Преподнести императору

Заброшенный класс.

Три года назад.

— Давай еще раз, — выдохнула Гермиона, не открывая глаз. — Ты уверена? — Драко позволил себе едва заметную, порочную усмешку. — Я никогда не заставлял тебя, Грейнджер. Ты вольна уйти в любой момент. Он лукавил. Драко поймал себя на мысли, что ее властный, не терпящий возражений тон — единственное проявление чужой воли, которое не вызывало в нем желчного раздражения. Напротив, это упоение чужим авторитетом пугало его самого.  Отрадно, что она и не подозревала: по малейшей ее просьбе он готов был пасть ниц, склонив голову перед этим гордым профилем. Чтобы заглушить это непривычное коленопреклонение души, он убеждал себя в банальном: любой мужчина, чья кровь вскипела от вожделения, суть раб перед женщиной. Драко медленно, томительно вел головкой члена по ее слегка колючему лобку. Мысль о том, что еще час назад она не помышляла о близости с ним, подстегивала его азарт, превращая обычное желание в род одержимости. — Расслабься, Грейнджер, — прошептал он ей в самое ухо, обжигая дыханием. — Просто... начни уже, — её голос сорвался, выдавая смятение. Он картинно закатил глаза. До чего же строптивая девушка — даже в моменты высшей уязвимости она стремилась командовать парадом. Когда он начал медленное, вкрадчивое движение, Гермиона вновь судорожно набрала воздух в легкие. — Я читала... в одной книге... что боли не будет на вдохе. Или... — она запнулась, теряя нить рассуждения, — или на выдохе. Драко не сдержал короткого, хриплого смешка, уткнувшись ей в ключицу. Его забавляла эта её вечная привычка поверять жизнь книжным истинам. Сейчас она была так естественна в своем румянце, так беззащитна в попытках сохранить маску непреклонной леди. И эта двойственность толкнула его на жестокость — единственное оружие, которым он умел защищаться от собственной нежности. — Может, Уизли справился бы искуснее? — выцедил он, ядовито прищурившись. — Просто вставил бы  тебе по самые… Она ударила его наотмашь, по настоящему. Хлопок пощёчины обрушил тишину. Как и тогда, во дворе школы, удар застал его врасплох, выбив из колеи и оборвав всё на полуслове. Юноша отстранился, расправляя плечи. Всё прежнее тепло разом ушло. Взгляд его стал холоден и отчуждён — снова тот самый, знакомый с детства. Гермиона замерла. Её ярость, только что горевшая плотным огнем, в мгновение ока сменилась безотчетной паникой. В уголках карих глаз вскипели слезы, блеснув в полумраке. — Прости... Драко, прости, — она конвульсивно закрыла лицо ладонями, пытаясь спрятаться. — Но как ты можешь... как у тебя хватает духа говорить это в такой момент? Блондин отвел взгляд, устремив его куда-то в густую синеву окна, за которым дышала ночь. Пылающая щека еще хранила жар её руки. Но стоило изобразить холодность, как дрожащая ладонь, мягкая и нежная, коснулась покрасневшей кожи, лаская след от собственного удара. — Я хочу тебя. Только тебя, — В этих словах не было ни притворства, ни колебаний — одна тихая, неумолимая решимость. Малфой продолжал созерцать пустоту, но предательская, торжествующая улыбка тронула его губы. Гермиона, заметив эту слабину, улыбнулась в ответ — робко, но с тем всевластием, которое дает женщине знание своей желанности. — Повтори, — велел он, так и не оборачиваясь, упиваясь звуком её голоса. — Тебя. Тысячу раз тебя. — Скажи мне, — в голосе прорезалась привычная едкая нотка, — так ли мал член у Уизли, как о том шепчутся в гостиной Слизерина? Гермиона не сдержала короткого, искреннего смеха. — Не знаю! Ну правда, Малфой, откуда мне знать? Ты невыносим. Наконец, Драко соизволил перевести на неё взор — горящий, потемневший от нахлынувшей крови. — Это была проверка, Грейнджер! — зарокотал он, подавляя её сопротивление и впиваясь в её губы властным, тягучим поцелуем. Поцелуй нес выдержанную, выстраданную жажду. Его член, налитый тяжестью и пульсирующим желанием, вновь заявило о себе. Сейчас или никогда. Драко вошел в неё одним резким, неотвратимым движением, не давая себе шанса на отступление. Он никогда не признается ей, что за этой напускной опытностью скрывался такой же лихорадочный трепет первого раза. Гермиона вскрикнула, тело напряглось, точно по команде выпрямившись, но он не позволил ей отстраниться. Вопреки хаосу в голове, он помнил строки из прочитанных тайком книг: ритм — вот что было ключом. Не сбавляя темпа, он покрывал поцелуями её шею, запечатлевая клеймо обладания у самого уха. Она дышала со всхлипами, рвано и часто. — Подо... — выдохнула девушка, пытаясь обрести опору в этом водовороте. — Нет, — прозвучал ответ, губы поймали ее скулу, — Сейчас... сейчас станет легче. Просто доверься мне. Гермиона сглотнула, и пальцы впились в широкую спину, притягиваясь еще ближе. Ощущения, поглотившие Малфоя, едва оставляли место рассудку. Первобытное желание довести дело до конца, окончательно закрепить свое право на эту «собственность», смешивалось с почти детским восторгом от её близости. Каждый толчок отдавался в его висках глухим ударом колокола. Он держался из последних сил, сдерживая хищный порыв сорваться с цепи, пока не почувствовал, как её хватка стала почти болезненной. Сквозь сомкнутые губы Грейнджер начали прорываться стоны — надломленные, глубокие. Она поспешно прятала их в его плече, кусая кожу, пока их общая агония наслаждения не стерла границы между светом и тьмой.

