Солнце вздойдет

      Взмах меча рассекает горячий воздух. Он тяжелый. Все еще тяжелый; но Фаенон уже почти этого не замечает. Пропадая на тренировках днями напролет, за год он сменил по меньшей мере с десяток мечей. Подходили не все, как бы он ни старался. Привыкшие руки уже не болели от тяжести, стертая в кровь кожа со временем покрылась грубыми мозолями — вот только настоящая рана, та самая кровоточащая первопричина, все еще жгла, не собираясь ни зарастать, ни тем более исцеляться. Какое там — Фаенон самолично бередил ее снова и снова, почти что мазохистически тыкаясь пальцами в самое мясо, лишь бы болело так, чтобы не забывать. Да он бы и не смог.       Каждый день он с упрямством ребенка и отверженностью фанатика повторял одно и то же. Как ритуал, как единственное правильное. Это беспокоило. Это вызывало вопросы даже у случайных прохожих, но никто не рисковал вмешаться. Даже самые близкие наблюдали с уважительной дистанции — поддерживали в нем жизнь, но не отговаривали и советами ненужными не досаждали. И Фаенон снова и снова, методично, как под гипнозом, уходил подальше от посторонних глаз и, сжимая до боли горячую рукоять меча, оттачивал свои движения.       Он не видел ни свое оружие, ни окружающее его пространство. В некотором смысле, Фаенон был не здесь. Технически — да, безусловно, это его тело кружилось в пугающем своей смертоносностью танце с мечом. Но в голове — в голове, как на повторе, проигрывалось одно и то же воспоминание, что за столько месяцев не поблекло ни на тон.       Мидей.       Мидей, что со всей присущей ему самоотверженностью отбивается от Похитителя Пламени.       И сам Похититель Пламени, мрачный исполин, одним своим присутствием пробуждающий нечто яростное и первобытное — готовится вонзить меч именно в то место, что станет смертью сразу для двоих.       Фаенон не позволяет.       Как не позволил тогда, так и не собирается позволять в будущем. Возведя это короткое, но насквозь проевшее дыру в сердце, воспоминание в абсолют, он решительно сделал самоцелью не просто уничтожить мечника в черном, но и — что куда сложнее — до этого момента не дать ему и шанса коснуться ни Мидея, ни других златиусов.       Мидей. Как он сейчас?       Этот вопрос терзает почти с той же зудящей интенсивностью, что и мысли о возложенной на него ответственности. Фаенон закрывает глаза и делает еще один выпад — сталь меча, кажется, рубит напряженный воздух пополам. Сраженный, он истекает горечью и рассыпается отголосками воспоминаний.       — Когда мне выпадет второй шанс, я не оставлю тебя одного на поле боя.       Не если. Когда.       Слова звучат как клятва. Они и есть клятва.       Фаенон резко замирает. Распахнутые глаза устремляются в несоизмеримо нависшей над миром угрозой ясное небо. Зрачки сужаются от ослепляющей яркости.       Оттуда — иллюзорный или нет — Мидей смотрит на него пристально, не моргая, молча. Словно наблюдает, но не видит по-настоящему. Кажется, будто уголки его губ приподняты в торжествующей улыбке. Такой, какую Фаенон видел на его лице во время их бесчисленных поединков в прошлом. И надеется еще ни раз увидеть в будущем.       Ему отчаянно хочется дотянуться, прикоснуться. Совсем немного. Невесомо. Хотя бы просто ощутить. А лучше схватить этот свет и спрятать в истерзанных ладонях. Уберечь.       И Фаенон тянется. Тянется рукой, поднимающейся вверх к обжигающим лучам; сердцем, колотящимся упрямо. С первого дня знакомства, с первой битвы длинною в десять дней — тянется. И все жаждет догнать. А может быть даже немного перегнать. Точно перегнать. Но не для того, чтобы победить в очередном соревновании. Нет. Перегнать для того, чтобы стать достойной опорой.       Глупый. Ты ведь уже.       Слова непрошенные; они оседают пылью на спутанные в небрежный клубок мысли, словно им там самое место. Фаенон скалится и взмахивает мечом еще яростнее, словно все еще пытаясь доказать. Выпад. Поворот.       — Ты не можешь знать наверняка, мы не сражались год.       Глупо, но отвечает вслух своим — разве своим? — мыслям.       Прежний Фаенон добавил бы к этой фразе подкол, подшутил бы над тем, что Мидей за год без их совместных тренировок мог растерять хватку. Но теперешний Фаенон был убежден: он ее точно не растерял. Мидей стал сильнее. И ему никак нельзя отставать.       Фаенон тренируется самозабвенно. На каждый повторенный прием с его губ слетает все больше слов, осмысленных и не очень. Хочется сказать так много. Много серьезного, но еще больше — глупостей, даже если его и не услышат. Особенно, если его не услышат.       Что он скучает. Что хочет увидеть. Что он чувствует их неминуемую встречу совсем скоро — и он обязательно будет готов. Будет готов не подвести. Уберечь.       — Ты доверил мне самое ценное, и я докажу, что достоин.       Порыв воздуха от резкого взмаха мечом уносит эти слова так быстро, что услышать их едва ли возможно. Рука дрожит от тяжести меча и, как бы Фаенон ни сопротивлялся, позорно сгибается. Опять.       Он падает на колени и мысленно осыпает себя проклятиями. Недостаточно. Всегда недостаточно.       Достаточно. Остановись. Выдохни хотя бы на минуту.       Дай себе заслуженный перерыв. Я подожду.       Пальцы сжимают вонзенный в землю меч. Фаенон почти не дышит, ухватываясь за призрак в своих мыслях из последних сил.       — Тренироваться было бы проще — сложнее — если бы ты сейчас был здесь.       Он шепчет. И словно ему в ответ — те самые обжигающие лучи, сжалившись, осторожно ластятся к его лицу. Едва уловимо играют с растрепанными волосами, невесомо глядят по щеке, согревают искусанные губы. Их тепло обвивает шею и медленно просачивается под доспехи к самому сердцу.       Ладонь тянется к груди, накрывая постепенно стихающий ритм. И Фаенон улыбается.