Зверьки

Аннотация: «Зверьки» — это прежде всего повесть о подростках и для подростков, но не просто банальная история о первой любви, а нечто большее. Наверное, каждый тинейджер хоть раз ощущал себя загнанным, неугодным зверьком. Это рассказ для таких потерянных подростков, как Даня и Шура, для тех, кто ещё не зачерствел душой, а также для тех, кто хочет с грустной усмешкой вспомнить свою собственную беспечную юность. Он о болезненном взрослении, о настоящей свободе и чудовищной цене, которую за неё иногда приходится заплатить. Десятиклассница Шура Азарова знакомится с загадочным новичком Данилой. Их дружба, зародившаяся на весенней крыше, стремительно перерастает в нечто большее. Сначала всё кажется чистым и безоблачным: побеги от скуки, бунт с краской, ночи, наполненные музыкой и разговорами. Но по мере того как их дружба перерастает в более глубокие чувства, из этих ярких мгновений вытекают темные и непредсказуемые тайны. Внутренний конфликт Данилы, его скрытые зависимости и прошлое, а также бурлящая, порой разрушительная страсть Шуры заставляют их обоих столкнуться с реальными трудностями взросления и самопознания, открывая неизведанные грани их собственных жизней. Это мрачная, беспощадная, современная проза жизни без прикрас. Книга о проблемах поколения Z, о зависимостях и боли, которую многие узнают в себе. «Зверьки» — для тех, кто готов к незамутнённой правде и резкой, почти болезненно честной исповеди, написанной слезами и кровью. Это история об изнасилованном детстве в русской глубинке. Эта книга — оголённый провод и вывернутая наизнанку душа. Читайте на свой страх и риск! Дисклеймер: Внимание! Данная повесть — художественное исследование психологии токсичных отношений и травмы. · Содержит шокирующие, откровенные сцены и нецензурную лексику. · Не рекомендуется впечатлительным читателям и лицам младше 18 лет. Цель этого текста — не шок, а понимание. Это попытка разобраться в природе боли и дать голос тем, кто её пережил. Все персонажи и события вымышлены. Любые совпадения с реальными людьми или фактами случайны. Приятного погружения вместе с моими зверьками в темную нору! Часть первая: Мартовские коты. Увертюра: «Слава храбрецам, которые осмеливаются любить, зная, что всему этому придет конец. Слава безумцам, которые живут так, как будто они бессмертны, – смерть иной раз отступает от них». Евгений Шварц «Обыкновенное чудо» — Ну ладно, я побегу, а то мы тут торчим уже три часа, — сказал Даня, но не сдвинулся с места, продолжая сверлить меня взглядом. — Да, конечно, — ответила я, тоже не шелохнувшись. Вот уже как полгода мы были сообщниками, а этот парк был наш личный, секретный Элизиум. Крылатые качели свешивали до земли свои льдистые языки. Тишина раннего зимнего вечера больше напоминала вакуум Млечного пути. Часы после уроков таяли, как снежинки во рту, пока мы кормили птиц и пылко спорили о литературе, отчаянно стараясь вбросить репризу, да поострее. — А чего это ты такой радостный? — спросила я тоном дознавателя, который скрупулезно вел допрос, и прищурилась. Он расцвел моей любимой, разбойничьей улыбкой, беспечно пожимая плечами в ответ. — Просто решил брать от этого дня всё, что можно. День-то серый, холодный, а я буду радоваться. Всем назло! Он развернулся на пятках и ушел легким, танцующим шагом, будто бы на мягких рессорах, как всегда не оборачиваясь. А я ошалело уставилась ему вслед, пойманная в ловушку простого вопроса: «Как он, черт возьми, это делает? Кажется, будто бы ему всё нипочём... но не может быть, паренёк настолько наивен; он слишком умен, чтобы не замечать несовершенства окружающего мира. Создаётся полное впечатление, будто он нарочно выбирает их не замечать... Фантастика! Я тоже хочу однажды так научиться... Как там писали классики? „Ах, обмануть меня не сложно, я сам обманываться рад!