Инвестиции в неизбежность

Пробуждение в собственной постели обычно приносило Драко чувство глубокого, почти эстетического удовлетворения: он любил момент, когда сознание медленно возвращалось в тело, фиксируя прохладу льняных простыней, безупречную тишину квартиры и осознание того, что наступивший день будет подчинен его воле. Но в это утро все вокруг казалось раздробленным, словно после взрыва, который снес не только стены, но и саму логику его существования. Драко открыл глаза и не сразу решился пошевелиться. Тело ощущалось непривычно тяжелым, чужим, хранящим в каждой мышце, в каждом суставе отголоски вчерашнего безумия. Он чувствовал жжение на бедрах там, где пальцы Гарри сжимали их с той неоспоримой властностью, которая не оставляла места для возражений, и фантомную тяжесть чужого тела, которая, казалось, все еще придавливала его к матрасу. Он повернул голову. Подушка рядом была пуста, но она еще хранила вмятину от головы Поттера и его запах — хвойный, терпкий, мужской, который теперь, в холодном свете зимнего утра, казался Драко почти вульгарным в своей откровенности. — Проклятие, — прошептал он, закрывая лицо ладонями. Малфой капризный, защищенный броней из сарказма и галлеонов — вчера вечером совершил фатальную ошибку: он позволил себе не просто подчиниться, а получить от этого удовольствие. И теперь, когда магия момента рассеялась, Драко чувствовал себя так, будто его выставили на аукцион без права выкупа, и единственным претендентом оказался человек, которого он приучил себя ненавидеть ради собственного спасения. Он резко сел в постели, игнорируя протестующий стон мышц. Ему нужно было вернуть контроль. Немедленно. Прямо сейчас. Драко встал, накинул халат — тот самый, шелковый, чей пояс вчера был развязан с такой пошлой легкостью — и вышел в гостиную. Он ожидал увидеть Поттера, вальяжно расположившегося в его кресле с чашкой кофе, или, что еще хуже, застать его на кухне в одном полотенце. Драко уже приготовил целую обойму ядовитых замечаний о «гриффиндорской беспардонности» и «неуместности затянувшихся визитов». Но гостиная была пуста. На кофейном столике стояла пустая бутылка из-под вина и два бокала. Один — с недопитым остатком, другой — чистый, словно к нему и не прикасались. Рядом лежал небольшой клочок пергамента, придавленный тем самым амулетом, который Гарри купил на аукционе. Драко подошел к столу, чувствуя, как внутри него закипает холодная, расчетливая ярость. Он взял записку. Почерк Гарри был размашистым, уверенным, лишенным всякого изящества, но обладающим силой, которая теперь сквозила в каждом его жесте. «Ушел рано. Дела в Министерстве не ждут даже Лордов. Кофе в турке еще теплый, хотя ты, вероятно, предпочтешь свой любимый чай из фарфора, который стоит дороже моей первой метлы. Не злись, Драко. Тебе не идет роль обиженной добродетели. Увидимся вечером на приеме у Кингсли. Надень тот темно-синий, он делает твои глаза почти человеческими. Г.П.» Драко скомкал пергамент и швырнул его в камин, где еще тлели угли. — Ублюдок, — выдохнул он, чувствуя, как щеки начинают пылать. — Самовлюбленный, невыносимый ублюдок. Его бесило все: и этот покровительственный тон, и то, что Поттер запомнил его предпочтения в одежде, и особенно то, что он ушел первым. Уйти первым — это была привилегия Драко. Это он должен был оставить холодную постель и исчезнуть в тумане, оставив партнера мучиться вопросами о статусе их отношений. Но Гарри Поттер, этот новоявленный Лорд, переписал правила игры под себя, не потрудившись даже спросить согласия. Драко прошел на кухню. Турка действительно была на плите, и аромат кофе — крепкого, черного, без сахара — заполнял пространство, вступая в конфликт с привычным запахом дорогого чая. Драко замер, глядя на этот предмет, который выглядел в его стерильной кухне как инородное тело. Он должен был вылить этот кофе в раковину. Он должен был немедленно вызвать домовика, чтобы тот вычистил каждый дюйм квартиры, уничтожая любые следы присутствия Поттера. Он должен был написать гневное письмо, запрещающее Гарри приближаться к его дому на расстояние мили. Вместо этого