Тронный зал.

На возвышении, в тени колоссального трона из черного обсидиана, восседал юноша. Его поза была исполнена того пугающего штиля, что предшествует шторму. Драко Малфой более не походил на того порывистого юнца, коим его помнили коридоры Хогвартса. Его кожа приобрела алебастровую прозрачность, сквозь которую проступала сеть едва заметных, пульсирующих тьмой вен — клеймо наследника угасающего Темного Лорда. Тяжелые створки дубовых дверей застонали, впуская струю холодного ночного воздуха. В проеме показался Кингсли Бруствер. Бывший мракоборец, ныне сломленный колосс, шел тяжелой, невольничьей походкой. Его движения были лишены былого величия: он вел за собой ту, чье имя здесь подобно плесени на хлебе. Гермиона Грейнджер ступала босыми ногами по холодному мрамору. На ней было лишь тонкое одеяние из серого шелка — подношение, лишенное воли и магии, подобно оболочке, чей взор устремлен в пустоту. Драко подался вперед, пальцы, унизанные перстнями, впились в резные подлокотники. «Смотрите, как они склоняются,» — пронеслось в сознании, ядовитое и чужое, голосом Тома Реддла, что скребся изнутри его черепной коробки. — «Твой трофей. Но будь осторожен» — Мой Лорд, — голос Кингсли надтреснуто эхом отразился от стен. — Орден Феникса признает ваше верховенство. В подарок, примите того, кто продолжительное время рушил планы Пожирателей Смерти и возглавлял самые продуктивные рейды. Драко медленно поднялся. Каждое движение было исполнено болезненной грации. Он спустился по ступеням, и полы его тяжелой мантии зашуршали по камню, точно чешуя огромного змея. — Встань пред мной, — произнес он. Голос низкий и бархатистый, вибрировал от скрытой силы, которая наполняла его всего, без остатка. Он подошел к ней вплотную. Малфой коснулся подбородка девушки холодными пальцами, вынуждая встретиться с ним взглядом. — Ты выглядишь... безупречно покорной, Грейнджер, — прошептал он так, чтобы слышал и Кингсли. — Какая искусная ложь в каждом твоем жесте. Гермиона не отвела глаз. — Милорд... — шепот Кингсли дрогнул, разбившись о ледяное безмолвие зала. — К превеликому нашему прискорбию, мы не сумели доставить Гермиону Грейнджер живой в полном смысле этого слова. Бруствер поспешил оправдаться, слова срывались с его губ торопливо, точно он пытался возвести стену из оправданий между собой и троном: — В час последнего рейда, едва весть о падении Гарри Поттера достигла арьергарда, наши ряды дрогнули. Бойцы сложили оружие, но Грейнджер... Она, не желая смириться с утратой, продолжала свое безнадежное противостояние в одиночку. Из тени, что лежала у подножия возвышения, выступил Теодор Нотт. В лице его вдруг проступила та самая родовая неприступность, что делала его движения медленными и точными. Он обнажил кинжал. Лезвие тускло сверкнуло в дрожащем свете факелов. — Недоумеваю, Кингсли, — процедил Теодор, подходя ближе к своему повелителю. — Что означает «мертва», если это создание стоит пред нами во плоти? Ты считаешь нашего Лорда за скудоумца? Полагаю, твой лживый язык заждался острого лезвия. Мужчина перевел затравленный взор на Малфоя, затем на Нотта. В его глазах отразилось осознание собственной ничтожности перед лицом этой новой, рафинированной тьмы. — Нет, пощадите! — Бруствер рухнул ниц, в изножье трона, касаясь лбом холодного мрамора. — Мы сумели воссоздать лишь плоть! Это всё, на что хватило остатков нашей магии. Оболочка восстановлена, но разум... Разум пребывает в небытии. Она — лишь пустой сосуд. Губы Драко чуть изогнулись. Это было знакомое выражение лица: холодное, замкнутое, без всякой живости. В нем сквозило высокомерие божества, взирающего на суету смертных. — Позволь мне предположить, — голос Малфоя зазвучал подобно змеиному треску. — Вы тщились воскресить её для собственных нужд, чтобы сделать знаменем