Долгая дорога к себе

Первый раз Стив ударил Джонатана на вечеринке. Тот пришел с фотоаппаратом, щелкал какие-то свои странные кадры, путался под ногами и пялился на Нэнси так, что Стива аж передергивало. Это был его город, его девушка, его вечеринка. И какой-то чмошник в дешевой рубашке смел смотреть на Нэнси Уилер с такой щенячьей преданностью? Тогда Стив не думал. Тогда Стив просто чувствовал. Злость кипела в груди, требуя выхода. Он догнал Джонатана на улице, и слова полились сами собой: — Слышь, Байерс. Ты на мою девушку не заглядывайся, понял? Джонатан поднял на него взгляд — спокойный, но с искрой, которая бесила еще больше. Стив замахнулся. Удар. Еще удар. Треск камеры под подошвой. Хруст сломанного носа. Кровь на губе Джонатана и почти удовлетворение в груди Стива. Почти. Потом был участок. Друзья говорили: «Стив, да забей ты на этого психованного! Байерсы — городские сумасшедшие». И Стив кивал, соглашался. Конечно. Он король школы. А Байерс — никто. Но по ночам, проваливаясь в сон, он почему-то видел не Нэнси, а тот самый взгляд. Джонатан смотрел на него не со страхом, не с ненавистью, а с какой-то… усталой грустью. Будто Стив был для него пустым местом. И это бесило сильнее всего. *** А потом случилось то, что перевернуло всё. Хокинс превратился в одну большую зону боевых действий. И в этом аду старые роли перестали работать. Стив влетел в дом Байерсов как ошпаренный, потому что дети, его дети, были там. Дети, за которых он теперь отвечал. И первым, кого он увидел, был Джонатан. Они стояли друг напротив друга в прихожей. Стив — с бейсбольной битой. Джонатан — сжимая старую фотокамеру так, будто это было оружие. — Где дети? — выдохнул Стив. — Наверху, с Уиллом, — ответил Джонатан, не сводя с него настороженного взгляда. — Ты чего приперся? — Долг зовет, — буркнул Стив, проходя внутрь и чувствуя, как под ногами скрипят старые половицы. — У тебя кровь, — вдруг сказал Джонатан, кивая на ссадину на скуле Стива. — А у тебя синяк под глазом, — автоматически ответил Стив, и только когда слова сорвались с губ, понял, что это он его поставил. Месяц назад. Повисла неловкая пауза. Джонатан первым отвел взгляд, прошел на кухню, достал из морозилки пакет замороженного горошка и молча протянул Стиву. — Держи. Стив тупо уставился на пакет. Он разбил этому парню нос, сломал камеру, а сейчас тот дает ему горошек. — Спасибо, — выдавил он, прикладывая холод к скуле. С того момента что-то сдвинулось. Война не спрашивает, кто ты — король школы или тихий фотограф. Она просто заставляет вас прикрывать спины друг друга. Когда из стен полезла тварь, когда нужно было тащить Уилла, который выл от боли, Стив и Джонатан действовали на автомате, как одно целое. А потом, когда все закончилось, они сидели на крыльце дома Байерсов. Стив курил. Джонатан сидел рядом, просто глядя в ночное небо. — Слушай, — нарушил молчание Стив. — Насчет той вечеринки… Я был мудаком. — Я знаю, — спокойно ответил Джонатан. Стив дернулся, ожидая подвоха, но Джонатан просто повернул голову и посмотрел на него. В его взгляде не было злости. — Ты извинился. Этого достаточно. — Но камера… — начал Стив. — Камера была дерьмовой, — перебил Джонатан, и в уголках его губ дрогнуло что-то похожее на улыбку. Стив хмыкнул и протянул руку. — Мир? Джонатан посмотрел на его ладонь. Рука была в мозолях, но такой… живой. Он пожал ее. — Мир. С того рукопожатия и началась эта странная, ни на что не похожая дружба. Джонатан приходил к Стиву, когда у Уилла случались ночные кошмары, потому что дом Харрингтона был пустым, и там можно было просто молчать. Стив таскал Джонатана в закусочную, угощал едой и ржал над его неловкостью, когда к нему подкатывали девчонки. — Ты как