Драко налил кофе в чашку и сделал глоток. Горький, обжигающий вкус заставил его поморщиться, но он не остановился и пил. — Это просто физиология, — сказал он вслух, обращаясь к собственному отражению в полированной поверхности холодильника. — Обычная разрядка после месяцев напряжения. Поттер — это просто инструмент. Удобный, массивный, наглый инструмент. Отражение не выглядело убежденным. В зеркале Драко видел дурака с растрепанными волосами, припухшими губами и взглядом, в котором читалось нечто гораздо более опасное, чем просто «разрядка». Там читалось ожидание. Драко топнул ногой по кафельному полу, и звук отозвался в пустоте квартиры издевательским эхом. — Я не буду ждать вечера, — прошипел он. — Я приду туда, посмотрю на него своим самым ледяным взглядом и дам понять, что вчерашнее было досадной ошибкой, вызванной избытком вина и недостатком здравого смысла. Он вернулся в спальню и начал методично уничтожать следы ночи. Он сорвал простыни, швырнул их в корзину для стирки так, словно они были заражены драконьей оспой. Он принял душ, выкрутив воду на максимум холода, стараясь смыть с кожи ощущение чужих ладоней, но горячие точки на бедрах и шее отказывались исчезать. Они горели под ледяными струями, напоминая о том, как Гарри держал его, как натягивал его тело, словно тетиву лука, доводя до того самого момента, когда крик застревает в горле. Выйдя из ванной, Драко подошел к гардеробу. Его пальцы скользнули по рядам безупречных костюмов. Темно-синий, о котором писал Поттер, висел в самом центре. Это был шедевр портничьего искусства — глубокий цвет ночного неба, ткань, которая переливалась при каждом движении, крой, подчеркивающий его худобу и аристократическую бледность. Драко протянул руку к костюму, но в последний момент отдернул ее. — Еще чего, — пробормотал он. — Я надену черный. Или серый. Я не буду потакать его капризам. Он вытащил угольно-черный ансамбль, но, приложив его к себе, понял, что выглядит в нем как на собственных похоронах. В голове всплыл голос Гарри: «Он делает твои глаза почти человеческими». Драко зарычал от бессилия и сорвал темно-синий костюм с вешалки. — Только потому, что он действительно мне идет, — оправдался он перед пустой комнатой. — И только потому, что я хочу, чтобы он видел, что он потерял, когда решил, что может просто так уйти утром. Весь оставшийся день Драко провел в лихорадочной деятельности. Он посетил своего ювелира, заказав новую оправу для монокля, которую он никогда не будет носить; он провел два часа в библиотеке Малфой-мэнора, делая вид, что изучает счета, хотя на самом деле просто перелистывал страницы, не видя ни единой цифры. Его мысли постоянно возвращались к вечеру. Он представлял себе Министерство — этот огромный, жужжащий улей, где каждый шорох становится предметом сплетен. Он видел Гарри — в центре внимания, в окружении обожателей и просителей, Лорда Поттера, который одним движением брови заставляет замолчать целые отделы. И он видел себя — холодного, недосягаемого, стоящего в тени с бокалом шампанского, демонстрирующего всему миру, что вчерашняя ночь не оставила на нем ни единой царапины. — Ты проиграешь, Поттер, — шептал Драко, застегивая запонки на манжетах. — Ты думаешь, что взял контроль, но ты лишь разбудил во мне желание уничтожить тебя на глазах у всей твоей драгоценной публики. Он посмотрел в зеркало. Темно-синяя ткань облегала его фигуру, как вторая кожа. Глаза действительно казались ярче, а лицо — острее. Он выглядел как произведение искусства, которое можно только созерцать, но к которому нельзя прикасаться без разрешения. Драко взял палочку, проверил безупречность укладки и направился к камину. — Министерство магии, — четко произнес он, бросая горсть летучего пороха. Зеленое пламя поглотило его, и в этот момент Драко Малфой окончательно убедил себя, что он готов к встрече. Он не запомнил только одного: Гарри Поттер никогда не играл по правилам, которые можно было предугадать. И то, что он приготовил для Драко на этом приеме, должно было стать либо окончательным триумфом их «публичного контракта», либо его полным крахом.