своего мертвого сопротивления. А когда замысел ваш потерпел крах, притащили этот бездушный трофей мне за ненадобностью? Вы всерьез полагали, что моему взору будет угодно лицезреть сие... чучело? В зале поднялся ропот. Кингсли медленно поднял голову, и в этот миг его охватил подлинный, первобытный ужас. Встретившись взглядом с Малфоем, он увидел не человека и даже не юношу, которого когда-то знал. На него взирали бездонные, ртутные колодцы, в которых не осталось ни капли сострадания — лишь холодная, всепожирающая пустота Темного Лорда. Брустверу показалось, что сам воздух вокруг него обратился в бетон, сдавливая грудную клетку и лишая права на вдох. Драко медленно поднялся к престолу. Он лениво откинулся на спинку трона, коснувшись платиновой челки, упавшей на глаза. Этот жест был почти мальчишеским, если бы не мертвенная бледность его пальцев. — Я принимаю сей дар, — в голосе вдруг прозвучал тот, чьё имя не решались произносить вслух. — В качестве искупления за то, что ты дерзнул топтать мой пол своими сапогами, Бруствер. Кингсли лишь часто, по-собачьи закивал: — Милорд... благодарю... Малфой перевел тяжелый взгляд на Теодора. Тот понял без слов. Нотт шагнул к Кингсли со спины — стремительно, точно тень. Одно мгновение. Его хватило лишь на то, чтобы в глазах Бруствера вспыхнуло запоздалое осознание, но для страха времени уже не осталось. Сталь распорола воздух и плоть. Густая, горячая кровь хлынула из перерезанного горла, окропив безупречный профиль Гермионы рубиновыми каплями. Брызги попали на лицо Нотта: он с наслаждением облизал губы, пока алые ручьи растекались по мрамору, подбираясь к сапогам стоявших рядом Пожирателей. — Что прикажете сотворить с грязнокровкой, Господин? — из толпы выступил Антонин Долохов. Его глаза лихорадочно блестели. Малфой лишь поиграл желваками, не сводя глаз с замершей девушки. — Даже не знаю, — он небрежно раскинул пальцами. — Чего бы тебе хотелось, Антонин? По залу прокатился гул одобрительных, похотливых голосов. — Мы слишком долго пребывали в воздержании от самых естественных нужд, милорд, — жадно процедил Долохов, подаваясь вперед. — А возможность войти в подружку Поттера... это почти как водрузить знамя над поверженной крепостью. Заполучить такой трофей — истинная милость. Драко скучающе перевел взор на высокое окно зала, за которым сгущались грозовые тучи. — Грейнджер, — позвал он, — Ты понимаешь, о чем я говорю? Воцарилось могильное безмолвие. — Какова истинная цель столь щедрого подношения Ордена? Гермиона отозвалась. Голос её был лишен красок, сухой и монотонный, как заколдованный: — Служить. — Мне? — Драко приподнял бровь. Она коротко кивнула. — С какой целью? — Подношение. — Зачем, Грейнджер? — его голос стал мягким, почти ласковым, но в этой мягкости таилась угроза. — Раз уж ты пришла служить, изволь изрекать лишь правду. — Убить. Зал взорвался шепотом. Десятки палочек взметнулись вверх, нацеленные в грудь безвольной девушки. Драко лишь тонко улыбнулся. — Когда? — До совершения переноса. — И каков замысел? Как это должно свершиться? — По ключевому слову. — И каково оно? — Мне не ведомо. Нотт, переступив через еще теплое тело Кингсли, приставил окровавленное лезвие к её горлу, прямо поверх капель чужой крови. — Что за дерзость! — прошипел он, глаза его налились яростью. — Я убью ее, Драко! Малфой медленно выставил ладонь, останавливая своего верного пса. Он вновь обратил взор к окну, за которым сверкнула молния. — Всё в порядке, Теодор. Оставь. — Но…! — Нотт осекся под ледяным взглядом Малфоя. «Глупец,» — думал Драко, чувствуя, как внутри него шевелится чужая, умирающая душа Воландеморта. — «Ты видишь оружие, но не видишь руки. Ты не ведаешь страха, а должен бы» Драко вновь встал и пошел, не оборачиваясь. Стук его каблуков по мрамору чеканил