Между огнём и дымом

Холод пробирал до костей. Не тот холод, который бывает зимой на улице, когда можно спрятать руки в карманы и ускорить шаг. Нет. Этот холод был другим — сырым, подвальным, липким. Он поднимался от бетонного пола, впитывался в кожу, в одежду, в дыхание. Эвелин Рид сидела на стуле, чувствуя, как в запястья впиваются тугие стяжки. Повязка на глазах не давала увидеть ничего, но слух обострился до предела. Где-то капала вода. Где-то гудела лампа — старая, срывающаяся на дрожащий звук. Воздух пах пылью, металлом и чем-то горьким, похожим на бензин. Ей было страшно. Страшно так, что сердце билось где-то в горле, а в груди то и дело поднималась паника, от которой хотелось резко вдохнуть и закричать. Но Эвелин не закричала. Она сидела ровно. Только пальцы едва заметно дрожали в тугих пластиковых кольцах. Адреналин бил по нервам, делая каждую секунду слишком яркой, слишком громкой. Она не знала, сколько прошло времени — десять минут или час. В темноте под повязкой время превращалось в вязкую, бесконечную тишину. И вдруг… Шаги. Сначала — резкие, быстрые, уверенные. Потом — другие. Медленные. Почти ленивые. Они остановились совсем рядом. Тишина. Пауза. Кто-то наклонился к ней, и Эвелин почувствовала чужое дыхание — совсем близко, у виска. Пальцы коснулись затылка, нащупали узел. Повязка медленно соскользнула с её глаз. И...

***

Эвелин Рид всегда говорила, что деньги не делают человека сильным. Наверное, именно поэтому они с отцом никогда не могли говорить дольше пяти минут без ссоры. Он владел слишком многим: компаниями, людьми, чужими решениями, даже интонацией в собственном доме. В их особняке всё было идеально — слишком идеально. Гладкие лестницы, стекло, мрамор, охрана у ворот, дорогие картины, ужины по расписанию. Там было всё, кроме воздуха. Эвелин ушла в тот день, когда поняла: если останется, то однажды начнёт говорить его словами. Она сняла небольшую квартиру, отказалась от его денег и впервые в жизни почувствовала, что может дышать полной грудью. Ей не нужны были бренды, фамильные счета и фамильные связи. Ей нужны были принципы. Эвелин не выносила несправедливость. Не ту красивую, о которой пишут в статьях. Настоящую. Грязную. Когда сильные решают за слабых. Когда кто-то считает, что власть даёт ему право определять чужую жизнь. И когда её отец на закрытом приёме спокойно сказал, что «Кира, возможно, жесток, но миру давно нужна была такая сила», Эвелин просто встала из-за стола и ушла. Они не разговаривали после этого почти месяц. И всё было почти нормально. Учёба, тишина, редкие звонки, которые она сбрасывала. Новая жизнь. Своя. Пока однажды вечером, возвращаясь домой, она не услышала за спиной визг шин и быстрые шаги. Всё произошло слишком быстро. Чья-то ладонь зажала ей рот. Резкий запах. Боль в запястье. Темнота. И вот теперь она сидела здесь, в холодном подвале, связанная, с пересохшим горлом и бешено колотящимся сердцем. Первое, что она увидела, — свет. Тусклый, жёлтый, режущий глаза после темноты под повязкой. Потом — лицо. Слишком близко. Светлые волосы. Острые черты. Шрам, который пересекал лицо и делал его не просто опасным — пугающе красивым. В его взгляде было что-то резкое, нервное, как у человека, который привык приказывать и не привык ждать. Он смотрел на неё так, будто пытался решить — допросить её сразу или сначала дать ей испугаться. Чуть поодаль, в полутени, стоял второй. Рыжие волосы. Странные очки с цветными стёклами. Сигарета в пальцах. Он не двигался почти совсем, только смотрел — спокойно, внимательно, с какой-то ленивой собранностью, от которой почему-то становилось не легче. Опасные. Оба. Эвелин сглотнула, чувствуя, как холод пробегает по спине. Ей было страшно. Очень. Но она вскинула подбородок, заставляя голос звучать ровно: — Если вы хотели напугать меня, то опоздали. Блондин усмехнулся. Коротко. Почти зло. — Правда? Рыжий выпустил дым в сторону и, не отводя от неё взгляда, тихо сказал: — А она держится. Эвелин перевела взгляд с одного на другого. Она не знала, кто они. Не знала, зачем её привезли сюда. Не знала, выберется ли вообще. Но одно она знала точно: если сейчас показать слабость — они это почувствуют. А Эвелин Рид не собиралась давать им такого удовольствия.