дерево, Байерс, — говорил он. — Просто улыбнись. — Я улыбаюсь, — отвечал Джонатан, и его улыбка была кривой, но отчего-то теплой. Именно тогда, сам того не замечая, Стив начал ждать этих встреч. Ждать, когда Джонатан сядет рядом на переднее сиденье его машины, включит свою странную музыку и уставится в окно, комментируя проезжающие пейзажи своим тихим, спокойным голосом. Это было… уютно. Так, как Стив не чувствовал себя никогда в своей пустой, большой постели. Но это была просто дружба. Конечно, дружба. *** А потом они уехали. Полгода. Полгода с тех пор, как Байерсы собрали вещи и укатили в Калифорнию. Стив тогда криво улыбнулся, похлопал Джонатана по плечу и пожелал удачи. Дождался, пока фургон скроется за поворотом, сел в машину и просидел в ней час, тупо глядя в лобовое стекло. А потом началась эта чертова тоска. Сначала он списывал все на то, что скучает по компании. Потом думал, что скучает по Хендерсону. Но Хендерсон был рядом, они виделись чуть ли не каждый день, а легче не становилось. Проклятое чувство пустоты разрасталось в груди, как сорняк. Стив перестал ходить на свидания. Пять минут болтовни с очередной симпатичной девчонкой — и ему хотелось зевнуть. Он ловил себя на том, что сравнивает их. У этой слишком громкий смех, а эта совсем не понимает его шуток. А этот… Стоп. «Этот». Вот тогда-то Стив и запаниковал по-настоящему. Это началось с мелочей. Он покупал в видеопрокате кассеты с музыкой, которую любил Джонатан. Брал ореховое мороженое, которое сам терпеть не мог. Ловил себя на том, что слишком долго смотрит на пустое место за столиком. Дружба. Они стали друзьями с трудом, через зубы и подзатыльники, но стали. И Стив просто хороший друг. Скучать по другу — это нормально. Врал он себе мастерски. А ночами не мог уснуть. Ворочался в огромной, пустой кровати в доме, который больше не чувствовался его домом, и прокручивал в голове их разговоры. То, как Джонатан слушал. По-настоящему слушал, не перебивая. То, как уголки его губ поднимались в легкой, понимающей улыбке. То, как его пальцы, вечно в желтых пятнах, поправляли сползающие наушники. И однажды ночью, глядя в потолок, Стив понял. «Я влюбился в Байерса». Слово прозвучало в тишине спальни как выстрел. Он хотел рассмеяться, хотел обозвать себя идиотом, но смеха не вышло. Стало вдруг так тоскливо и так… правильно. Это объясняло всё. И пустоту в груди, и отсутствие интереса к другим, и эту дурацкую, ноющую боль, которая не проходила уже полгода. Именно тогда он сорвался. Схватил ключи, бросил в сумку пару футболок, джинсы и, не говоря ни слова никому, рванул на выезд из Хокинса. Он ехал сквозь ночь и сквозь самого себя. Колеса мерно стучали на стыках асфальта, и в такт им в голове пульсировала мысль: «Я люблю его. Я люблю Джонатана Байерса». Машина нырнула в тихий, залитый лунным светом пригород. Стив сбросил скорость, вглядываясь в номера на почтовых ящиках. Вот он. Дом Байерсов. Стив заглушил двигатель. Тишина ударила по ушам, показавшись оглушительной после многочасового гула мотора. Он вышел из машины, хрустнув гравием, и поднял голову. Окно на втором этаже. Единственное, где горел свет. И в этом окне, за тонкой занавеской, Стив увидел ЕГО. Джонатан стоял, взъерошенный после сна, в старой, растянутой майке и пижамных штанах. Он тер глаза кулаком и смотрел на улицу. Их взгляды встретились сквозь стекло и холодный ночной воздух. Стив замер. Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле. Джонатан замер на секунду, не веря своим глазам. Затем резко дернул раму вверх. — Стив?! — его голос, хриплый со сна, долетел до Харрингтона сквозь ночь. — Ты что тут делаешь? Стив не мог вымолвить ни слова. Он просто смотрел на него снизу вверх. Через минуту входная дверь распахнулась, и Джонатан выбежал на крыльцо босиком. Он подбежал к Стиву, остановился в полуметре, тяжело дыша. — Ты в порядке? Что-то случилось? Стив смотрел на него. На его взъерошенные волосы, на тонкую полоску ключицы, на его губы. — Случилось, — выдохнул Стив и шагнул вперед. Джонатан не успел ничего спросить. Стив взял его лицо в ладони — ладони, которые дрожали от холода и адреналина — и поцеловал. Это не был нежный, пробный поцелуй. Это был поцелуй человека, который тонул полгода и наконец глотнул воздуха. Жадный, отчаянный, полный всей той боли и нежности, что скопилась внутри. Стив почувствовал, как Джонатан дернулся от неожиданности, как его руки вцепились ему в куртку. А потом он выдохнул — прямо в губы Стиву — и ответил. Он ответил. Поцелуй изменился, стал глубже, медленнее, но оттого не менее ошеломляющим. Губы Джонатана были мягкими и теплыми, пахли сном и чем-то родным, отчего у Стива подкашивались колени. Они оторвались друг от друга, чтобы вдохнуть. Лбы соприкоснулись. Дыхание смешалось в белом облачке пара. — Стив… — прошептал Джонатан, все еще не веря. — Я дурак, — выдохнул Стив, и голос его предательски дрогнул. — Я такой долбаный дурак. Я думал слишком долго. Полгода думал. Полгода, пока ты был здесь, а я там, сходил с ума. — О чем ты думал? — спросил Джонатан, касаясь губами его щеки, скулы, уголка губ. — О тебе, — признание вырвалось само собой. — Только о тебе. Каждую минуту. Каждую секунду. Я не знал, как это называется, не хотел знать… Но когда я ехал сюда, я понял. Я люблю тебя, Джонатан. Я влюбился в тебя еще там, в Хокинсе, но был слишком труслив, чтобы признаться даже себе. Джонатан слушал, и в его глазах зажигался тот самый теплый свет. — Ты приехал за тридевять земель, чтобы сказать мне это? — тихо спросил он. — Я приехал, чтобы сделать это, — ответил Стив и снова поцеловал его. Поцелуй был глубже, чем прежде. Джонатан запустил одну руку в волосы Стива, зарываясь пальцами в эти уложенные, но сейчас сбившиеся от дороги пряди. Это было так естественно, так правильно. А потом Джонатан вдруг замер и отдернул руку. — Прости, — выдохнул он виновато. — Я забыл. Ты же не любишь, когда… Стив перехватил его руку и снова прижал к своей голове. — Не останавливайся, — сказал он хрипло, глядя Джонатану прямо в глаза. — Я хочу, чтобы ты трогал мои волосы. Хочу чувствовать тебя. Пожалуйста, не останавливайся. Мне это нужно. Ты мне нужен. На мгновение в глазах Джонатана мелькнуло удивление, а затем — благодарность и нежность. Его пальцы снова зарылись в волосы Стива, поглаживая, слегка сжимая, и от этого простого движения по спине Стива пробежала дрожь, которая собралась в тугой узел где-то внизу живота. Целоваться, чувствуя его руки в своих волосах, было в тысячу раз лучше, чем он мог себе представить. Стив зарычал, прижимая Джонатана к себе крепче, чувствуя, как под тонкой тканью майки бьется его сердце. Он хотел больше. Он хотел всего. — Стив, — выдохнул Джонатан ему в губы, и в этом имени слышалось всё: вопрос, желание, мольба. — В машине, — выдохнул Стив, кивнув на машину, стоящую тут же, у тротуара. — Здесь холодно. Иди ко мне. Джонатан лишь кивнул, и они, не разжимая объятий, почти упали на заднее сиденье. Свет уличного фонаря тускло пробивался сквозь слегка запотевшие стекла, создавая интимный полумрак. Стив захлопнул дверцу, отгораживаясь от всего мира. В салоне было тесно, но это лишь добавляло остроты. Джонатан сидел на сиденье, Стив нависал над ним. Он не мог оторваться от его губ ни на секунду, словно боялся, что если прервет поцелуй, то Джонатан исчезнет, растворится в этом лунном свете, и Стив снова останется один. Он целовал его жадно, глубоко, покусывая нижнюю губу, проводя языком