Saladus.

      Это были тяжелые времена. Тяжелые времена для всех. Это был период, когда небо затянуло грозовыми тучами, свободу отняли и заставили принять новую идеологию. Эстония, Латвия, Литва и многие другие страны лишились статуса самостоятельности и были вынуждены называть «отцом» того, кто им таковым и вовсе не являлся. Пришлось отказаться от родного sinimustvalge, запихнуть его куда-то глубоко в память и перевоплотиться в другой флаг — флаг, где серп и молот мягко намекали на то, кому именно ты теперь принадлежишь. А красный цвет, который, к слову, даже синие волны не перекрывали, слишком пестрил и уже кричал о том, что так, как раньше, уже никогда не будет. Латвия и Литва в новом облике выглядели практически так же, как и их сестра, — хотя бы так об их родстве не забывали и хоть как-то отличали. К сожалению, в то время красный цвет был повсюду. И от него нигде нельзя было скрыться: он был на странах, на улицах, в вывесках, документах… Может, именно поэтому Эстония, когда все уже закончилось, еще долго непроизвольно вздрагивала, если в поле зрения попадало что-то похожее на оттенки… Союза.       Но тем не менее пока еще ничего не закончилось. Времена по-прежнему были тяжелыми. Больше всего Эстония тогда ненавидела собрания: для «отца» они становились напускным спектаклем, в котором выигрывал тот, кто больше своими речами напустит пафоса и пыли в глаза про успех, «прекрасное далеко» и «пятилетку за три года». На языке горечь чувствовалась постоянно, но приходилось терпеть. Без разрешения говорить нельзя. Иметь другое мнение нельзя. Все ради нации и репутации. «Вы же страны, вы должны держать лицо».       А были еще и встречи с союзниками, которых Эстония ждала и остерегалась одновременно. Там бывал Финляндия. Финляндия, сумевший устоять на своих двоих и, в конце концов, остаться самостоятельным государством. Не то что она с братьями… Впрочем, там были свои нюансы, но Эстония была осведомлена о них мало: «отец» предпочитал молчать, если то было делу неважно. Она знала лишь то, что Финляндии тоже приходилось тяжело. Это было видно по его глазам, которые во время собрания раз за разом сталкивались со взглядом Эстонии, лишь бы хоть как-нибудь уделить друг другу время, лишь бы хоть как-нибудь «поговорить». Ей держать себя в руках было трудно. Географически их разделяли всего каких-то жалких восемьдесят километров, а на деле они стояли по разные стороны баррикад. Он был свободной страной, спокойно ходил под своим флагом и имел неограниченное право говорить на языке собственного народа, а у нее всего этого не было. Конечно, если сравнивать с братьями, то «отец» относился к Эстонии по каким-то причинам получше, но погоды это в любом случае особенно не делало. Ты никогда не знаешь, с какой стороны ждать удара; ты никогда не знаешь, какое именно слово могут вывернуть против тебя и тогда… Все будет кончено. Тогда отберут даже мнимое ощущение хоть какого-нибудь контроля и возможности просто смотреть на встречах на Финляндию. Подобная идея выворачивала душу наизнанку и вместе с тем хорошо отрезвляла. Эстония, держа в голове эту мысль, внимательно следила за тем, как именно и сколько раз смотрит на Фина, что делает и как выглядит. «Отцу» никаким боком не должно было стать известно об их связи. Иначе бы эта ошибка могла стать фатальной. Ее цена слишком высока, и, очевидно, заплатить ее никто не смог бы.       А потом на собраниях стали объявлять перерывы. Небольшие, всего на двадцать минут, но и такого вполне хватало для того, чтобы, кхм… К примеру, затеряться где-нибудь в огромном переговорном здании и поговорить с глазу на глаз. Фин до этого догадался первым. От них требовалось одно — незаметно покинуть зал, где обычно находился СССР с прочими «гостями», а там уже спрятаться где-нибудь. Каким-то боком Финляндия смог донести эту затею до Эстонии взглядом и незаметными для остальных жестами (разве что, может, их видели еще Латвия с Литвой, но они бы в жизни сестру не выдали). Понимать друг друга они умели быстро и беспрекословно — возможно, на то влияли схожести в культурных особенностях; возможно, дело было в том, сколько они событий бок о бок пережили, особенно если затрагивать Освободительную войну, а возможно… Впрочем, там и без того ясно.       