«Оливия»

Он знал, что я лгу. Я поняла это ещё в ложе, когда его пальцы сомкнулись на моей руке, не позволяя вырваться. Когда он наклонился к моему уху под прикрытием дыма от кальяна, и я почувствовала его дыхание — горячее, опасное, обещающее. — Вы очень красиво краснеете, мисс Стоун, — прошептал он тогда, и по моей коже побежали мурашки. Внизу кричали ставки. Продавали девушку. Совсем юную. А он смотрел только на меня. И улыбался так, будто я уже принадлежала ему. Теперь я знаю: в тот момент он уже всё решил. *** Эти люди не играют по правилам. Они создают их. Ломают. Переписывают кровью на телах таких, как я. Адам Рид. Я слышала о нём раньше. Хищник, коллекционер, человек без тормозов. Говорили, он скупает людей ради забавы, а потом перепродаёт, если не находит в них интереса. Говорили, что у него нет сердца. Что вместо него — выжженная пустыня и миллиарды, которыми он эту пустыню засыпает. Я думала, что смогу его переиграть. Думала, что войду в его мир под чужим именем, соберу информацию и исчезну, как тень. Наивная. В его мире тени не выживают. Здесь либо свет — слепящий, беспощадный, — либо тьма, в которой он охотится. Я выбрала тьму. И теперь лежу на его кровати со связанными руками. Шёлк впивается в запястья — не больно, но безнадёжно. Ткань моего платья сбилась, открывая татуировку на боку. Маленькая бабочка. Символ свободы, которую я так глупо потеряла сегодня ночью. Он рассматривает её. Медленно, жадно, будто я — самый ценный лот этого чёртова аукциона. Его пальцы скользят по моей коже, вырисовывая узоры, от которых внутри всё переворачивается. Я должна ненавидеть эти прикосновения. Должна вырываться, кричать, кусаться. Но я помню его взгляд в ложе. Помню, как он смотрел на меня, когда его губы коснулись моих впервые. В этом взгляде не было ни капли сомнения. Только уверенность хищника, который знает: жертва никуда не денется. — Красиво, — шепчет он, и в его голосе не насмешка, а что-то другое. Что-то, от чего внутри всё сжимается. Я должна бояться. Я боюсь. Но между ударами пульса проскальзывает другое чувство — то, от которого хочется выть. Мне не просто страшно. Мне интересно. Что он сделает дальше? И почему часть меня хочет это узнать? В его глазах — бездна, в которой тонут принципы, тонут задания, тонет сама я. Он знает, кто я. Знал с самого начала. Знал, когда я представилась вымышленным именем. Знал, когда вёл меня в ложу. Знал, когда целовал под крики аукциона, где решалась судьба той девочки. И вместо того чтобы прикончить меня или сдать своим людям, он играет. — Кем бы ты ни была, — его губы касаются моего виска, — мне плевать. Вот так просто. Плевать. Потому что для таких, как он, правда ничего не значит. Значит только власть. Контроль. Игра. А я — фигура на его доске. Но он не знает одного. Не знает, что пешки иногда становятся ферзями. Не знает, что бабочка на моём боку — не просто рисунок. Это напоминание: даже самое хрупкое создание способно перевернуть чей-то мир. Вопрос только в том, кто выживет, когда наши миры столкнутся. Он наклоняется к моему уху, и его шёпот обжигает кожу: — Добро пожаловать в ад, Оливия. Я закрываю глаза. Ад уже начался.