Один день из жизни Дэвида Холландера

Собственная жизнь часто напоминала Дэвиду ровную дорогу — никаких кочек и ям, резких поворотов и бесконечных знаков стоп. Прямая и залитая солнцем, без единой тени — она устремлялась вдаль, к горизонту и его обещанной предсказуемости. В приоткрытое окно врывался тёплый ветер Оттавы, мягко обдувая лицо Дэвида. Пальцы скользили по гладкому рулю, хромированная панель блестела так ярко, что на мгновение слепила, заставляя щуриться. Дэвид поправил зеркало заднего вида — в нём сочной зелёной вспышкой мелькнули деревья и ряд аккуратных домиков с белыми и красными крышами. Из динамиков лился бархатный обволакивающий баритон Дина Мартина: Но чем дальше я еду, тем горше итог — Всё глубже ухабы, всё круче порог. Как жаль, что не глянул на стрелку дорог. Дэвид снова набрал сына, но гудки по-прежнему уходили в пустоту. Он не собирался тревожить Шейна в отпуске и нарушать его двухнедельную «практику тишины», если бы ему срочно не понадобилась зарядка, которую он оставил в коттедже сына. Может, он и не станет подходить к Шейну — неслышно зайдёт, заберёт зарядку и уедет, будто его и не было. — А если он там не один? — спросила Юна перед его отъездом. Дэвид пожал плечами, буркнул что-то невнятное и сел в машину. Конечно, у Шейна были свои секреты, но они оба не сомневались, что сын им доверяет и однажды обязательно всё расскажет. Впрочем, это не мешало им строить разные теории, главная из которых гласила: Шейн начнёт с кем-то встречаться только когда повесит коньки на гвоздь. И всё же появилась Роуз, опровергшая их догадки. Дэвид будет рад, если из глубины коттеджа донесётся женский голос. Он невольно улыбнулся, глядя ввысь, в бледную синеву — день обещает быть таким же прозрачным и лёгким, как это небо. Коттедж Шейна проступил сквозь поднятую ветром песчаную дымку. Дэвид припарковался возле «Чероки» и, помедлив секунду, толкнул дверь, решив не нарушать режим тишины. Зарядка лежала там же, где он её оставил — в тумбочке напротив входа. Дэвид мог бы не задерживаться и уйти, но любопытный взгляд сам скользнул по кухне. На небольшом дубовом столе стояли две белые кружки, на стуле теснились две футболки — одна аккуратно висела на спинке, вторая валялась рядом бесформенным комком. Он шагнул ближе и вдруг до него донеслись приглушённые голоса. Один он узнал сразу, второй же показался ему смутно знакомым — басистый, раскатистый, с акцентом. Дэвид поднял голову и замер. По каменной дорожке в полотенцах, накинутых на голое тело, поднимались двое — Шейн и… Дэвид не успел сложить картинку в голове, когда его сын прислонился спиной к панорамному окну и положил руку на шею обладателю этого странного голоса. Илье Розанову. Ладонь Розанова легла на ягодицу Шейна, и он впился в его губы, целуя жадно, долго. Дэвид моргнул, но видение не исчезло. А через секунду взгляд Розанова остановился на нём. Бей, беги или замри. Дэвид, а точнее его тело выбрало второе. Он рванул к машине, зарядка полетела на пассажирское сиденье, хлопнула дверь и гравий брызнул из-под колёс. Дальше. Как можно дальше. Сердце бешено колотилось, руки тряслись так, что Дэвиду пришлось вцепиться в руль мёртвой хваткой до онемевших костяшек. Вдох. Выдох. Снова и снова. Очнулся Дэвид на той же дороге — ровной, спокойной, и всё было как прежде: блестящая панель купалась в лучах солнца, зелень и песок за окном лениво проплывали мимо. Внезапно машину подбросило на кочке, и Дэвид встряхнул головой. В зеркале заднего вида он увидел Илью Розанова, целующего его сына. Как жаль, что не глянул на стрелку дорог. Как жаль… Дэвид