Четвертый выход

Правда о вирусе ... Часть 1. Профессор Воронцов Доктор Воронцов не всегда был доктором. В прошлой жизни, которую он вспоминал всё реже и с каждым годом всё болезненнее, он был профессором. Директором НИИ вирусологии. Автором сотни научных работ. Лауреатом государственных премий. Человеком, которого цитировали коллеги по всему миру, чьи статьи публиковали в ведущих научных журналах, чьё имя знал каждый студент-медик. А ещё он был одним из тех, кто стоял у истока. Проект «Феникс». 1998 год. Секретный заказ Министерства обороны. Задача: создать солдата, который не умирает. Который регенерирует ткани быстрее, чем пуля пробивает лёгкие. Который может потерять руку в бою и отрастить новую за сутки. Которому не нужны перевязки, госпитали, реанимация — он сам себя чинит, как ящерица, отбросившая хвост. — Это невозможно, — сказал Воронцов на первом совещании. Он тогда ещё верил, что его голос что-то значит. Что наука имеет границы, которые нельзя переступать. — Человек — не ящерица. У нас другая физиология, другая структура тканей. То, что вы просите, противоречит законам биологии. — Возможно, — ответил генерал. Генералов он не запомнил — их было много, они менялись каждый год, приходили и уходили, оставляя после себя только приказы и отчёты. Но этот, первый, запомнился навсегда. Седой, с холодными глазами и голосом, не терпящим возражений. — Мы нашли вирус в одной из закрытых зон. Мутировавший штамм. Он делает с организмом невероятные вещи. Ваша задача — научиться им управлять. — А если не получится? — Получится. У вас нет выбора. Вирус называли «Нейротроф-7». Красивое название для такой гадости, думал потом Воронцов тысячи раз. Звучит как лекарство, как что-то полезное. А на деле... Вирус действительно умел регенерировать ткани. Он заживлял раны за минуты, восстанавливал повреждённые органы, мог отращивать утраченные конечности. Это было чудо. Настоящее чудо, которое могло бы спасти миллионы жизней. Но цена была чудовищной. Вирус перестраивал мозг. Стирал личность. Превращал человека в животное. Подопытные сходили с ума за неделю. Начинали жрать себе подобных. Выли на луну. Теряли человеческий облик — и не только внешне. В их глазах гас свет, и оставались только инстинкты. — Мы не можем это контролировать, — докладывал Воронцов начальству снова и снова. Он писал отчёты, выступал на совещаниях, приводил доказательства. — Вирус мутирует быстрее, чем мы успеваем создавать подавители. Каждый новый пациент — это лотерея. Мы не знаем, что получим. — Ищите дальше. И они искали. Десять лет. Двадцать. Тридцать. --- Часть 2. Молодой учёный В 2005 году в лабораторию пришёл стажёр. Звали его Дмитрий Кольцов. Двадцать три года, красный диплом, горящие глаза, вера в светлое будущее науки. Он был похож на самого Воронцова в молодости — такой же наивный, такой же полный энтузиазма, такой же уверенный, что наука спасёт мир. — Я хочу помочь человечеству, — сказал он на собеседовании. Сказал это так искренне, так чисто, что у Воронцова защемило сердце. — Помочь человечеству, мальчик, — это иногда делать страшные вещи. Ты готов? — Готов. — Посмотрим. Воронцов взял его. Не потому, что верил в его готовность. А потому что увидел в этих глазах себя — тридцать лет назад. И захотел, чтобы рядом был кто-то, кто ещё не сломлен. Кто ещё помнит, зачем они всё это начинали. Кольцов оказался талантливым. Очень. Через год он уже вёл самостоятельные исследования. Через два — получил доступ к закрытым материалам. Через три — стал правой рукой Воронцова, единственным человеком, которому профессор доверял полностью. Кольцов видел всё. Детей в камерах. Подопытных на столах. Полулюдей, которых резали заживо, чтобы понять, как работает вирус. Видел — и молчал. — Мы делаем великое дело, — убеждал он себя по ночам, лёжа в общежитии и глядя в потолок. — Мы спасаем человечество. Мы ищем лекарство. Без жертв не бывает. А по ночам ему снились глаза тех, кого он резал. --- Часть 3. 