто посмотрел. — Да. Эта простая честность снова выбила Драко из привычного ритма. С Поттером стало невозможно играть в угадайку — он перестал уворачиваться. Он говорил прямо, и это обезоруживало. Драко прошел в гостиную, намеренно оставляя между ними расстояние. Он поставил бокал на стол, скрестил руки на груди — поза закрытая, демонстративная. — Полагаю, ты явился сообщить, что купил еще что-нибудь, что я хотел? Дом? Галерею? Может быть, половину Лондона? — Я не покупаю тебя, — спокойно ответил Гарри, следуя за ним. — Я просто убираю препятствия. — Для чего? — Для себя. Драко тихо рассмеялся, но в этом смехе было слишком мало веселья. — Какая благородная формулировка. И что же ты считаешь препятствием? Гарри подошел к окну и на мгновение задержался там, глядя на вечерний Лондон. В отражении стекла их фигуры казались почти соприкасающимися. — Твою привычку убегать раньше, чем становится по-настоящему интересно. Драко почувствовал, как в груди что-то сжалось. — Я не убегаю. Я просто не позволяю себе быть развлечением для скучающего героя. Гарри обернулся. И вот здесь — впервые за вечер — в его лице мелькнуло нечто иное. Не демонстративная уверенность. Не легкая насмешка. Что-то тяжелее. — Я не скучаю, Драко. Он сказал это спокойно, без нажима. И в этом спокойствии было больше веса, чем в любой резкости. Драко подошел к барной стойке, взял штопор. Его движения были излишне аккуратными — он слишком тщательно разворачивал фольгу, слишком ровно ввинчивал спираль. Он тянул время. — Тогда объясни, — произнес он, не поднимая глаз. — Почему я? Гарри не ответил сразу. Он наблюдал. Драко чувствовал это физически — как теплый, устойчивый взгляд между лопатками. — Потому что ты не веришь в меня, — наконец сказал Гарри. — И мне это нравится. Драко остановился. — Это психиатрия, Поттер. — Это честность. — Ты привык, что тебе поклоняются. — Я привык, что меня боятся или идеализируют. Пробка вышла из бутылки с мягким хлопком. Драко налил вино в два бокала, хотя заранее собирался оставить Поттера без жеста гостеприимства. Протянул один — с подчеркнутой небрежностью. Гарри взял бокал, их пальцы соприкоснулись. На секунду. Кожа к коже. Этого хватило, чтобы в воздухе стало гуще. — Ты думаешь, я не вижу, как ты играешь? — тихо спросил Драко. — Вижу, — спокойно ответил Гарри. — Но ты играешь для всех. Со мной можно не играть. — Ты слишком самоуверен. — Нет. Я просто не собираюсь быть для тебя зрителем. Он сделал шаг ближе, потом еще один. Теперь между ними оставалось расстояние, которое уже нельзя было назвать нейтральным. Драко ощущал тепло его тела, плотность его присутствия. Гарри не прикасался — и именно это было самым невыносимым. — Ты носишь этот халат как доспех, — произнес Гарри тихо. — Тонкий, дорогой, красивый. Но доспех. — А ты? — выдохнул Драко. — Сколько слоев на тебе сегодня, Поттер? Сколько масок? Гарри медленно поставил бокал на стол. — С тобой — ни одной. И прежде чем Драко успел ответить, Гарри поднял руку и коснулся его подбородка. Не резко, не грубо, а просто приподнял, заставляя смотреть прямо в глаза. Драко замер. Его первая реакция — оттолкнуть. Вторая — сказать что-нибудь едкое. Третья — остаться. Он остался. Гарри провел большим пальцем по линии челюсти, едва ощутимо, словно проверяя, настоящий ли он. — Ты дрожишь, — тихо заметил он. — От злости. — Нет. Гарри наклонился чуть ближе. Их дыхание смешалось. — От ожидания. Это было сказано почти шепотом. Драко попытался вывернуться, но Гарри уже держал его за затылок — ладонь теплая, тяжелая и уверенная. Контроль. — Не смей, — выдохнул Драко. — Что именно? — Вести себя так, будто