ритм его собственного погребального марша. Он чувствовал спиной взгляды — плотоядные, жаждущие, смердящие предвкушением. — До перехода осталось совсем немного, — бросил он через плечо, в словах уже чувствовалась скопившаяся изможденность, — Мои силы на исходе. Надо отдохнуть, дабы сосуд не треснул в час великого таинства. — Но что делать с… этой? — Антонин никак не унимался, его голос вибрировал от вожделения, переходя в придушенный клекот. Малфой остановился на мгновение. Его взгляд встретился со взглядом Теодора Нотта. В этом безмолвном диалоге старых друзей, превращенных войной в монстров, промелькнуло нечто, понятное лишь им двоим. Теодор едва заметно кивнул, на милом лице расцвела оскаленная, безумная улыбка, которая сделала его самым устрашающим палачом нового режима. — Я начну, — сухо произнес Нотт, шагая к Гермионе. Ропот недовольства и разочарованные возгласы прокатились по залу вслед удаляющемуся силуэту молодого лорда, но никто не посмел оспорить волю того, кто вскоре станет вместилищем для Того-Кого-Нельзя-Назввать. Теодор грубо схватил девушку за загривок, его пальцы впились в нежную кожу, пачкая её волосы еще не остывшей кровью Бруствера. Он поволок её прочь из зала, по бесконечным, затянутым паутиной коридорам Малфой-мэнора, где эхо их шагов казалось насмешкой над тишиной. Массивные дубовые двери одной из дальних комнат, сокрытой от глаз большинства, со стоном отворились. Нотт с силой толкнул Гермиону вперед. Она, не издав ни звука, упалa на пыльный матрас, брошенный посреди пустой залы.

𓆙𓆙𓆙

Они пребывали в этом тягучем безмолвии, точно два изваяния на забытом кладбище. Она взирала на него, не обремененная ни единой эмоцией — ни страхом, ни презрением, ни тенью узнавания. Теодор же смотрел на неё с горьким негодованием, смешанным с отравляющим неверием в то, что судьба могла так низко низвергнуть её. — Мне жаль, — сорвалось с его губ. Слова эти, некогда запретные в кругу чистокровных, теперь казались единственно верными. Гермиона хранила свое ледяное молчание. Нотт, не в силах выносить этот вакуум, заскрипел зубами и опустился на край матраса рядом с ней. Его ладонь, еще хранившая жар недавней расправы в зале, неуверенно легла на её колено. Ткань серого шелка была почти неощутима. — Легионы Темного Лорда неисчислимы, Грейнджер. Миллионы соратников, готовых попирать мир по его указке. Но... — он запнулся, перевёл дыхание. — На их фоне ты одна стоишь всего этого кровавого полчища. Грейнджер не дрогнула. В её пустых, точно выжженных зрачках не промелькнуло ни искры понимания, ни капли былой гордости, ни шлейфа печали. Теодор на мгновение обманулся мыслью, что такая её безучастность — милосердие судьбы. Так будет легче. Ему. Ей. Всем им. Он бросил затравленный взгляд на настенные часы, чей мерный бег отсчитывал последние часы уходящей эпохи. — Завтра... завтра в ложе Драко пробудится Воландеморт. Нотт тяжело вздохнул, устремив взор к потолку, словно чая надеяться на чудо. Его кадык судорожно дернулся. Парень коротким жестом указал на скрытую в стене дверь, за которой располагалась смежная комната. — Там душ. Смой это всё. Он встал, чувствуя, как его собственная решимость дает трещину. Гермиона вошла в ванную комнату, ведомая лишь механической памятью тела о послушании. Шум воды, хлынувшей из золоченых кранов, наполнил пространство гулким эхом, заглушая мир за дверью. Она стояла под обжигающими струями, не шевелясь, позволяя кипятку смывать с кожи въевшуюся пыль подземелий и — что было важнее — липкую, уже подсохшую кровь Кингсли Бруствера. Алые разводы стекали к ее стопам, кружась в водовороте, пока вода снова не стала прозрачной. Когда пар стал слишком густым, она вышла. В комнате было прохладно. Девушка замерла посреди апартаментов, абсолютно нагая, глядя в пустоту перед