по его языку, чувствуя, как Джонатан отвечает так же отчаянно. Руки Стива блуждали по его телу — по спине, по пояснице, задирая край дурацкой майки, чтобы коснуться горячей кожи. — Я скучал, — шептал Стив между поцелуями, спускаясь губами к его шее. — Боже, Джонатан, как я скучал. Ты даже не представляешь. Я не спал ночами. Я просто лежал и думал о тебе, пока не начинало тошнить. — Я тоже, — выдохнул Джонатан, запрокидывая голову, открывая шею для его губ, и его пальцы снова впились в волосы Стива, сжимая их у корней. — Каждую ночь. Я думал, что схожу с ума. Думал, что это просто… что ты мне просто друг. — Мы никогда не были просто друзьями, — хрипло ответил Стив, стягивая с него майку через голову. — Я просто был слишком тупым, чтобы это понять. Он отстранился всего на секунду, чтобы посмотреть на него. При свете фонаря тело Джонатана казалось высеченным из мрамора — бледная кожа, острые ключицы, темные соски, втянутый живот. Стив провел ладонью по его груди, чувствуя, как под пальцами бешено колотится сердце, как Джонатан вздрагивает от каждого прикосновения. — Ты красивый, — выдохнул Стив, и это прозвучало не как комплимент, а как констатация факта, от которой у самого перехватило дыхание. — Ты всегда был красивым. А я был слишком занят, притворяясь тем, кем не являюсь, чтобы заметить. Джонатан потянулся к нему, расстегивая пуговицы на его рубашке нетерпеливыми, дрожащими пальцами. Стив помог ему, стягивая с себя одежду и отбрасывая ее куда-то на переднее сиденье. Когда их кожа соприкоснулась — грудь к груди, живот к животу — они оба замерли на секунду, просто чувствуя это тепло. — Я тоже скучал, — прошептал Джонатан, проводя ладонями по его спине, прижимаясь теснее. — Так, что думал, тресну. Думал, разорвусь на части. Стив зарычал и снова впился в его губы поцелуем, одновременно толкая Джонатана назад, заставляя его откинуться на сиденье. Он навис над ним, покрывая поцелуями его шею, ключицы, спускаясь ниже, проводя языком по соску, чувствуя, как Джонатан выгибается под ним и тихо стонет. — Тише, — прошептал Стив, но в его голосе не было приказа, только хриплая нежность. — Нас никто не услышит. Не сдерживайся. Я хочу слышать тебя. Я полгода мечтал услышать тебя. Джонатан кусал губы, пытаясь сдержаться, но когда Стив провел языком дорожку вниз по его животу, останавливаясь у резинки пижамных штанов, он не выдержал и застонал громче, запрокидывая голову и вцепляясь одной рукой в волосы Стива, а другой — в обивку сиденья. — Стив, пожалуйста… — выдохнул он. — Что? — Стив поднял на него взгляд из-под растрепавшейся челки. В его глазах горел темный, голодный огонь. — Скажи, чего ты хочешь. Скажи мне. — Тебя, — выдохнул Джонатан, глядя на него сверху вниз. — Я хочу тебя. Весь. Сейчас. Стив нашел в бардачке старую футболку и флакон с кондиционером для волос, который кто-то вечно забывал в его машине. Он протянул их Джонатану, и тот понял без слов, принимаясь за дело дрожащими, но сосредоточенными пальцами. Стив следил за каждым его движением, за тем, как Джонатан кусает губы от усердия, как хмурит брови, как его дыхание становится все более прерывистым от предвкушения. Когда Джонатан закончил и отбросил флакон куда-то на пол, Стив приподнял его бедра, усаживая к себе на колени. — Иди ко мне, — прошептал он, помогая ему опуститься. — Я держу тебя. Я не дам упасть. Поза была идеальной. Джонатан оказался сверху, обхватив ногами талию Стива, его руки лежали на плечах Харрингтона. Стив мог видеть каждую эмоцию, отражающуюся на его лице. Мог ловить его прерывистые вздохи губами, мог шептать ему на ухо слова, от которых они оба сходили с ума. Когда Джонатан опустился на него, медленно, дюйм за дюймом, Стив зажмурился от