ты… будто ты имеешь право. Гарри посмотрел на него внимательно. И на секунду — только на секунду — его лицо стало другим. Менее отшлифованным, уязвимым. — Я не имею права, — сказал он тихо. — Я просто хочу. Это было честнее флирта. Рука на затылке сжалась чуть сильнее. Драко почувствовал, как по позвоночнику проходит горячая волна. — Скажи, чтобы я ушел, — произнес Гарри. Драко открыл рот и не сказал. Вместо этого он шагнул ближе — сам. Почти незаметно, но достаточно, чтобы их грудные клетки соприкоснулись. Гарри медленно скользнул ладонью ниже — по шее, по ключице, к поясу халата. Пальцы остановились на узле. — Ты всегда так тщательно завязываешь его? — спросил он тихо. — Поттер… — Ответь. — Да. Гарри чуть улыбнулся — не широкой улыбкой, а той короткой, внутренней, которую Драко начинал понимать. — Ты боишься, что кто-то развяжет. — Ты самоуверенный ублюдок. — Возможно. И он потянул за пояс, не сильно, просто проверяя, и ткань чуть ослабла. Драко вдохнул резко и судорожно. Его ладони легли на грудь Гарри — широкую, тёплую, ощутимую через кашемир. — Ты играешь с огнём, — прошептал он. — Я давно не горел. И в этот момент Драко понял, что осада действительно закончилась. Потому что теперь он больше не защищал крепость, а стоял в центре комнаты, позволяя захватчику касаться стен. Драко думал, что знает собственный дом наизусть: где скрипит паркет (нигде), как ложится свет на белую стену возле камина (идеально), каким образом тишина в гостиной становится почти материальной, если выключить музыку и оставить лишь мягкое дыхание зачарованного огня. Он строил это пространство как крепость — из привычек, из вещей, которые не задают вопросов, из строгой красоты, которая не допускает случайных прикосновений. И все же сейчас его дом оказался не крепостью, а ловушкой, потому что в нем было слишком мало воздуха для двоих. Рука Гарри задержалась на поясе халата, будто на узле, который можно развязать одним движением — и одним движением же развязать Драко, снять с него не ткань, а смысл, которым он столько лет перевязывал себя, чтобы не рассыпаться. Драко стоял неподвижно, опираясь ладонями о грудь Гарри, и ощущал под пальцами теплую, живую плотность — не гладкую, как мрамор его интерьера, а настоящую, немного упрямую, упругую, как сама мысль о том, что Поттер все это время был способен стать таким. — Ты не имеешь права, — повторил Драко, но это прозвучало как попытка убедить себя, что слова еще обладают властью. Гарри не убрал руку. Он вообще мало двигался — и именно это пугало: вся его сила заключалась в неподвижности, в уверенности человека, который не суетится, потому что ему не нужно торопиться, он и так получает свое, просто выжидая момент. — Я и не беру право, — сказал он, и в голосе его не было ни оправдания, ни лукавства; лишь простая, тяжелая честность, от которой обычно хочется отступить на шаг, чтобы не обжечься. — Я спрашиваю, Драко. Драко вскинул подбородок, стараясь вернуть себе холодный блеск, которым он умел резать людей без крови. — И что именно ты спрашиваешь, Поттер? Разрешение вторгаться? Разрешение трогать? — Он попытался усмехнуться, но усмешка получилась тоньше, чем он рассчитывал, и Гарри это заметил — Драко видел по глазам. — Или ты хочешь, чтобы я расписался под актом капитуляции? Гарри чуть наклонился, и от этого движения воздух стал еще теснее: в нем внезапно оказались и тепло его дыхания, и запах кашемира, и хвойная нотка, которая — Драко ненавидел себя за это — за последние дни поселилась в его памяти, как заедающий мотив. — Я спрашиваю, хочешь ли ты, чтобы я продолжал, — сказал Гарри. — И спрашиваю не потому, что