Когда «отец» объявил перерыв, Эстония решила не мешкать. Сначала, конечно, чтобы не выглядеть подозрительно, переговорила с братьями и только потом покинула зал для собраний. Мало ли, куда нужно сходить молодой девушке? В этом ничего такого нет. СССР тоже не был последним извергом. Главное — вести себя естественно… Эстония неплохо знала это здание и также была осведомлена, где может вестись слежка, а где — нет. Такой аспект был важен, иначе… Страшно представить, что будет с ними. По сути Эстонии и Финляндии разговаривать было нельзя, а если и можно, то только в присутствии тех, кто внимательно вслушивался в диалог и в его содержание. Без надобности даже малейшая попытка могла расцениваться как предательство. Если девушке ничего особенного ужасающего не сделают (ведь худший вариант и есть принадлежность к СССР), то вот Финляндии… Наверное, то было скверной идеей. При малейшем неверном движении Фин мог оказаться в опасности. Но было уже поздно что-то менять: сейчас было бы куда более подозрительным разворачиваться и уходить. И оправдания уже будет не придумать. Именно поэтому дверь в туалет быстро хлопнула, и свет внутри комнаты включился. Выбор, конечно, забавный, но тут-то они точно будут… В относительной безопасности без слежки. Если Фин, разумеется, сам глупостей не наделает до того, как окажется тут.       Оставалось только ждать. Финляндия должен был пойти за ней, но с разумным интервалом, конечно. Она бросила рядом с дверью резинку для волос, чтобы ему было понятно, куда идти. Сердце колотилось безумно. Они творят что-то в корне неправильное. «Отец» за это по голове совершенно точно не погладит. Но он был последним, про кого сейчас хотелось вспоминать. Если их маленькая «шалость» удалась, то сюда вот-вот войдет Фин. И что тогда? Что говорить, что делать? Они нормально не общались с тех самых пор, как… Как Эстонии пришлось сменить свой облик на красный. У них времени было катастрофически мало. Она не сможет даже и половины рассказать. Да и… Как ее воспримет Финляндия? Из-за войн и всех недавних событий они явно изменились. Смогут ли они потом смотреть друг на друга так, как раньше? Смогут ожидать встречи так, как раньше? Эстония не знала. Она в целом об этом ранее не думала: «отец» запрягал так, что на себя времени попросту не оставалось. А тут лишняя минутка нашлась. И мысли, дурные мысли накрыли с головой. От них нельзя убежать. Только заглушить. И то ненадолго, ведь рано или поздно они вернутся с удвоенной силой.       И все же скоро дверь отворилась. Эстония при виде Финляндии, кажется, непроизвольно задержала дыхание от напряжения и облегчения одновременно. Она думала, что ей чудится. Но, судя по всему, нет. Фин даже после того, как закрыл дверь на замок и подергал для пущей уверенности ручку, не растворился. Это не было больной фантазией поникшей под знаменем серпа и молота страны, а реальностью.       — Ты… — стоит признать, Эстония в первые секунды растерялась. Она шагнула навстречу ему, не зная, зачем и рот открыла, не понимая, что именно ей нужно сказать. Тело не слушалось. Складывалось ощущение, что от такого стресса оно окончательно откажет. Вот для «отца» потеха будет…       А вот Финляндия, в свою очередь, не позволил себе мешкать. Он в два шага сократил расстояние между ними и довольно резко для самой Эстонии наклонился и поцеловал ее. И в ту же секунду у девушки возникла одна яркая мысль, высеченная крупными буквами, — ОТТОЛКНУТЬ. Но не потому, что она не хотела (как будто в самые темные ночи ей подобное не снилось), а потому, что боялась. Не за себя, а за Фина. Что же с ним будет, если кто-нибудь «не из тех» узнает?.. Если бы Эстония могла предугадывать события, она бы обязательно его остановила. Но теперь поздно. Теперь и не хочется.       