Нити надежды

Работа пролетела незаметно, как сиреневый туман — толпы покупателей, мелкие хлопоты, механический ритм, от которого устаёшь и одновременно будто теряешь счёт времени. Домой Данил вернулся позже обычного; в телефоне ещё горела беседа с Машкой, она осталась на весь день и успела принять у него тысячу извинений и столько же советов. Мария была старше — немного мудрее в манере разговора, с университетом за спиной, и её голос по телефону звучал так, как если бы кто‑то невидимо подправлял оборки рутины: мягко и уверенно. На следующий день пары прошли ровно так же — как будто какие‑то невидимые силы протерли события ластиком. Ни ударов, ни тягостных взглядов при выходе из колледжа; на первый взгляд — благополучие. Оно и к лучшему. Данил не был готов к очередной стычке, ни физически, ни морально. Он поплелся к дому, чтобы забрать рубашку, которую забрал для стирки. Заходить внутрь совсем не хотелось, но выбора не было. Каждый шаг к двери казался шагом в прошлое, в место, где его ждали только боль и унижение. Данил надеялся проскользнуть незамеченным, стать тенью в собственном доме. Ключ вдался в замочную скважину как нож в мягкую корку — привычный, непрошеный ритуал возвращения в мир, где ожидание боли стало частью распорядка. Дверь тихо защёлкнулась, и телевизор в комнате отца уже работал, разбрасывая по коридору плоский свет новостей и рекламу — шум, неприкаянный фон для чьей‑то домашней войны. Данил прошмыгнул в свою комнату, взял рубашку и сунул её в портфель. Рука дрожала чуть сильнее, чем нужно для простого действия; сердце стучало и будто отмеряло секунды до неизбежного. И вдруг голос — простой, низкий, угрюмый — прорезал комнату: — Купи водки, — послышалось. Виктор стоял в дверях, его фигура казалась массивной, давящей. От него за версту разило перегаром и многодневной застарелой тоской, которая давно переросла в неконтролируемую агрессию. Данил медленно развернулся, прижимая портфель к груди, словно щит. — Мне семнадцать, — прошептал он, и этот шепот прозвучал как жалкая попытка напомнить человеку перед ним, что он всё еще ребенок. Что он — его сын. — И че? — Виктор оскалился, и в его глазах блеснуло что-то дикое, злое. — Мне тебя поздравить? Герой, блять, нашелся. Данил попытался сделать шаг к выходу, но отец резко сократил дистанцию. Его рука, тяжелая и липкая, врезалась в плечо парня, с силой отбрасывая его обратно вглубь комнаты. Портфель выпал из рук, глухо ударившись о пол. — Денег дай, — потребовал Виктор. Его голос вибрировал от сдерживаемой ярости. — Знаю, что есть. Ты же у нас самостоятельный, работаешь. — Денег нет, — Данил выпрямился, стараясь, чтобы голос не дрожал, хотя внутри всё сжималось от предчувствия боли. — Хватит пить, отец. Посмотри на себя. Это стало детонатором. Виктор шагнул вперед, и первый удар — наотмашь, тяжелым, мозолистым кулаком — пришелся точно в лицо. Данил почувствовал, как в голове взорвалась ослепительная вспышка белого света. В ушах зазвенело, а мир на мгновение потерял четкость. Кожа на брови лопнула мгновенно, и горячая, густая струйка крови потекла по глазу, ослепляя. Он не успел даже выдохнуть, как последовал второй удар — в живот. Воздух с хрипом вырвался из легких, Данил согнулся пополам, хватая ртом пустоту. Боль была острой, прошивающей насквозь. Перед глазами поплыли черные пятна. — Тварь неблагодарная... — шипел Виктор, и в его голосе не было ни капли раскаяния, только слепая, животная злоба. Он схватил Данила за загривок, выпрямляя его, и еще раз ударил в лицо, целясь в нос. Данил вскрикнул, но звук утонул в его собственном горле. Удары посыпались градом: по ребрам, по плечам, по спине. Виктор бил методично, выплескивая всю свою неудавшуюся жизнь, свою скорбь по жене и ненависть к самому себе на единственного человека, который остался рядом. Данил перестал сопротивляться. Он просто сжался в комок на полу, закрывая голову руками. Внутри него, глубже, чем