боюсь твоих слов. А потому, что мне важно, чтобы ты говорил их сам, а не прятал за ними нож. Драко мог бы ответить что-нибудь блестящее. Он умел. Он строил из остроумия баррикады, за которыми можно было жить годами, питаясь собственным превосходством, как сухим вином: горько, но безопасно. Мог бы сказать, что Поттеру стоит вернуться к своей Селвин и оставить людей с хорошим вкусом в покое. Мог бы напомнить ему о его святом образе, о его разводе, о том, что тот слишком уверенно мнит себя центром чужих вселенных. Но правда состояла в том, что сейчас он не хотел говорить. Он хотел чувствовать. И эта правда была такой неприличной, такой непозволительно телесной, что Драко от злости на самого себя едва не задохнулся. — Ты слишком много себе позволяешь, — прошептал он вместо ответа, и это было настолько слабым ходом, что Драко почти услышал собственное поражение. Гарри медленно — будто демонстрируя, что все происходит не «внезапно», а неизбежно — поднял руку выше, убирая прядь волос с виска Драко. Кончики пальцев скользнули по коже, и от этого скольжения у Драко дрогнули колени. — Ты можешь выгнать меня, — сказал Гарри тихо. — Ты можешь назвать меня кем угодно. Ты можешь снова стать ледяным и безупречным. Но ты не можешь сделать вид, что тебя это не касается. — Я и не делаю вид, — выдавил Драко. — Меня это… раздражает. — Конечно раздражает, — в голосе Гарри мелькнуло живое, опасное удовольствие. — Тебе же нравится злиться. Ты в злости красивее. Драко вспыхнул мгновенно, как сухая бумага, и от этой вспышки его язвительность попыталась встать на ноги. — О, вот мы и дошли до комплиментов. Поттер, ты прогрессируешь. Скоро начнёшь дарить мне стихотворения. — Я плохо пишу стихотворения, — признал Гарри спокойно. — Зато хорошо запоминаю реакции. Он сказал это — и слегка потянул за пояс халата снова, лишь на долю дюйма, как будто проверяя, насколько крепко держится узел, и насколько крепко держится Драко. Ткань послушно ослабла, холодный шелк под пальцами Гарри будто ожил, и Драко, сам того не желая, сделал короткий вдох, который прозвучал в тишине квартиры непозволительно громко. Гарри замер. Его взгляд на секунду стал совершенно неподвижным — как у хищника, который услышал движение в траве. — Вот, — сказал он. — Вот это. — Что — «это»? — Драко попытался вернуть голосу презрение, но он сорвался в хриплость, и Гарри заметил и это тоже. — Ты не умеешь быть честным, когда тебе хорошо, — произнес Гарри, и это было сказано без обвинения, почти с печалью. — Ты умеешь быть честным только через злость. Драко хотел возразить — и внезапно понял, что возражать нечем. Потому что злость действительно была его любимым языком: на нем можно было говорить о желании, не называя его желанием; о страхе — не признаваясь, что боишься; о потребности — не унижаясь до слова «нужен». Гарри медленно поднял руку к лицу Драко и провел пальцем по его нижней губе — едва ощутимо, почти как случайность, но случайности у Гарри не было. Драко замер, и его дыхание стало заметным, тёплым, неровным. — Гарри. Это прозвучало неприлично интимно. Гарри задержал взгляд на его лице, словно запоминая это. Потом произнёс, тихо и ровно, как приказ, который почему-то воспринимается как забота: — Скажи «нет», если тебе надо. Драко сглотнул. — А если мне не надо? В глазах Гарри мелькнула улыбка — короткая, теплая, совершенно неуместная. — Тогда не усложняй. И он поцеловал его. Поцелуй Гарри был похож на то, как закрывается дверь в комнате, где слишком долго было открыто окно: резко меняется давление, становится теплее, тише, и весь мир снаружи вдруг перестает иметь значение. Его губы