***

Когда Драко вышел из камина в Атриуме Министерства, он первым же делом почувствовал на себе взгляды. Но он не искал их. Он искал только одну пару глаз — зеленых, скрытых за стеклами очков, которые теперь, он знал это точно, видели его насквозь. Осада закончилась. Началась война на открытой территории. И Драко Малфой собирался выиграть ее, даже если для этого ему придется растоптать собственное сердце, которое всё еще предательски ныло от воспоминаний о хвойном запахе и тяжелых, горячих ладонях. Атриум Министерства магии в вечернем освещении напоминал гигантский хрустальный сосуд, в который аккуратно поместили лучших представителей магической Британии, слегка встряхнули — и оставили наблюдать, как они сталкиваются друг с другом в вежливых улыбках и отточенных поклонах. Высокий потолок, подсвеченный мягким золотом, отражался в отполированном мраморе пола, а воздух был пронизан легким шепотом шелковых платьев и тем особенным напряжением, которое возникает там, где присутствует власть. Драко появился не спеша. Он вышел из камина так, словно это был не общественный портал, а тщательно отрепетированный выход на сцену. Пепел не осел на его плечах — чары защиты работали безупречно, — и темно-синий костюм, подогнанный до совершенства, лег на его фигуру так, будто ткань была частью его самого. Он не оглядывался по сторонам. Он позволял другим смотреть. И они смотрели. Взгляды скользили по его плечам, задерживались на линии челюсти, на холодной сосредоточенности лица. Шепот едва заметно усилился, но Драко знал: это не о нем. Это о том, что он пришел. Он медленно пересек Атриум, принимая бокал шампанского от официанта без слов благодарности — благодарность всегда подразумевала равенство, а Драко в этот вечер не собирался быть равным никому. Он ощущал под тканью костюма собственное тело, все еще помнившее ночное давление, горячую тяжесть, уверенные ладони, и это ощущение придавало его походке ту едва уловимую плавность, которая бывает у людей, знающих о себе чуть больше, чем окружающие. И тогда он увидел его. Гарри стоял у фонтана — не в центре, не на возвышении, но так, что пространство вокруг него само собой организовывалось. Министр Кингсли говорил что-то, размахивая рукой, рядом смеялась Элоиза Селвин, светлая, безупречная, идеально уместная в своем серебристом платье. Гарри слушал, слегка склонив голову, и в его позе не было ни напряжения, ни суеты; он выглядел человеком, которому не нужно добиваться внимания — оно уже принадлежало ему. Черный костюм, идеально сидящий на широких плечах, темный галстук, очки в тонкой оправе. Лорд Поттер. И ни малейшего следа ночи. Драко сделал глоток шампанского, позволяя пузырькам слегка обжечь горло. Его первым импульсом было развернуться и уйти — слишком опасно было подходить ближе, слишком велик был риск выдать себя одним взглядом. Но он не позволил себе слабость. Он подошел. Не прямо. Не демонстративно. Сначала обменялся несколькими фразами с Нарциссой, которая наблюдала за залом с привычной, безупречной отстраненностью; затем задержался у стола с благотворительными взносами, подписав чек, сумма которого заставила ближайшего клерка сглотнуть. Он создавал траекторию, которая неизбежно пересекалась с траекторией Поттера. Гарри почувствовал его до того, как увидел. Это было видно по тому, как его плечи едва заметно выпрямились, как взгляд, прежде сосредоточенный на Кингсли, на долю секунды скользнул в сторону — и замер. Их глаза встретились через расстояние, заполненное людьми, светом и фальшивыми улыбками. И в этот момент пространство вокруг перестало существовать. Гарри не улыбнулся. Он лишь слегка приподнял бровь — жест, настолько интимный в своей лаконичности, что Драко ощутил, как под ребрами что-то неприятно, горячо дернулось. «Темно-синий», — читалось в этом взгляде. Драко ответил едва заметным наклоном головы, холодным, почти ленивым. «Это просто костюм. Не льсти себе». — Мистер Малфой, — раздался рядом знакомый голос. — Рад видеть вас в добром здравии. Драко повернулся к Гарри так, будто не ожидал его появления, будто их взгляды секунду назад были случайностью. — Мистер Поттер, — ответил