В эффекте неожиданности она, конечно, попыталась отстраниться, положив ему руки на грудь, но это оказалось тщетным. Финляндия, наоборот, углубил поцелуй, когда та приоткрыла в удивлении рот, и на том его убедительности оказалось достаточно. Эстония, поддавшись соблазну, прекратила бороться и «притворяться», что ей не нравится. Она стала с большой охотой отвечать, и уже совсем скоро почувствовала, как ее вдавливают в стену.       Воздух из легких выбило довольно быстро, а они все никак не могли оторваться друг от друга в осознании, что неизвестно, когда будет следующий раз и будет ли он вообще. Финляндия целовал глубоко, беспардонно занимая языком все пространство, лишь бы удержать как можно дольше в памяти этот момент, лишь бы запомнить, какая она на вкус. Конечно, это было глупой затеей: так или иначе будет мало. Но что поделать, когда все, что вы можете, — позорно прятаться в туалете в постоянных опасениях, что вас могут застать? Выбирать не приходится. А на душе оттого и гаже: когда-то проявлять свои чувства вы могли абсолютно в открытую. И это «когда-то» было так вроде бы недавно, но так уже далеко…       И тем не менее им пришлось закончить, потому что в висках стучало слишком громко, а перед глазами плясали звездочки. Эстонии опомниться толком не дали: Фин сразу ее обнял. А девушка, чувствуя собственную донельзя жалкую дрожь, обхватила его руками так сильно, как только могла. Чтобы запомнить складки его одежды, запах и тепло. Они слишком рисковали, делая это, а поэтому от этой встречи нужно было брать все. Эстонии так хотелось спрятаться в его объятиях и больше никогда не появляться на виду у остальных в статусе принадлежности СССР, но это всего лишь мечты. Такое уже, увы, невозможно. Они пытались.       Эстония крепко зажмурилась и уткнулась носом в грудь Фина, лишь бы не видеть свое потерянное лицо в отражении зеркала. Она позволила себе заговорить на родном языке. Очень тихо и осторожно, но все равно на эстонском: — Ära räägi mitte midagi, muidu ma ei kanna, — она знала, что он поймет. Поймет во всех планах. Сейчас позволять себе плакать было слишком большой роскошью: она бы расклеилась окончательно. А «отец» слез не любит. Он в целом проявление слабости не любит и не переносит. Поэтому нельзя себя жалеть. Иначе в этом можно потонуть и не выплыть обратно.       Ну а Финляндия, конечно, лишь крепче обнял девушку, положив свою руку ей на затылок. Да, так определенно становилось легче. По крайней мере, хотя бы ненадолго.       — Palun, ära vihasta, et ma ignoreerin sind koosolekul. Ta ei luba… Rääkida teiega, — прозвучало все так же тихо от Эстонии. Хоть эстонский в ее стране никто не отменял, она сама на нем довольно давно не говорила, и это было… Необычно.       — En ole vihainen, kaikki on hyvin, — послышалось от него такое же размеренное и тихое, что девушке пришлось несколько раз проморгать, чтобы противостоять подходящим слезам. У нее получилось.       Как бы там ни было, время уже поджимало. Хоть им двоим хотелось бы остаться здесь примерно навечно, нужно было расходиться, пока их не потеряли и обман не вскрылся. Если их, конечно, уже не ищут. Но в таком случае Эстонии стыдно не будет. Она не жалеет. Ни капли.       — Нужно… Идти. Скоро собрание начнется, — от родного эстонского пришлось перейти на обычный язык, чтобы вернуть их общению некоторую… Официальность. Иначе, увы, они совсем забудутся и расклеятся. Именно с этими мыслями Эстония отстранялась от Фина и, наконец, подняла на него взгляд.       — Хорошо. Выходи первой. Я следом, — Финляндия пререкаться не стал, а лишь кивнул. Резко возникшую пустоту внутри пришлось проигнорировать.       Эстония поджала губы и на секунду замешкалась. Неужто на этом все? Они просто разойдутся и… Будут делать вид, что ничего не было? Пожалуй, так. А в их ситуации по-другому никак, и это раздражает. Раздражает больше всего.       Напоследок, прежде чем выйти, девушка подошла к Финляндии и обняла его еще раз. Прижалась буквально на несколько мгновений, но и такое действие поспособствовало поднятию настроения. После она не оборачивалась. Чтобы не было так больно.       И им снова придется играть отведенные им роли. В угоду «отцу». В угоду СССР.