собой. Влага крупными жемчужинами стекала по ее бедрам на ворс ковра. Волосы тяжелым, мокрым ореолом лежали на плечах. В этой тишине она казалась не живой женщиной, а призраком, которого вызвали из небытия, но забыли наделить волей. Дверь коротко скрипнула. Теодор Нотт вошел, намереваясь что-то сказать. Он замер на пороге. Взгляд невольно скользнул по совершенным линиям её тела, по розовым от горячей воды соскам, по тонкой талии. Это была не та похоть, что сжигала мужчин, — это было благоговейное оцепенение перед красотой, обреченной на заклание. Теодор резко, почти конвульсивно зажмурился, чувствуя, как краска заливает его лицо. — Грейнджер, во имя Мерлина... — выдохнул он, поспешно отворачиваясь к двери. — Имей совесть, если разум тебя покинул. Вслепую Нотт пошарил рукой по раскрытому платяному шкафу, нащупал что-то из тяжелой, струящейся ткани и, не оборачиваясь, швырнул это в её сторону. Синий шелк, расшитый серебряной нитью, накрыл её плечи, точно траурная вуаль. — Оденься. Живо, — бросил он, выходя из комнаты и с грохотом закрывая за собой дверь. Его дыхание за стеной было прерывистым и тяжелым. Гермиона медленно, почти ритуально, начала облачаться.

𓆙𓆙𓆙

Путь по потайным переходам Мэнора казался бесконечным спуском в преисподнюю. Теодор вел Гермиону, крепко сжимая её локоть, словно опасался, что она растворится в густых тенях. Наконец, тяжелая панель, скрытая за гобеленом с изображением охоты на единорога, бесшумно отъехала в сторону. Они оказались в личных покоях Драко. В комнате царил ледяной холод, пахнущий землей и жженой костью. Драко возлежал на исполинском ложе под балдахином, наполовину скрытый шелковыми простынями. Он не пошевелился, лишь едва заметно кивнул Нотту, разрешая тому оставить «подношение». Однако Теодор медлил. Его пальцы порывисто вцепились в плечо Гермионы. Он смотрел на друга с тем сортом ужаса, который испытывает человек, видя знакомые черты на лице покойника. — Драко... — севшим голосом начал Нотт. — Ты... ты еще здесь? Малфой медленно повернул голову. Его веки затрепетали, и когда он заговорил, это не был голос юноши, с которым Теодор делил огневиски в гостиной Слизерина. Это был сухой, свистящий рокот, от которого по стенам пополз иней. — Вон, Теодор, — в возгласе прорезалась интонация Воландеморта — властная, лишенная человеческих полутонов, бьющая наотмашь. — СЕЙЧАС ЖЕ! Нотт невольно отшатнулся, едва сдержав крик ужаса. В этот миг туча, скрывавшая луну, рассеялась, и мертвенный свет упал на лицо Драко. Слизеринец замер, парализованный увиденным. Это было уже не лицо Малфоя, а жуткая, искаженная маска, где сквозь аристократическую бледность проступала чудовищная сущность. Кожа на скулах натянулась так сильно, что стала почти прозрачной, а нос казался заострившимся, словно кость под ним начала менять форму. Но страшнее всего были глаза: белки налились багрянцем, а зрачки вытянулись в узкие вертикальные щели, за которыми мерцало вековое, холодное безумие Темного Лорда. Рот Драко искривился в неестественной, застывшей гримасе, точно челюсти пытались вместить в себя нечто большее, чем человеческий речевой аппарат. Сущность Воландеморта проснулась — она пожирала Драко изнутри, прорастая сквозь его плоть черными венами, которые теперь отчетливо пульсировали на шее. Тео попятился, спотыкаясь о собственные ноги, и выскочил за дверь, оставив Гермиону наедине с медленно умирающим некогда другом. В комнате воцарилась тишина. Гермиона стояла неподвижно, её новое платье из синего шелка поглощало лунный свет. — Подойди... — прошептал Малфой. На мгновение в его взгляде мелькнуло что-то человеческое, остаток прежнего Драко, тонущего в пучине чужой души. — Подойди ближе, Грейнджер. Искаженный лик, ставший полем битвы между человеческой плотью и змеиным естеством, не вызвал