он безупречно ровным тоном. — Ваша популярность, как я вижу, переживает очередной расцвет. Не устали от поклонников? Гарри сделал шаг ближе. Ровно настолько, чтобы их разговор перестал быть доступным для посторонних ушей, но не настолько, чтобы вызвать подозрения. — Привыкаю, — спокойно сказал он. — Некоторые привычки вырабатываются быстрее других. В его голосе не было ни тени ночной хрипоты, ни намека на то, как он удерживал Драко за талию, заставляя его терять контроль. Он был безупречен. И это бесило. — Вы выглядите… бодро, — продолжил Драко, слегка наклоняя бокал. — Утро, должно быть, выдалось продуктивным. Гарри задержал взгляд на его губах — всего на мгновение — и вернул его к глазам. — Более чем, — произнес он тихо. Элоиза, стоявшая чуть поодаль, шагнула ближе, и ее рука естественным, почти отработанным жестом легла на предплечье Гарри. — Драко, — улыбнулась она, — давно не виделись. Вы сегодня особенно элегантны. — Благодарю, мисс Селвин, — ответил Драко, не отрывая взгляда от Гарри. — В отличие от некоторых, я предпочитаю продумывать детали. Рука Элоизы на предплечье Гарри чуть сжалась. Это было едва заметно, но Драко увидел. И увидел, как Гарри не отстранился. В груди неприятно кольнуло. — Вы присоединитесь к нам? — спросил Гарри с мягким нажимом, который на публике звучал почти официально. — Не уверен, что вписываюсь в столь… гармоничную композицию, — сухо ответил Драко. — Вы удивитесь, насколько гибкой может быть композиция, — сказал Гарри. Эти слова повисли в воздухе тяжелым, осязаемым намеком. Разговор вокруг них продолжался: обсуждались реформы, благотворительные фонды, какие-то новые инициативы по реабилитации бывших сторонников Темного Лорда. Но между Гарри и Драко происходило нечто иное — тихая, напряженная игра, в которой каждый взгляд был ходом. — Вы уже видели новую выставку в крыле артефактов? — спросила Элоиза, обращаясь к Драко. — Боюсь, мне интереснее современные экспонаты, — ответил он, слегка склоняя голову в сторону Гарри. Элоиза улыбнулась — вежливо, но глаза ее стали внимательнее. Гарри, словно почувствовав нарастающее напряжение, сделал то, что окончательно лишило Драко равновесия: он поднял руку и поправил складку на лацкане его пиджака. Движение было естественным, почти невинным — жест человека, который замечает мелкую небрежность. Но их пальцы соприкоснулись. Секунда. Слишком долгая. — У тебя нитка, — сказал Гарри тихо, уже без «мистер Малфой». У тебя. Драко почувствовал, как кожа под тканью костюма вспыхнула. — Благодарю, — ответил он холодно, хотя дыхание его стало чуть глубже. Кингсли объявил начало официальной части, и толпа слегка сместилась к центральной платформе. Гарри отступил, но не разорвал зрительный контакт. — После речи, — произнес он едва слышно. Драко сжал бокал чуть сильнее, чем следовало. — Если у меня останется время, — ответил он. Гарри улыбнулся — той короткой, внутренней улыбкой, которая не предназначалась публике. — Ты придешь. И отошел. Драко остался стоять, чувствуя, как под темно-синей тканью сердце бьется слишком быстро для человека, который всего лишь ведет светскую беседу. Он ненавидел себя за эту реакцию. Ненавидел то, как тело предает его при одном прикосновении. Ненавидел, что Гарри может стоять рядом с другой женщиной, улыбаться, говорить о реформах — и в то же время оставаться тем, кто ночью держал его за горло, заставляя смотреть в глаза. — Ты выглядишь раздраженным, — тихо сказала Нарцисса, возникшая рядом, словно тень. — Я всегда так выгляжу, — ответил Драко. — Не всегда, — мягко заметила она. — Иногда ты выглядишь влюбленным. Это куда интереснее. Драко резко повернул голову. — Не смей. Нарцисса лишь улыбнулась — спокойно, понимая больше, чем он хотел бы. Речь Кингсли звучала фоном, слова терялись в общем гуле. Драко слышал только собственный пульс и тихий, уверенный голос Гарри, который где-то за спиной отвечал на вопросы, смеялся, благодарил. И ждал. Когда официальная часть завершилась, толпа вновь распалась на группы. Гарри исчез из поля зрения, словно растворился в воздухе. Драко знал, что это не случайность. Он медленно направился к боковому