“ Наверное, это что-то из этой оперы. Удивительный человек!» Он был интересным мальчишкой, этот Данька. Перевелся к нам в начале десятого класса и сразу привлек мое внимание, как существо, пришедшее из другого мира, хоть и сейчас я понимаю, что, наверное, так показалось тогда только мне. Среднего роста, тощий парнишка в застиранных джинсах и мятой фланелевой рубашке, с кривоватой улыбкой Чеширского Кота и разбитыми в кровь костяшками, похожий на взъерошенное огородное пугало. От него пахло дезодорантом «Teen Spirit», бензином, скейт-парком и озорными солнечными зайчатами. — Хочешь я тебя нарисую? Ухмыляется: — Ну, рискни, такую важную птицу, как я, на моей памяти ещё никто, кажется, не рисовал. Только в ментуру не относи. Зачем им там мой фоторобот? — подмигивает. Тетрадка в клетку, простой набросок без подмалевка зелёной шариковой ручкой, которая в моем арсенале оказалась единственной пишущей. Я подошла к делу со всей серьезностью! Рваные ворсистые штрихи уловили, кажется, самую суть. «Фоторобот» вышел что надо. Веснушки как следы кошачьих лап; горделивая, античная изысканность; выразительный горбоносый профиль вперемешку с рассеянностью и развязностью, присущей, кажется, всем мальчишкам-тинейджерам. — Да не дёргайся ты, дурень! — У меня чешется нос! — Ну так значит терпи! — притворно-строгим голосом прикрикнула я, стукая горе-натурщика линейкой по голове. Так началась наша дружба, продлившаяся ровно до того рокового звонка посреди ночи. Ну, а пока я просто развернулась на пятках и двинулась в сторону дома. Мои движения резкие, точные и стремительные, чтобы скрыть природную робость и сдержанность. Хотя сама по себе я тонкокостная и несуразная, похожая на мальчишку, особенно после того, как коротко постриглась и стала ещё больше напоминать ершистую кикимору. Это началось еще в пятом классе: мой одноклассник Гога по прозвищу «Пиро» попытался поджечь мои косички, посчитав это, видимо, гениальной шуткой. Впрочем, смеяться слишком долго ему не пришлось — резкий удар кулаком под дых и коленом в нос — этому нехитрому приёму старший брат научил меня, кажется, ещё до яслей. Мда… сколько себя помню, никогда не умела вовремя перестать тявкать, оттого, наверное, все беды. А что касается многострадальных косичек — их я впоследствии с гордостью принесла родителям как боевой трофей. Зрелище пары безжалостно обкорнанных кос, похожих на двух дохлых змей, довело до истерики мою мать, классного руководителя, балетмейстера и бабу Тому, но я лишь хохотала во всю глотку, слушая, как старики распинают меня на все лады. Итог: меня — к директору и на учет в детскую комнату милиции, Пиро — насмех до конца его дней. С тех пор так как-то и повелось, что мои каштановые волосы вьются и топорщатся во все стороны, словно меня много часов подряд били током. Сейчас я обычно обитаю на периферии класса и отстраненно слежу за всеми из своего охотничьего скрадка: чудная и неуклюжая, со злыми шуточками, оскалом от уха до уха, а взгляд всегда хищный, угрюмый. Глаза мои — как пара капель жгучей, аптечной зеленки, а сама я больше смахиваю на ехидного лягушонка: острые локти, коленки, лопатки, на щеке свежий синяк, похожий на тень от воронова крыла, плохо скрытый под толстым слоем тонального крема. Ноги — как пара сломанных спичек, чуть кривоватые, затянуты в черный капрон. Куда ни глянь, везде один сплошной острый, резкий, неприветливый угол, безапелляционно объявляющий всем, кто норовит сунуться: «Не влезай, убьёт!» «Наверное, если долго и усердно притворяться сильной и храброй, то мир вокруг не заметит твой блеф...» А внутри меня всё клокотало. Ботинки доверху полны рыхлым снегом, морозный ветер своими хлесткими пощечинами норовит сбить меня с ног. Гололёд лишает чувства опоры. Пока мы болтали с Даней, я даже не заметила, как сильно продрогла. Городские джунгли такие отчужденные, инфернальные и необъятные. Казалось, ещё чуть-чуть — и мегаполис перемелет мое жалкое тельце своими огромными жвалами, даже не подавившись... Его громада меня пугала, гипнотизировала. Со всех сторон — автомобильные гудки, снегоуборочные машины, эвакуаторы, сигнализации, и даже высоченные сугробы не могли заглушить шума бурлящей урбанистической катастрофы. Я никак не могла подстроиться под сбивчивый ритм Екб, этого враждебного муравейника, и стоило мне остаться одной, как мгла обхватывала меня своими раскалёнными железными щипцами со всех сторон. Мне было мучительно страшно от осознания, какая же я жалкая песчинка в этом огромном капиталистическом механизме. Кроваво-красная река из фар