выключил звук. Ясности мыслям это всё равно не прибавило — они метались, сталкивались, сбивались в кучу назойливых мух. Всему должно быть простое объяснение. Они с Юной всегда его находили. Шейн просто любил хоккей сильнее, чем всё остальное. Слишком ответственный, тяжело переживающий каждое поражение. Больше слушает, чем говорит, и ещё очень избирательный, требовательный к себе и другим — а потому вокруг него никогда не вились толпы девушек, как у многих других хоккеистов. Невероятно удобная правда. Деревья за окном однообразно сменяли друг друга, искусственные, пластмассово-яркие — такие продаются вместе с конструктором «Лего», который они часто покупали Шейну в детстве. На самом деле они с Юной давно подозревали. Мысль, что Шейн может быть геем, приходила к ним не раз, но они не спешили её признавать, лишь осторожно пробовали на вкус редкими вечерами и позволяли ей витать в воздухе. На одном они всё-таки сошлись — это ничего не меняло. Дэвид сам удивился, как легко принял такую версию событий несмотря на то, что вырос в крайне гомофобной среде. Любовь к Шейну была безусловной, а значит, в их семье найдётся место для любого, кто сделает сына счастливым. Как вышло, что этим человеком оказался тот, кого Шейн ненавидел больше всего? Зарядка по-прежнему лежала на кресле чёрной змеёй, затаившейся среди кожаных складок. В зеркале снова возникли глаза Ильи Розанова. В них не было страха, сомнений, желания сбежать. Всё выглядело так, будто это Дэвид проник на чужую территорию. Похоже, так оно и есть. Дэвид не пропускал ни одного заголовка о противостоянии Ильи Розанова и Шейна Холландера. Заклятые соперники, полные противоположности, которых почти ничего не связывает, кроме отчаянной борьбы за каждый гол и привычки подкалывать друг друга во всех интервью. Хорошо, когда есть, за кем тянуться. Дэвид всегда считал это настоящим везением — столько лет соревноваться с равным по силе. Вот только дома они с Юной не стеснялись проходиться по Розанову в присутствии Шейна, называя его не самыми лестными словами. Шейн поддакивал, улыбался и коротко смеялся. Теперь Дэвид думал: когда это началось? Когда его сын впервые надел маску? Вереница кадров, проносящихся в голове, вдруг повернулась другой стороной — той, что раньше оставалась в тени. Розанов поцеловал Шейна на Матче всех звёзд и навестил его в больнице. Когда Скотт Хантер совершил каминг-аут, Шейн молчал и что-то яростно строчил в телефоне, потом ему кто-то позвонил, и он тут же сорвался с места. Дэвид не придал этим сценам никакого значения. Он горько усмехнулся. Больше он не смел говорить себе, что знает сына от и до. Но в одном не сомневался ни на секунду: их поцелуй не был розыгрышем или нелепой случайностью. Шейн пригласил Розанова, потому что хотел остаться с ним наедине. А его родной отец всё испортил. Дом встретил его мягким оранжевым светом, льющимся из окон. Внутри пахло цитрусом и корицей — Юна любила зажигать ароматические палочки. Она сидела на диване и сосредоточенно печатала что-то на телефоне. Услышав шаги, она бросила на Дэвида быстрый взгляд и снова уткнулась в экран. — Как у Шейна дела? Ты нашёл зарядку? Дэвид застыл в коридоре, не зная, с чего начать. Разве имела значение какая-то зарядка, которую он благополучно забыл в машине, когда Шейн… Что? Целуется с Розановым? Встречается с ним? Он даже мысленно не мог подобрать слова. Юна наконец оторвалась от телефона, и в её карих глазах промелькнуло смятение. Нет, он ни за что не сможет рассказать ей, что увидел. — Дэвид? Всё хорошо? Ты говорил с Шейном? — Я… Да, конечно. Дэвид