были теплыми, уверенными; он не торопился, но и не спрашивал больше — он уже спросил, и теперь действовал, как человек, который умеет держать слово. Драко сначала застыл — привычка сопротивляться, привычка контролировать, привычка быть лучше, острее, выше. А потом — будто что-то внутри него устало держать оборону — он ответил. Слишком резко. Слишком жадно. С тем унизительным чувством облегчения, когда понимаешь, что не обязан больше стоять в одиночку. Его пальцы сжали свитер Гарри на груди, и ткань под ладонями оказалась мягкой, скрывающей под собой тепло. Драко, раздраженный собственной реакцией, попытался усилить поцелуй до укуса — как будто боль могла вернуть контроль. Гарри выдохнул ему в губы что-то похожее на смешок и перехватил его руки, подняв их выше, к плечам, фиксируя. — Вот, — сказал Гарри тихо, отрываясь на долю секунды. — Вот так. Не надо кусаться, когда хочешь, чтобы тебя держали. Драко задохнулся от ярости — и от того, что Гарри был прав. — Ты невозможен, — прошептал он. — Ты уже говорил, — ответил Гарри, и снова поцеловал — глубже, медленнее, так, что у Драко закружилась голова, а ноги наконец предали окончательно: он опустился на диван, потянув Гарри за собой. Гарри сел рядом не полностью, лишь краем бедра, оставляя себе возможность встать — и возможность контролировать ситуацию. Его ладонь легла Драко на шею, большой палец — под ухо, в то место, где пульс выдает тебя быстрее, чем язык. Он наклонился, поцеловал линию челюсти, затем — шею, чуть ниже, где шелк халата разошелся из-за ослабленного пояса. Это было настолько личным, настолько близким к тому, что обычно остается за закрытой дверью спальни, что у Драко свело живот. — Поттер, — выдохнул он, и попытался оттолкнуть — не потому, что хотел остановить, а потому, что хотел проверить, что Гарри сделает. Гарри поймал его запястья и мягко, но неотвратимо прижал к подушке дивана. — Ты опять проверяешь, — сказал он без раздражения, даже с легким удовольствием, как учитель, который узнает знакомую уловку ученика. — Тебе мало того, что я здесь? — Мне не нравится… когда ты думаешь, что все можно, — выплюнул Драко. Гарри наклонился ближе, так, что их лбы почти соприкоснулись. — Я не думаю, что можно, — произнес он тихо. — Я вижу, что ты позволяешь. Это было сформулировано так, что Драко не смог обидеться, потому что — проклятие — это оставляло ему власть. Не иллюзорную, не словесную, а настоящую: возможность сказать «стоп» и быть услышанным. И именно от этого власть Гарри казалась еще сильнее. Драко, стиснув зубы, медленно убрал одну руку из хватки — Гарри не сопротивлялся, позволил. Драко провел пальцами по его щеке, затем — по шее, словно проверяя, действительно ли он живой, действительно ли это все не очередная изощренная игра. Потом — схватил Гарри за ворот свитера и потянул к себе, заставляя снова целовать. Гарри ответил поцелуем, от которого у Драко потемнело в глазах. Это было слишком правильно: Гарри держал ритм, не давая Драко утонуть в собственной панике, и в то же время позволял ему думать, что он сам выбирает глубину. Он умел — как ни странно — быть одновременно твердым и внимательным, к нему хотелось тянуться добровольно. Когда Гарри отстранился, чтобы перевести дыхание, его ладонь задержалась на поясе халата. — Если я развяжу, ты снова начнешь прятаться за язвительностью? — спросил он тихо. Драко поднял на него взгляд — злой, яркий. — Если ты развяжешь, я… — он замолчал, потому что впервые в жизни не смог придумать, чем заменить честность. Гарри ждал. Терпеливо. Непоколебимо. Драко выдохнул и тихонько кивнул, принимая полное поражение. Гарри посмотрел