в ней ни дрожи, ни страха. Она взирала на его агонию так, словно перед ней был догорающий огарок свечи. — Я лишен власти над своими руками, — прохрипел он, звук этот походил на скрежет металла о камень. — Но минет пара часов, и я... Он... начнет истреблять саму суть магической Британии. Она лишь медленно моргнула, её ресницы задели холодный воздух, точно крылья ночного мотылька. — Приляг ко мне, — выдохнул он, и в этом приказе-мольбе прозвучало последнее человеческое желание Драко Малфоя. Она подчинилась. Гермиона опустилась на шелковые простыни, её движения были исполнены бессознательной грации. Драко жадно ловил каждое её шевеление, отчаянно ища в повороте головы, в изгибе плеча хоть крохотный отблеск той прежней девушки, что когда-то отдала ему свою девственную любовь. Он хотел разглядеть в её зрачках искру жизни, но наткнулся на зеркальную гладь небытия. Когда их взгляды встретились, он увидел в её глазах собственную смерть — чистую, избавленную от мук. — Надо было тебе уехать... скрыться вместе с моими родителями, как я молил тогда, — голос сорвался на шепот. Она не удостоила его ответом. Внутри его черепа, точно разъяренный зверь в тесной клетке, бился и неистовствовал Воландеморт. Темная сущность изрыгала проклятия, клеймя Драко ничтожным слабаком и скудоумным глупцом, цепляющимся за прах прошлого. Собрав последние крохи угасающей воли, Малфой потянулся к ней. Его губы, уже лишенные прежней мягкости, едва коснулись её щеки — мимолетный, почти призрачный поцелуй, пахнущий ладаном и скорой кончиной. — Тысячу раз тебя, — слова ставшие их тайным шифром, их личным проклятием. Затем он с трудом отвернулся к окну, подставляя лицо равнодушному лунному свету. Память предательски подсовывала ему образы дней, когда солнце было ярче, а руки — сильнее. Он закрыл глаза, готовясь к финалу этой затянувшейся пьесы. — Гарри Поттер мертв, — произнес он отчетливо, ставя последнюю точку. Тишина комнаты взорвалась невидимым током. Эти слова, послужившие детонатором для заложенной в неё программы, мгновенно преобразили Гермиону. В её движениях исчезла медлительность, сменившись хищной, целенаправленной быстротой. Она схватила подушку, на которой покоилась белокурая голова, и с нечеловеческой силой прижала её к его лицу. Драко не сопротивлялся. Напротив, он расслабился, принимая этот акт милосердного насилия как высшее благо. Его пальцы едва заметно царапнули простыню и замерли. В ментальном пространстве Малфоя раздался крик — ультразвуковой вопль, от которого, казалось, должны были лопнуть глазные яблоки. «ЧТО ТЫ ДЕЛАЕШЬ, НИЧТОЖЕСТВО?!» — голос Реддла вибрировал ненавистью, смешанной с первобытным, омерзительным страхом. — «ТЫ — МОЙ СОСУД! МОЯ КРЕПОСТЬ! ТЫ НЕ СМЕЕШЬ ПОЗВОЛИТЬ ЭТОЙ ГРЯЗНОКРОВНОЙ ТВАРИ ПРЕРВАТЬ МОЁ ВОЗНЕСЕНИЕ!» Сквозь затуманенное сознание, в последнюю секунду перед тем, как легкие окончательно отказались служить, он увидел её лицо совсем близко. Тогда, три года назад. На деле, ее губы обнажили десна в судорожном оскале, а из глаз, доселе сухих и пустых, брызнули слезы, прокладывая дорожки. В этом надрывном рыдании, прорвавшемся сквозь магические оковы, теплилась слабая эманация того, что разум её на мгновение пробудился — лишь для того, чтобы осознать ужас содеянного и глубину своей любви. Но он уже не мог этого постичь. Свет в его глазах померк, а ртутная душа, так и не ставшая сосудом для Лорда, окончательно покинула остывающее тело. Едва судорога в его руках утихла, Гермиона Грейнджер рухнула на застывшую грудь. Магия, двигавшая её телом, точно невидимые нити кукловода, оборвалась в тот же миг. Она застыла на нем неподвижным изваянием из синего шелка, и больше ни один вздох, ни одно движение не потревожило тишину этой усыпальницы. Война закончилась для них двоих, в объятиях вечного сна.