рассеянно скользнул взглядом по комнате. Фотографии Шейна были везде — на стенах, полках, заставленных книгами, на стеллаже, где теснились кубки и медали. Вот ему пять — он впервые вышел на лёд, улыбка до ушей, клюшка почти с него ростом. Здесь ему двенадцать, он выиграл своей первый кубок, который крепко держал в руках как самое драгоценное сокровище. А на другой фотографии ему восемнадцать — хмурый, одетый в джерси «Монреаля». В тот день на драфте его обошёл Розанов. — Дэвид, что-то случилось? — Юна встала с дивана и нерешительно подошла к нему. Дэвид в очередной раз попытался выбросить из головы застывшую сцену, в которой его сын целуется с Розановым. — Шейн в порядке, но… Кхм, скажем так, я приехал не в то время. — Он был в глубокой медитации? — лицо Юны смягчилось. Дэвид очень хотел, чтобы она как можно дольше не узнала правду. Она не должна чувствовать ту же вину, что и он. Но он уже достаточно глубоко зарыл голову в песок, не так ли? — Нет. — О, — выдохнула Юна и сжала губы в тонкую линию. — Он был не один, да? Большая рука на ягодице его сына. Почему он вообще продолжает об этом думать? Дэвид прошёл на кухню — рука потянулась к шкафчику, где стоял алкоголь. Дэвид одёрнул её и налил стакан воды. Он подозревал, что вскоре выпить и так придётся. — А вам удалось поговорить? Или… — Кажется, было не до этого. Глоток за глотком, а горло всё равно раздирало от сухости и царапающего изнутри стыда. Он мог бы поговорить с Шейном, сесть рядом, похлопать по плечу или обнять. Ведь так поступают хорошие отцы — не сбегают, сверкая пятками, а остаются. — Может, я ему позвоню? — Не стоит. — Ты точно уверен? — Юна мягко провела тёплой ладонью по его спине. — Если это то, о чём мы и так догадывались… — Юна, не надо, — Дэвид повернулся к окну, пустая дорога теряла очертания, расплываясь в лёгкой дымке. — Я думаю, он сам захочет нам об этом рассказать. Юна тяжко вздохнула. Они оба замерли, касаясь друг друга плечами. Солнечный свет бил в окна, выхватывая из полумрака фотографии Шейна, и те вспыхивали, становясь самым ярким пятном в комнате.

***

Дэвид почти ничего не знал о России. Только то, что это холодная огромная страна, где неплохо играют в хоккей и делают лучшую в миру водку. А ещё там полно медведей. Илья Розанов был похож на медведя, особенно на льду. Грозный, с опасным блеском в глазах, готовый ринуться в атаку, стоило сопернику моргнуть. Дэвид не отказывался от своих слов, когда спросил Шейна про красивых мужчин Монреаля — Розанов им определённо не являлся. Широкое лицо, крупный нос, кривая улыбка. Сейчас Розанов сидел напротив и нервно вертел стакан в руках, поглядывая на зелёную лужайку перед домом, где стояли Шейн и Юна. Было в его облике что-то потерянное и тоскующее. Но разорвал тишину именно он. Смелости Розанову точно не занимать — это Дэвид отметил уже далеко не в первый раз. — У вас очень красивый дом, — вибрирующее «р» прокатилось по столу, отскочив от стен коротким эхом. — Спасибо. Нам с Юной всегда здесь нравилось. Спокойно, свежий воздух, много зелени, — Дэвид понятия не имел, о чём говорить с любовником его сына, поэтому схватился за первую ассоциацию. — Ты ездишь в Россию летом? — Раньше ездил. Но больше я туда не вернусь. — Я слышал про твоего папу. Соболезную, — Дэвид откупорил бутылку водки и плеснул немного в стакан Розанова. — Ерунда, — небрежно отмахнулся Розанов и одним глотком осушил стакан. — Мы никогда не были близки. Скорее наоборот. — А твоя мама? — Умерла, когда мне было двенадцать, — дёрнул плечами Розанов. Его тяжёлый взгляд снова упёрся в окно. — Ещё