коридору, где свет был мягче, а звук зала — приглушеннее. Каблуки его ботинок едва касались мрамора, но каждый шаг казался громче предыдущего. — Ты долго, — произнес голос из тени. Гарри стоял у окна, руки в карманах, силуэт вычерчен холодным светом уличных фонарей. — Я не обязан приходить по первому зову, — ответил Драко, останавливаясь на безопасном расстоянии. — Ты пришел, — спокойно заметил Гарри. Его силуэт был спокойным, почти статичным, и если бы Драко не знал, как под этим спокойствием может пульсировать желание, он, возможно, поверил бы в безупречность этой картины. Гарри медленно повернулся. На его лице не было ни раздражения, ни нетерпения; напротив, в выражении читалась собранность и внимательность, с которой он когда-то выходил на поле квиддича. — Это не равно капитуляции, — холодно заметил Драко. — Это равно интересу. Драко усмехнулся — коротко, почти лениво. — Поттер, твоя новая манера говорить полунамеками становится утомительной. Если ты хотел обсудить реформы или отчеты, ты мог сделать это в зале, под одобрительные взгляды публики. Если же речь идет о… — он слегка наклонил голову, — менее официальных вопросах, я бы предпочел точность формулировок. Гарри сделал шаг вперед, сокращая расстояние, но не нарушая его полностью. В этой паузе между ними, заполненной лишь дыханием и отдаленным гулом зала, было больше напряжения, чем в любой из их словесных дуэлей. — Ты выглядел так, будто готов был задушить меня, когда Элоиза коснулась моей руки, — произнес он негромко. — Не льсти себе, — отрезал Драко. — Меня раздражает показная близость. Это дурной вкус. — Ты говоришь о вкусе? — в голосе Гарри мелькнула тень улыбки. — Вчера ночью тебя, кажется, все устраивало. Драко почувствовал, как под идеально сидящим пиджаком кожа вспыхивает предательским жаром. Он ненавидел, когда Гарри переходил к прямоте — ненавидел именно потому, что это лишало его возможности спрятаться за многослойными фразами. — Вчера ночью, — произнес он медленно, подчеркнуто спокойно, — было следствием определенного стечения обстоятельств. Избытка напряжения. И, возможно, вина. — Ты выпил меньше меня, — спокойно напомнил Гарри. — Это не отменяет факта. Гарри приблизился еще на полшага. Теперь между ними оставалось пространство, которое можно было назвать условным. — Тогда скажи мне прямо, Драко, — его голос стал ниже, лишился светской вежливости. — Это было ошибкой? Вопрос повис между ними, тяжелый и точный. Драко смотрел на него, стараясь не выдать ни одного лишнего движения — ни сжатия пальцев, ни неровного вдоха. Он знал: от этого ответа зависит не только их дальнейшая игра, но и та часть его самого, которую он позволил увидеть. — Это было… — он запнулся, раздраженный тем, что слова вдруг перестали слушаться. — Это было импульсом. — И ты жалеешь? — тихо уточнил Гарри. Драко хотел сказать «да». Хотел вернуть все в безопасную плоскость взаимной неприязни, где каждый шаг предсказуем, а каждое касание — случайность. Но он помнил, как Гарри держал его взгляд, как не позволил закрыть глаза, как после остался — без бравады, без триумфа. — Я не привык позволять себе импульсы, — ответил он уклончиво. — Я не спрашивал о привычках, — мягко возразил Гарри. — Я спрашиваю о нас. Слово «нас» прозвучало слишком весомо для коридора Министерства. Драко усмехнулся, пытаясь вернуть себе прежнюю лёгкость. — Не драматизируй, Поттер. «Нас» — это громкое слово для одной ночи. — Это была не просто ночь, — спокойно сказал Гарри. — Конечно. Это был еще и акт твоего триумфа. Ты доказал, что можешь. Гарри внимательно посмотрел на него. — Ты действительно думаешь, что я пришел к тебе ради доказательств? — Ты всегда любил побеждать. — Да, — кивнул Гарри. — Но я не считаю тебя трофеем. Драко сжал челюсть. — Тогда кем ты меня считаешь? Вопрос вырвался быстрее, чем он успел его остановить. Гарри подошел вплотную. Теперь их разделяло лишь несколько дюймов, и Драко ощущал тепло его тела сквозь ткань костюмов — знакомое, тревожащее. — Человеком, — ответил Гарри. — Который устал быть идеальным. Тишина в коридоре стала гуще. Где-то вдалеке хлопнула дверь, послышались шаги, но здесь, в узком