Нити надежды

Утро встретило Данила не бледными лучами, а резкой болью. Еще не успев оправиться от вчерашнего, он получил новый удар. Кулак отца, тяжелый, беспощадный, обрушился на уже многострадальное лицо, точно по той же, еще не зажившей губе. Злость вскипела, яростным потоком потекла по венам, смешавшись с отчаянием и чувством полнейшего бессилия. Он выскользнул из квартиры, почти не запирая дверь, рюкзак вцепился в плечо как спасатель, которого не вызывали. На лестничной клетке воздух был затхлый, пахло старой краской и чем-то, что напоминало его детство — и в то же время совсем не детское. Шаги по ступеням отдавались в ушах будто метроном, задавая ритм, от которого нельзя было уйти. Проходя мимо магазина в подворотне, он мельком увидел лицо — отёкшее, с тёмным пятном рядом со скулой. В его отражении застыло не столько отчаяние, сколько какая‑то тупая решимость: не поддаваться панике. В колледже он шел прямо в медкабинет, потому что выбора не было: приходить на пары с таким лицом — значит учесть лишние вопросы и лишний позор. Проще списать всё на ту же историю с Романовым — а правда, пусть будет правдой ради спокойствия. Коридоры были залиты светом, пахли мелом и теплом, но Данил будто шел сквозь другой воздух: гул в ушах, напряжение в каждом мускуле. Он поймал на себе взгляд Алексея — тот стоял в тени дверей, плечи напряжены, кулаки сжаты. Глядел хмуро, будто натягивая маску, готовую снова стать инструментом давления. В глазах Алексея могло быть что угодно: неудовольствие, терпение, которое породило злость. Для Данила этот взгляд был как предсмертный звон — предчувствие очередного удара, возможно — ещё более жесткого, чем утром от отца. Медкабинет встретил его запахом йода и ваты. Данил открыл дверь, и усталость сама подтянула тело к кушетке — он рухнул на неё, не дожидаясь приглашения, как ребёнок, который устало сдаёт оружие. Женщина‑медсестра, с лицом, испещрённым морщинками от многолетних забот, выкрикнула: — Опять ты! В ее голосе читалась такая безысходность, что Данил едва удержался от невеселого смешка. — Как же вы с Романовым мне надоели, честное слово! — пробурчала она, и в её словах не было осуждения, скорее усталое сочувствие. Она промыла рану, и перекись зашипела, оставив резкую горечь в носу и на языке; боль была короткой, но резкой — как напоминание, что тело ещё живо. Ватные диски пощипали кожу, и Данил сжался, вспомнив запах маминых пластырей, её терпеливое «терпи, Данюша», когда он падал. Медсестра ругала его, но делала это мягко: уколы слов, которые лечат не меньше лекарств. Она заклеила синяк лейкопластырем, спросила, не нужно ли справку, отправила с миром на пары, но её взгляд остался с ним — тяжёлый, как печать. После занятий он направился на работу, ноги несли его как автомат. За углом колледжа кто‑то зашуршал — и группа парней вышла из тени, будто заранее растянутая сцена собралась играть. Узнаваемые лица. Те, с кем обычно ходил Алексей. Сердце Данила ухнуло куда-то вниз. — Волков, — позвал один из них, его голос был полон агрессии. Данил остановился. Он посмотрел на них исподлобья, его взгляд был усталым, но упрямым. — Ты разукрасил Лёху? — другой парень двинулся к нему, его кулаки уже сжались. — Да че ты спрашиваешь, больше некому! Когда один из них прижал его к стене, холодный кирпич врезался в спину, воздух вылетел из лёгких. Внутри поселилось равнодушие — не презрение к ним, а к себе: «Почему это снова я?» Мысль про рекорд — третий раз за 24 часа — пронзила, но не вызвала слёз. Первым он больше не полезет — это правило теперь стояло в груди как стена. — Ты как вообще посмел тронуть нашего бро? — выплюнул парень, который держал его. — Эй, — послышался знакомый, низкий голос. — Чего устроили тут? Романов. Он показался из-за угла, медленно двигаясь к ним, руки в карманах джинсов, его обычное хмурое выражение на лице. — Отпусти Волкова, — потребовал Алексей, его голос прозвучал ровно, но в нем была стальная нотка, которую его «бро» тут же уловили. Пальцы, сжимавшие худи Данила, разжались. Его отпустили. Данил, не думая, двинулся прочь, в сторону работы, не оглядываясь. Он чувствовал, как три пары глаз сверлят его спину, но теперь уже не так злобно. Через пару минут он услышал шаги позади себя. Быстрые, уверенные. А затем с ним поравнялся сам Алексей. Данил