у меня есть старший брат. Но он недалеко ушёл от моего отца. Дэвид сам удивился своему порыву — хотелось протянуть руку, похлопать Розанова по плечу и потрепать по этим непослушным кудрям. Сказать, что всё будет хорошо, даже если слова бессильны. Не медведь. Медвежонок, который бродит по лесу в поисках мамы. Дэвид узнал это чувство — так отец смотрит на своего ребёнка, когда тот приходит с глазами полными слёз и говорит, что потерял любимую игрушку. И он нисколько не смущался, что испытывал сейчас неподдельную отцовскую жалость к Илье Розанову. — Шейну с вами очень повезло, — в этот раз улыбка Розанова показалась ему уже не такой кривой. Он всё больше убеждался в том, что Розанов искренне хотел произвести хорошее впечатление, хотел, чтобы его приняли, чтобы видели в нём не врага, а равного Шейну партнёра. И Дэвиду это нравилось. — Нам с ним тоже, — улыбнулся Дэвид в ответ. — Шейн боялся вашей реакции. На его ситуацию и на нас. — Признаться честно, во второе поверить до сих пор трудно, — заметив лёгкий, едва уловимый испуг в глазах Розанова, отчего Дэвиду стало не по себе, он поспешил добавить. — Но мы уважаем выбор Шейна и всегда будем на вашей стороне. Розанов распрямил спину, его резкое угловатое лицо смягчилось и стало более живым, тёплым. Почти красивым. Пожалуй, у Шейна был хороший вкус. — Спасибо. Это очень много значит для Шейна. И для меня тоже. Дэвид разлил остатки себе и Розанову и поднял стакан. — Тогда за знакомство, Илья. — За знакомство, Дэвид, — отозвался Розанов. Стекло тихо звякнуло. К Дэвиду наконец-то начали приходить нормальные человеческие вопросы, которые можно было задать Розанову. Илье. Пора называть его по имени и у себя в голове. — А чем ты любишь заниматься, когда не играешь в хо… — Мы вернулись! — звонкий голос Юны разнёсся по дому. Илья тут же встал из-за стола и подошёл к Шейну, приобняв его за плечи. — Всё хорошо? — Вроде да, а у тебя? Дэвид переглянулся с Юной, и они одобрительно кивнули в унисон. Солнце замерло в самой высокой точке, обволакивая теплом, и воздух вокруг будто горел золотом. «Чероки» уплывала вдаль, пока не превратилась в точку на оранжевом горизонте. Дэвид обнял Юну за талию и медленно, но верно внутри разливалась волна спокойствия, уверенности и тихой радости. — Мы всё сделали правильно? — спросила Юна. — Не знаю. Надеюсь, что да. По крайней мере сейчас. Как жаль, что не глянул на стрелку дорог… Наверное, они были не очень хорошими родителями, если Шейн хранил от них тайну столько лет. Дэвид и не представлял, каково это: притворяться, что ненавидишь любимого человека, быть рядом и не иметь права прикоснуться, слушать, как каждый в твоём окружении поливает грязью человека, которого хочется лишь обнимать и целовать. Что ж, ещё не поздно всё исправить. — Ладно, надо убраться, — встряхнула руками Юна. — Мне кажется, «Рибок» хорошо воспримет историю Шейна. Ну если всё всплывёт. Они выкладывают посты в Инстаграм в поддержку Месяца гордости. А ещё… — Мне понравился Илья. Юна застыла с тарелкой в руке, хлопая глазами, а потом лицо осветила улыбка. — Наш сын не выбрал бы плохого человека. Дэвид посмотрел на место, где ещё недавно сидел Илья. Человек, который готов бросить всё ради любви. Человек, в котором мягкость, нежность и чувственность жили так естественно, будто иначе и быть не могло. И всё это для Шейна, его родного сына. Дэвид всегда мечтал, чтобы Шейну достался настоящий бриллиант. Так и случилось. Осталась последняя вещь. Он взял телефон и написал сообщение Шейну. «Я был рад познакомиться с Ильёй. Спроси у него, любит ли он рыбалку».