на него так, будто это был самый роскошный подарок из всех возможных. — Вот этого я и хочу, — произнес он. И вместо того чтобы развязать пояс, Гарри — к удивлению Драко — аккуратно подтянул его обратно, затянув узел крепче. Драко застыл, ошарашенный. — Что ты… — начал он. Гарри наклонился и поцеловал его в висок — коротко, почти по-домашнему, и от этой простой нежности у Драко защемило где-то под ребрами. — Ты просил не вести себя так, будто у меня есть право, — сказал Гарри. — Значит, я не беру больше, чем ты отдаешь. Но я и не отступаю. Драко сглотнул. Его злость — привычная, спасительная — потеряла форму, как снег, попавший в ладонь. — Ты издеваешься, — прошептал он. — Я воспитываю, — спокойно ответил Гарри, и в этом было столько уверенности, что Драко захотел ударить его — и поцеловать одновременно. — Я не щенок. — Нет, — Гарри улыбнулся уголком губ. — Ты хуже. Ты избалованный. И ты привык, что тебе поклоняются или боятся. Со мной это не работает. — А с тобой что работает? — спросил Драко, ненавидя, что его голос звучит так, будто он действительно хочет знать. Гарри задержал взгляд на его лице — и на секунду эта маска дорогого, уверенного Поттера действительно сдвинулась: в ней появилась усталость, не драматическая, а тихая; не поза, а прожитое. — Работает, когда мне верят, — сказал он просто. Драко отвернулся, будто ему стало скучно, и это было почти смешно: отворачиваться от человека, чьи губы еще чувствовались на твоей коже. — Это слишком много, Поттер. — Я знаю, — кивнул Гарри. — Поэтому я не прошу всего сразу. Он поднялся с дивана и протянул руку Драко — не как «помоги подняться», а как предложение: идем. Драко посмотрел на эту ладонь и почувствовал, как внутри него снова шевельнулось то странное, тревожное желание довериться. — Куда? — спросил он, стараясь звучать холодно. — Туда, где ты перестанешь сидеть на краю собственной жизни, — ответил Гарри, и в этой фразе, несмотря на всю ее пафосность, не было ни капли показухи — только фактическая простота. Драко поднялся и встал рядом. Слишком близко. — Если ты думаешь, что я позволю тебе командовать мной… Гарри наклонился к его уху. — Ты уже, — сказал он тихо, и его дыхание заставило Драко вздрогнуть. — Только называешь это иначе. Драко стиснул зубы, но не отступил. Гарри взял его за руку — не крепко, но так, что Драко почувствовал: отпустить можно, но только если сам решишь. Он повел его не к входной двери, не к кухне, не к окну, а в сторону коридора, где располагалась спальня. Драко шел, чувствуя себя одновременно победителем и пленником: его гордость продолжала сопротивляться, но тело, предательски честное, уже давно выбрало сторону. У двери спальни Гарри остановился. Повернулся к нему лицом. — Я могу остановиться здесь, — произнес он. — Могу уйти. Могу остаться на диване и пить твое вино, делая вид, что мы цивилизованные взрослые люди, которые просто немного переборщили с напряжением. Драко посмотрел на него — и впервые за весь вечер позволил себе не быть остроумным. — А ты хочешь уйти? — спросил он. Гарри покачал головой. — Нет. — Тогда… — Драко запнулся, раздраженный собственной нерешительностью, — тогда хватит разговаривать. Гарри улыбнулся — широко, без насмешки. Так улыбаются не на публике, а дома, когда наконец можно выдохнуть. — Как скажешь, — ответил он. И поцеловал его снова — на пороге спальни, в узком коридоре, где стены будто сжимались, заставляя их быть ближе. Драко, не выдержав, первым потянул Гарри за собой внутрь. Дверь закрылась. И тишина квартиры, такая дисциплинированная и стерильная, впервые за долгое время перестала быть пустой. Она стала живой.