переполнявших его ощущений. Это было так много — слишком много и одновременно недостаточно. Он чувствовал жар, тесноту, то, как Джонатан сжимается вокруг него, и от этого хотелось одновременно кричать и молиться. — Черт, — выдохнул Стив, открывая глаза и встречаясь с затуманенным взглядом Джонатана. — Ты такой… Господи. Джонатан не ответил, только выдохнул и начал двигаться. Медленно, неуверенно поначалу, но Стив придерживал его за бедра, помогая, направляя, задавая ритм. — Да, — хрипел он. — Вот так. Еще. Не останавливайся. Движения становились быстрее, глубже, отчаяннее. Стив подавался навстречу снизу вверх, вбиваясь в него, чувствуя, как Джонатан дрожит, как его ноги сжимают его талию, как его руки впиваются в плечи, оставляя красные полосы от ногтей. Машина мерно покачивалась в такт их движениям. Салон наполнился жаром, запахом их тел и тихими, интимными звуками — влажными поцелуями, прерывистым дыханием, сдавленными стонами, которые они больше не пытались сдерживать. — Стив… — выдохнул Джонатан, запрокидывая голову. Его глаза были закрыты, рот приоткрыт, на лбу выступила испарина. — Я сейчас… я не могу… — Смотри на меня, — попросил Стив, замедляясь почти до полной остановки, заставляя Джонатана открыть глаза и посмотреть на него. В его взгляде была такая неподдельная нежность и голод одновременно, что у Джонатана перехватило дыхание. — Я хочу видеть тебя. Когда ты кончишь, я хочу видеть твои глаза. Джонатан кивнул, не в силах говорить. Стив снова ускорился, двигаясь резче, глубже, целуя его в губы, в шею, в грудь. Он чувствовал, как напряжение внутри Джонатана растет, как его тело выгибается, как мышцы сжимаются вокруг него до боли. — Давай, — прошептал Стив ему в губы. — Я здесь. Я с тобой. Давай, детка. И Джонатан сломался. Он кончил с тихим, сорванным стоном, выгибаясь в руках Стива, разбрызгивая семя между их животами. Стив видел это — как его глаза расширились, как зрачки заволокло туманом, как губы приоткрылись в беззвучном крике. И этого зрелища было достаточно, чтобы Стив последовал за ним, утыкаясь лицом в изгиб его шеи и со стоном изливаясь глубоко внутрь. Несколько минут они просто сидели так, обнявшись, пытаясь отдышаться. Джонатан уткнулся лицом в изгиб шеи Стива, чувствуя, как бешено колотится его пульс. Стив гладил его по спине, по влажным от пота волосам, целовал в висок, в плечо, куда мог дотянуться. — Только не говори, что это сон, — прошептал Джонатан спустя долгую минуту. — Не сон, — усмехнулся Стив, чувствуя, как на душе становится легко и спокойно, как не было никогда. — Я здесь. И я никуда не уеду. Никогда больше. Джонатан поднял голову и посмотрел на него. В свете уличного фонаря, пробивающемся сквозь запотевшие стекла, его глаза блестели. — Я люблю тебя, Стив, — сказал он просто, без тени сомнения. — Знаю, — ответил Стив и поцеловал его — медленно, нежно, смакуя. — И я тебя. Прости, что заставил ждать. На улице уже начинал брезжить рассвет. Где-то в доме Байерсов вот-вот проснется Джойс, начнет греметь посудой на кухне, заваривать свой ужасный кофе. Уилл, наверное, уже ворочается в постели, чувствуя, что брата нет рядом. Но сейчас для них двоих существовал только этот тесный, нагретый салон старой машины, их сбившееся дыхание, липкая от пота кожа и чувство обретенного, наконец, дома. Стив прижал Джонатана к себе крепче, утыкаясь носом в его макушку, вдыхая запах его волос вперемешку с запахом секса и ночной прохлады. — Я люблю тебя, — снова сказал он, потому что мог теперь говорить это бесконечно. Словно навёрстывая все те полгода, когда молчал. — Я знаю, — улыбнулся Джонатан той самой кривой, тёплой улыбкой, которая свела Стива с ума ещё тогда, на крыльце его старого дома. — Я тебя тоже.