2018 год. Утечка Никто не понял, как это произошло. Официальная версия: санитар забыл закрыть контейнер. Вирус вышел в вентиляцию, заразил персонал, дальше — цепная реакция. Три тысячи человек за одну ночь. Неофициальная версия, о которой Воронцов догадывался, но никогда не говорил вслух: Кольцов сделал это специально. К тому времени Кольцов уже несколько лет трясся. Руки дрожали, глаза ввалились, он почти не спал. Пил, срывался на коллегах, исчезал из лаборатории на несколько дней. Всё реже появлялся на работе, всё чаще сидел в подсобке, уставившись в одну точку. — Что с тобой? — спросил Воронцов однажды, застав его в таком состоянии. — Я больше не могу, — ответил Кольцов. Голос был пустым, механическим. — Я каждую ночь вижу их. Детей. Стариков. Всех, кого мы... — Заткнись. — Вы знаете, что это правда. Вы знаете, что мы делаем. — Заткнись, я сказал. Кольцов заткнулся. А через месяц случилась утечка. Вирус вырвался наружу. За одну ночь заразился весь городок — три тысячи человек. За неделю — вся область. За месяц — полстраны. За полгода — полмира. Кольцов пропал. Воронцов успел спрятаться в бункере ПВ-4 вместе с остатками персонала. Когда самолёт уносил их в безопасное место, он смотрел в иллюминатор на дым, поднимающийся над городом, и думал: Может, он прав. Может, так и надо. Сжечь всё к чёрту. — Жалко Кольцова, — сказал кто-то рядом. — Хороший был учёный. Молодой, талантливый. Воронцов промолчал. Он знал, что Кольцов не пропал. Он просто ушёл. Слишком поздно, слишком страшно, слишком дорогой ценой — но ушёл. И Воронцов завидовал ему. --- Часть 4. 2032 год. Знакомство Воронцов увидел Ниру впервые через три месяца после того, как её привезли. Он вообще редко спускался в детские блоки — не его уровень, не его забота. Он работал с вирусом, с анализами, с отчётами. Живые люди его давно не интересовали — только цифры, только показатели, только результаты. Но в тот день что-то потянуло его в четвёртый сектор. Может, отчёт о новом поступлении. Может, просто скука. Может, судьба. Она стояла в очереди на медосмотр. Худая до прозрачности, с разбитой губой, в казённой одежде, которая висела на ней мешком. Обычный ребёнок ПВ-4. Таких здесь тысячи — истощённых, запуганных, сломленных. Но глаза. Глаза горели. Не страхом, не отчаянием, не пустотой — огнём. Тем самым, который Воронцов не видел уже много лет. Огнём жизни. Огнём сопротивления. Огнём, который не погасить никакими условиями. — Эта девочка, — сказал он лаборанту, сопровождавшему его. — Кто она? — Шестьдесят четвёртая. Укушена, но вирус не активировался. Редкий случай. Держится хорошо, хотя тощая совсем. Психологи отмечают высокий суицидальный риск, но внешне — улыбается, помогает другим. — Имя? — Нира, кажется. Они тут сами себя называют. Настоящих имён у нас не спрашивают. Воронцов кивнул и пошёл дальше. Но девочку запомнил. --- Часть 5. Наблюдение Он стал следить за ней. Не в открытую, конечно — у него было достаточно возможностей наблюдать, не привлекая внимания. Отчёты воспитателей, записи с камер наблюдения, медицинские карты, психологические тесты. Она держалась за того мальчика — Егора. Они были неразлучны с первого дня. Спали на соседних койках, ели рядом, тренировались вместе. По всем законам ПВ-4, такая привязанность должна была привести к трагедии — здесь не выживают те, у кого есть кого терять. Но они выживали. Она поддерживала других детей. Тех, кто младше, кто слабее, кто терял надежду. Улыбалась им, шутила, находила слова. Маленькая, худая, почти прозрачная — а тащила на себе целый блок. Она улыбалась даже тогда, когда ей было больно. Воронцов видел это по отчётам медиков — она часто жаловалась на боли в груди, на кашель, на слабость. Но в камере, перед другими, была лучом света. — Интересный экземпляр, — сказал как-то коллега, тоже просматривавший её данные. — Таких мало. — Почему? — Видите? У неё высокий суицидальный риск. Психологи отмечают. А ведёт себя так, будто у неё всё хорошо. Будто она счастлива. — Это называется сила воли, — ответил Воронцов. — Вы о таком слышали? Коллега обиделся и ушёл. А Воронцов смотрел на экран и думал. Она не сломается, — понял он вдруг. — Никогда. И в нём самом, в той части души, которую он считал давно мёртвой, что-то шевельнулось. --- Часть 6. 