физическая боль, росло ледяное безразличие. «Еще немного, — пульсировало в висках вместе с ритмичными ударами. — Еще чуть-чуть. Я уеду. Я выживу». Наконец, Виктор выдохся. Он тяжело дышал, глядя на неподвижное тело сына, словно на кучу мусора. Не сказав больше ни слова, он развернулся и вышел, тяжело шаркая ногами. Дверь в его комнату захлопнулась, и в квартире воцарилась та самая мертвая, звенящая тишина. Данил лежал на холодном линолеуме несколько минут, не в силах пошевелиться. Во рту был отчетливый металлический привкус крови. Он медленно открыл глаза. На полу рядом с его лицом расплывалось алое пятно. Дрожащими руками он оперся о пол, пытаясь встать. Мир качнулся, тошнота подкатила к горлу, но он заставил себя подняться. Держась за стену и оставляя на обоях кровавые мазки, он дошёл до ванной. Щелчок выключателя. Резкий свет ламп ударил по глазам. Из зеркала на него смотрело чудовище: лицо залито кровью, бровь рассечена, нос распух. Данил включил холодную воду и начал умываться. Вода в раковине мгновенно окрасилась в ярко-красный. Он шипел от боли, когда касался разбитых участков кожи, но в его взгляде, устремленном в собственное отражение, больше не было страха. Там была только пустота и капля чистой, концентрированной ненависти. Он вытер лицо полотенцем, которое тут же стало грязным, заклеил бровь пластырем и затолкал в ноздри вату, чтобы остановить кровотечение. Его руки всё еще тряслись, но движения стали механическими. Данил вернулся в комнату и подобрал портфель. Снова взглянул на дверь отцовской комнаты. Внутри него что-то окончательно сломалось — та последняя ниточка, которая связывала его с этим местом. Сжав кулаки так, что ногти впились в ладони, Данил вышел из квартиры. Каждый шаг по лестнице отдавался вспышкой боли в теле, но он шел вперед, подгоняемый одной единственной мыслью: «Скоро всё закончится. Скоро я буду свободен». Злость клокотала внутри, яростная, неистовая. Ещё чуть-чуть, и он уйдет из этого дома. Навсегда. Вчера он, наконец, позвонил риелтору. Тот пообещал найти хорошие варианты за небольшую цену к его дню рождения. Скоро. Ещё немного. В торговом центре, возле магазина, его встретила Машка. Она протирала стекла, её рыжие кудряшки блестели. — Господи боже, — взвизгнула она, увидев его. — Ты когда-нибудь перестанешь приходить побитым? — Можно просто Данил, — Данил усмехнулся, пытаясь скрыть боль. — И, видимо, не в этой жизни и не в этой вселенной. Он скрылся в подсобке, чтобы переодеться. — Ты пропустил рану, — услышал он голос Машки, когда вышел. Она уже достала из кармана своих джинсов пластырь и аккуратно наклеила его где-то в районе переносицы. Данил благодарно кивнул ей. В этот момент он почувствовал, что не так уж и одинок в этом мире. Неподалёку послышался знакомый детский смех. Ангелина. Данил знал, что не может показаться ей в таком виде. — Маш, знаю, что твоя смена закончилась, но… — начал он, но Машка его перебила. — Я поняла, — сказала она и подтолкнула его обратно к подсобке. — Скажу, что тебя нет сегодня. Данил вздохнул и скрылся в помещении, почти падая на ближайший стул. Усталость накатила резко, словно волна. Он не мог появляться перед ребенком в таком виде. Не мог. Через несколько минут Маша зашла в подсобку. — Девчонка расстроилась, что тебя нет, — сказала она, её голос был мягким. — Но ты прав, в таком виде и правда не стоит появляться перед ней. Да и перед покупателями тоже. Данил поднял на неё взгляд. — Поработай-ка сегодня в зале, — предложила девушка, её глаза заблестели. — Я останусь на вторую смену и возьму на себя всех покупателей. — Спасибо, — выдохнул Данил. Это была не просто помощь, это было спасение. Машка похлопала его по плечу, её прикосновение было тёплым и ободряющим. В этот момент Волков почувствовал, что, возможно, его жизнь не такая уж и безнадежна. Что есть люди, которые готовы помочь. Которые готовы поддержать. И что, несмотря на всё, он сможет выстоять.