пространстве между окнами и колоннами, мир сузился до двух фигур. — Ты слишком самоуверен, — произнес Драко, но голос его звучал уже не так уверенно. — Нет, — Гарри медленно поднял руку и коснулся его запястья — легко, будто случайно. — Я просто больше не хочу притворяться. Это прикосновение было едва заметным, но в нем читалось все: память о ночи, о том, как ладони скользили по коже, о том, как Драко позволял себе быть не холодным, а живым. — Здесь не место, — прошептал Драко, оглядываясь на коридор. — Я не собираюсь повторять вчерашнее в Министерстве, — усмехнулся Гарри. — Хотя мысль забавная. — Поттер. — Я серьезно. Он убрал руку, но не отступил. — Ты злишься, потому что я ушел утром, — произнес он тихо. Драко вскинул голову. — Не льсти себе во второй раз за вечер. — Ты привык уходить первым, — продолжил Гарри, словно не слыша. — Привык оставлять других в неопределенности. В этот раз я сделал это за тебя. — Ты сделал это, потому что тебе удобно, — холодно ответил Драко. — Я сделал это, потому что не хотел превращать утро в сцену, — спокойно сказал Гарри. — Я знал, что ты проснешься и начнешь защищаться. И я не хотел, чтобы первый разговор после ночи был еще одной войной. Эти слова прозвучали неожиданно мягко. Драко почувствовал, как внутри него что-то дрогнуло — не из-за того, что он был тронут, а потому, что Гарри оказался прав. — Ты решил все за меня, — прошептал он. — Я решил дать тебе пространство. — Я не просил пространства. — Ты никогда не просишь, — ответил Гарри. И в этом была такая четкая точность, от которой невозможно было отмахнуться. Драко отвернулся к окну, делая вид, что рассматривает огни города. На стекле отражались их фигуры — две тени, стоящие слишком близко для случайного разговора. — И что ты предлагаешь теперь? — спросил он, не поворачиваясь. — Ничего, — сказал Гарри. — Я не предлагаю договоренностей, Драко. Я не ставлю условий. Я просто хочу видеть тебя не только в спальне и не только на аукционе. — Это звучит опасно, — тихо заметил Драко. — Да. Он почувствовал, как Гарри подходит ближе, как тепло снова оказывается за спиной. — Ты можешь продолжать притворяться, что это было ошибкой, — произнес Гарри. — Можешь вести себя так, будто я — просто удобная слабость. Но ты придешь ко мне снова. — Ты слишком уверен. — Нет, — Гарри склонился чуть ближе, так что его дыхание коснулось шеи Драко. — Я просто видел тебя настоящего. Драко закрыл глаза на секунду — лишь на секунду — и это был проигрыш. — Ты видел меня в момент слабости, — прошептал он. — Я видел тебя в момент честности. Пауза. — Это не одно и то же. — Для тебя — да, — мягко возразил Гарри. Драко резко повернулся к нему. — Ты не имеешь права определять, что для меня слабость, а что — честность. Гарри выдержал его взгляд. — Тогда определяй сам. Но не отрицай, что ты хочешь. — Я не обещаю тебе ничего, — наконец сказал он. — Я не прошу, — ответил Гарри. — И не рассчитывай на… — Драко запнулся, подбирая формулировку. — На эксклюзивность. Гарри чуть приподнял бровь. — Ты ревнуешь. — Не смей. — Тогда докажи. Это было сказано без насмешки — почти как вызов. Драко сделал шаг вперед, сокращая расстояние до нуля. — Я не ревную, — прошептал он. — Я просто не люблю делиться. Гарри медленно улыбнулся — не широкой улыбкой с первой полосы, а той короткой, теплой, предназначенной только ему. — Тогда не делись. В этих двух словах было все: приглашение, вызов и обещание. Где-то вдалеке раздались шаги, и Драко отступил на шаг, возвращая между ними необходимую дистанцию. — Это Министерство, Поттер, — произнес он холоднее. — Здесь все — политика. — И мы тоже? — тихо спросил Гарри. Драко выдержал паузу. — Посмотрим. Он развернулся, собираясь уйти, но на мгновение задержался. — Кстати, — добавил он, не оборачиваясь. — Темно-синий — не из-за тебя. Он действительно мне идет. — Я знаю, — ответил Гарри. В этом спокойном «я знаю» было столько уверенности, что Драко, уходя обратно в свет и шум Атриума, впервые осознал: война, которую он собирался выиграть, уже перестала быть игрой на уничтожение. Она стала чем-то другим — необратимым и слишком живым, чтобы от него отказаться.