2034 год. Разговор 16 октября 2034 года, 11:40 Воронцов зашёл в лазарет проверить пациентов. Формально — по работе. На самом деле — потому что знал: она здесь. Нира лежала на койке после обморока. Глаза закрыты, дыхание неровное, прерывистое. Бледная до синевы, худая до прозрачности. Но он видел — не спит. — Я знаю, что ты не спишь, — сказал он тихо, присаживаясь на соседнюю койку. Нира открыла глаза. — Откуда? — По дыханию. Я много лет наблюдаю за людьми. За подопытными, за пациентами, за коллегами. Научился отличать сон от притворства. Ты дышишь слишком ровно для спящей. Она села, опираясь на подушку. Посмотрела на него настороженно, изучающе, как смотрит дикий зверёк на человека, который протягивает руку. — Вы один из них. Из начальства. — Я учёный. Воронцов. — И зачем учёному Воронцову разговаривать с какой-то заключённой? Он усмехнулся. — Прямой вопрос. Мне нравится. Ладно, отвечу прямо: я наблюдаю за тобой давно. Ты меня заинтересовала. — Чем? — Тем, что не сдаёшься. Тем, что улыбаешься, когда больно. Тем, что тащишь за собой других. Это редкость. Очень редкая. В этом месте такие обычно не выживают. Нира молчала, ожидая продолжения. — Я хочу тебе кое-что рассказать, — сказал Воронцов. — О том, как мы все сюда попали. О том, кто виноват. О том, что будет дальше. Хочешь слушать? — А если не хочу? — Тогда я уйду. Но ты потом пожалеешь. Она подумала. Долго, тяжело, глядя куда-то сквозь него. — Рассказывайте. --- Часть 7. Исповедь Воронцов рассказывал долго. О проекте «Феникс». О вирусе, созданном в лаборатории. О тысячах погибших. О детях, которых приносили в жертву науке. О Кольцове, который не выдержал. — Мы не спасаем человечество, — сказал он под конец. — Мы создаём армию. Солдат, которые не чувствуют боли, не боятся смерти, регенерируют как ящерицы. Чистые нужны нам для размножения, для сохранения генофонда. А полулюди — это оружие. Расходный материал. — А дети на арене? — спросила Нира. Голос её был спокоен, но Воронцов видел, как побелели костяшки пальцев, вцепившихся в одеяло. — Тренировки? — Да. Из вас делают убийц. Лучших убийц. Самых эффективных. Вы не боитесь смерти, потому что с детства знаете, что она рядом. Вы не жалеете врагов, потому что вас этому не учили. Вы идеальны. — И вы всё это время... просто смотрели? — Я участвовал, — глухо сказал Воронцов. — Я резал, колол, ставил эксперименты. Я убивал людей. Много. Сотни. Может, тысячи. Я потерял счёт. Я перестал их считать, когда понял, что они перестали быть для меня людьми. — Зачем вы мне это говорите? — Чтобы ты знала. Чтобы, когда выберешься, рассказала другим. Чтобы этот ад не повторился. — А если не выберемся? Воронцов посмотрел ей в глаза. Долго, пристально, не мигая. — Выберетесь. Я в тебя верю. Нира долго молчала. Потом спросила: — А вы? Вы верите, что заслуживаете прощения? Воронцов усмехнулся горько. Усмешка вышла кривой, невесёлой, почти страшной. — Я не верю в прощение. Я просто хочу, чтобы правда вышла наружу. Это единственное, что я могу сделать. Единственное, что осталось. Он встал. — Я приду ещё. И принесу кое-что, что может тебе помочь. — Что? — Увидишь. --- Часть 8. Помощник Через неделю Воронцов пришёл снова. В руках у него была маленькая ампула. Он оглянулся на дверь, убедился, что никого нет, и протянул её Нире. — Обезболивающее, — сказал он тихо. — Сильное. Когда станет совсем невмоготу — уколешь. Поможет. Нира взяла ампулу, повертела в пальцах. Сквозь прозрачное стекло была видна белая жидкость. — Откуда вы знаете, что мне больно? — Я учёный. Я вижу. По глазам, по дыханию, по тому, как ты двигаешься. Ты хорошо скрываешь, но от меня не спрячешь. Я тридцать лет изучаю людей. Я вижу то, что другие не замечают. — Спасибо. Она спрятала ампулу под подушку. — И ещё. Воронцов снова оглянулся. Понизил голос до шёпота: — В вентиляции четвёртого блока есть тайник. За третьей решёткой, если считать от поворота. Я спрятал там документы. Все отчёты. Все исследования. Все доказательства. Фотографии, видео, протоколы. Всё, что накопил за тридцать лет. — Зачем? — Затем, что кто-то должен знать правду. Если вы выберетесь — заберите их. Опубликуйте. Покажите миру. Пусть знают, что здесь творилось. Пусть не повторяют. — А если не выберемся? Воронцов посмотрел ей в глаза. — Выберетесь. Я в тебя верю. Он встал, поправил халат. — Я приду ещё. Если смогу. И ушёл. --- Часть 9. Ещё одна встреча Они виделись ещё дважды. Первый раз — через месяц. Воронцов принёс ей витамины и тёплые носки. — Здесь холодно, — сказал он, протягивая носки. — А ты худая совсем. Простудишься — умрёшь быстрее. — Вы заботитесь обо мне? — Стараюсь. — Почему? Он долго молчал, прежде чем ответить. — У меня была дочь, — сказал он наконец. — Давно. Ещё до всего этого. Она умерла. Ей было пять лет. Менингит. Я был на работе, в лаборатории, когда это случилось. Не успел попрощаться. Жена звонила, просила приехать, а я сказал: «Не могу, эксперимент». Я думал, что эксперимент важнее. Что я спасаю мир. А мир рухнул, а дочери нет. Нира молчала. — Ты напоминаешь мне её, — продолжил Воронцов. — Не внешне. Взглядом. Тем, как смотришь на мир. Она тоже не сдавалась. Даже когда температура поднялась до сорока, она держалась за мою руку и говорила: «Папа, не уходи». А я ушёл. — Вы не могли знать. — Мог. Должен был. Отца не должно быть на работе, когда ребёнок умирает. Это закон. А я его нарушил. Он встал. — Живи, девочка. Живи за двоих. За себя и за неё. И ушёл. Второй раз — через две недели. Воронцов выглядел плохо. Серый, осунувшийся, с тёмными кругами под глазами. — Я скоро умру, — сказал он без предисловий. — Сердце. Я это чувствую. — Врачи... — Врачи здесь ничего не делают бесплатно. А платить мне нечем. Да и не хочу я больше. Хватит. — Зачем вы пришли? — Попрощаться. И сказать: я спрятал ещё кое-что. В том же тайнике. Письмо. Моё. Для тех, кто найдёт. Чтобы знали: не все учёные здесь были чудовищами. Некоторые просто... заблудились. — Вы не чудовище. — Я резал людей. Я убивал. Какая разница, как это называть? Нира не нашлась, что ответить. — Прощай, девочка, — сказал Воронцов. — Живи. И ушёл. Через три дня его нашли мёртвым в собственной лаборатории. Сердце не выдержало. А может, он просто перестал хотеть жить. --- Часть 10. Кольцов. Выживший А в руинах на поверхности жил старик. Он не помнил своего имени. Звал себя просто Димой. Жил в подвале разрушенного дома, ел что найдёт, пил дождевую воду, собирал грибы в ближайшем лесу. У него не было пальцев на левой руке — отморозил в первую зиму после утечки. Не было одного глаза — выцарапал получеловек, от которого он отбивался голыми руками. Вместо правой ноги — деревяшка, которую он сам вырезал из обломка двери. Но он был жив. И каждую ночь ему снились глаза тех, кого он не спас. — Я пытался, — шептал он в темноту. — Я пытался остановить. Я выпустил вирус, чтобы всё кончилось. Чтобы никто больше не мучился. А получилось ещё хуже. Никто не слышал. Только стены. Только тишина. --- Часть 11. Встреча с прошлым Однажды, через много лет после того, как всё кончилось, к нему пришла девочка. Худая, с чёрными волосами, с голубыми глазами, которые горели. Она появилась на пороге его подвала — бесшумно, как тень. — Ты Дмитрий Кольцов? — спросила она. Старик замер. Давно никто не называл его по имени. — Был когда-то, — ответил он. — А ты кто? — я -Нира. — Красивое имя. — Вы же так из вежливости говорите ? — Ахах, думаю , я говорю искренне . Он усмехнулся своим словам. Раньше он так с другими разговаривал? Кажется, да. — Доктор Воронцов просил передать, — сказала девочка. — Он сказал: «Прости меня, мальчик». Старик заплакал. Слёзы текли по щекам, по седой щетине, падали на грязный пол. — Я простил, — прошептал он. — Давно простил. Я себя не могу простить, а его — простил. Девочка кивнула. — Он зна ет. — Откуда ты... ты оттуда? Из ПВ? — Была. — Выбралась? — Умерла. Старик посмотрел на неё внимательнее. Сквозь неё просвечивала стена. — А, — сказал он. — Понял. Ты... того. — Того. — И как там? — Хорошо. Тихо. Светло. — А меня возьмут? — Когда время придёт. — Скоро? — Не знаю. Но я передам, что ты ждёшь. Девочка улыбнулась и исчезла. А старик остался сидеть в подвале и смотреть на свет, пробивающийся сквозь щели в потолке.