даже не удостоил его взглядом, продолжая идти вперед, словно ничего не произошло. — Что с тобой не так? — спросил Романов, его голос был неожиданно мягким, но в то же время настойчивым. — Не твоё дело, отцепись, — прорычал Данил, хмурясь, его терпение было на исходе. — Когда у тебя выходной? — вопрос прозвучал резко, обрывая все попытки Данила оттолкнуть его. — Никогда, — Данил закатил глаза, его голос дрогнул от накопившегося бессилия. — У меня нет выходных. — Возьми выходной, — потребовал Алексей, его тон не оставлял места для споров. Данил наконец остановился и повернулся к нему, его взгляд был полон вызова и непонимания. — Ангелина хочет погулять с тобой. Слова Романова оглушили Данила. Он недоверчиво уставился на него. — Ха, — вырвалось у парня, и этот смешок был полон горечи и сарказма. — Ты доверяешь мне свою племянницу? Парню, который вчера первым на тебя накинулся? — Ты, может, и с прибабахом, но ребенку явно навредить не сможешь, — усмехнулся Романов, и в его взгляде мелькнуло что-то похожее на ту самую усталость, которую Данил видел вчера. — Бери утреннюю смену в субботу. Мы зайдем за тобой. Алексей наклонился к Данилу, его голос стал чуть тише, но требовательность от этого только усилилась. — Ты ведь пообещал Ангелине, что я куплю ей конфет. А я пообещал, что на прогулку мы возьмем тебя. Данил Волков стоял, ошарашенный. Весь мир, казалось, перевернулся. Его враг, его мучитель, требовал, чтобы он пошел гулять с его племянницей. Требовал, но в этих словах звучала какая-то странная, неуловимая нотка заботы, которую он так давно не слышал. И от этого было еще страшнее. Но, глядя на разбитую губу, на ноющие синяки, на весь этот хаос, что творился в его жизни, Данил вдруг понял: он не мог отказаться. И, возможно, ему самому это было нужно. Как глоток свежего воздуха, который внезапно пробился сквозь бетонные стены его одиночества. Ангелина. Этот ангелочек, который так искренне интересовался им, который видел в нем не просто «странного парня», а кого-то «красивого», кого-то, кого можно обнять. И Алексей, этот угрюмый, вечно напряженный Алексей, который, оказывается, тоже давал обещания. Обещания, которые он, по всей видимости, намерен был сдержать. «Ты может и с прибабахом...» — слова Романова эхом отдавались в голове. «С прибабахом». Да, он знал это. Знал, что его жизнь — это сплошной прибабах. Но то, что Романов, который сам был воплощением этой угрюмой, мрачной силы, мог видеть в нем что-то, что могло бы быть интересным ребенку... Слишком неожиданно. — Мы зайдем за тобой, — повторил Алексей, не отводя взгляда. — Ты закончишь смену, и мы пойдем. Ангелина ждет. И я тоже, — добавил он, и на этот раз в его голосе проскользнула едва уловимая, мимолетная улыбка, которая, казалось, осветила его хмурое лицо. — Не порть детям праздник. Данил молчал. Он видел, что Алексей не шутит. В его глазах была та самая сталь, та самая непреклонность, которая всегда его пугала. Но сейчас в ней читалось что-то другое. Не угроза, а... ответственность? За девочку, за обещания. И, возможно, даже за него самого. — Ладно, — выдавил Данил, чувствуя, как напряжение немного отступает. — Возьму утреннюю смену в субботу. — Хорошо, — Романов кивнул, словно поставив галочку. Он развернулся, чтобы уйти, но на секунду остановился. — И, Волков, — сказал парень, не оборачиваясь. — Попробуй больше не попадать в передряги. Мне надоело за тебя перед Ангелиной оправдываться. И ушел. Быстро, решительно, оставив Данила одного посреди улицы. Данил смотрел ему вслед, чувствуя странное опустошение и одновременно… что-то новое. Что-то, что еще только зарождалось. Он больше не был один в своей борьбе. Пусть это был и Алексей, его враг, но в этом неожиданном предложении было что-то, что давало надежду. Надежду на то, что даже в самых темных уголках жизни могут появиться проблески света. Скоро суббота. И он, Данил Волков, который только что избежал очередной драки, который утром получил от отца, который чувствовал себя абсолютно опустошенным, должен будет пойти гулять с племянницей своего врага. Это было нелепо. Это было безумно. Но, черт возьми, он ждал этого. Впервые за долгое время он ждал чего-то большего, чем просто следующего дня. Он ждал чего-то, что могло принести ему немного тепла. И, может быть, ещё немного надежды.