и огоньков медленно ползла вверх по магистрали — главной артерии города. Люди спешили разъехаться по домам. А вот я не спешила. Потому что даже тут лучше, чем дома. Никто не кричит, не упрекает, не швыряется вещами. С этого, кстати, и начался тот особенный вечер. На часах три ночи, и, видимо, с меня хватит. — Александра, сейчас же вернись! Куда это ты намылилась так поздно, а? Я тебя среди ночи по моргам искать не пойду, помяни мое слово. Сейчас же вер... Со всей силы захлопываю тяжёлую металлическую дверь, оставив все страхи и сожаления позади. «Всё... я услышала дос-та-то-чно!» — подумала я. — «Bitch, I'm done!» На телефоне 3%, я трясущимися, как в лихорадке, руками выстукиваю ему сообщение на своей старенькой раскладушке без кириллических букв: «Privet. Smogesh za mnoy shas zayti?» Машинально барабаню дрожащими, обгрызанными до крови пальцами заветные 11 цифр. Холодный свет экрана телефона освещает моё заплаканное, помятое лицо. От моих рук воняет хлоркой и канифолью, на подушечках пальцев каменные корки мозолей от струн, я поморщилась — отвратительная, ядерная смесь! «Идиотка, никто в здравом уме не ответит тебе в такой час!» Гудки... гудки... гудки... «На что, черт возьми, ты надеялась?!» Экран гаснет, и тьма подъезда падает мне на плечи, как брезент со стропил. Датчики движения не работают на нашем этаже, и я сворачиваюсь клубочком в углу за заваренным мусоропроводом, глядя в крошечное запотевшее окошко на уровне пола: мир пожирает своими склизкими щупальцами чернильная мгла, разбавленная только нимбами полуночных фонарей. Когда я перестаю всхлипывать, тяжело поднимаясь с ледяного каменного пола, чтобы нащупать ступени. Мои шаги отдаются гулким эхом по межэтажью, нарушая наверняка чей-то безмятежный сон. На цокольном этаже зажигается пыльная лампочка и брезжит неровным тусклым светом. Чирикает дверь подъезда, и я выхожу на мороз. Глоток свежего, почти ментолового воздуха придал мне сил. На кипельно-белой скатерти ещё нет следов, и мне сегодня предстоит стать первопроходцем. Эта мысль почему-то смешит. Вся грязь и весь срам этого мира укрылись под мягко поблескивающей алмазной крошкой. В небе бледнеет луна — серебристое веретено. Деревья-скелеты трещат костями. Я брела в неизвестность на ватных ногах, а вокруг меня кружила русская зимушка в своем последнем замогильном вальсе. «Нету смысла пенять на судьбу, она останется такой, как есть. Шура — полно браниться, холод — твоя микстура! Пожалуй, пойду куда глаза глядят, пока ноги не откажут, а там и утро наступит, отогреюсь в каком-нибудь моле. Главное — не напороться на патруль...» Вдалеке, сквозь пургу, проступает знакомый силуэт, но я отмахиваюсь от него как от нелепого наваждения. Я всегда считала себя слишком взрослой, чтобы надеяться на чудеса, но паранойя не даёт окончательно отмести мою глупую догадку: «Такого просто не может быть, человек не способен преодолеть такое расстояние за столь короткий срок! Ну, а что если...» Он явился сквозь пургу, как призрак, возникший из метели по моему зову. Таким он и был для меня — расплывчатым миражом, светлячком, возникающим в моменты самого беспроглядного мрака. Домчался до сюда с самой улицы Сталеваров и даже не запыхался! Вдруг вспомнился термин, который мы давеча проходили на географии: фата-моргана — так это назвала бы Ёлка. А силуэт становился всё ближе и чётче. Звучит до боли знакомый зычный и чуть картавящий голос: — Шура-дура, горе ты луковое, ну привет! — только один человек на всем белом свете мог произнести это так ласково, так тепло, и он нахлобучил мне на голову свою фирменную фуражку. — Давай, выкладывай, что у тебя там стряслось? — вокруг его эльфийских, янтарных глаз собрались дружелюбные мимические морщинки. — Это... это уже не важно, — отчеканила я, гордо вздёргивая подбородок. — Давай просто брать от этого дня всё, что мы только сможем! Я произношу это таким пафосным тоном, что мы оба не в силах удержаться от смеха. — Ну и куда же тогда пойдем, моя маленькая бандитка? — Есть у меня одна мысля, — сказала я заговорщическим тоном, барабаня пальцами по виску. Снег перестал, и мы шли по безлюдным и тихим дворам, словно два привидения. Наверное, тогда мы и впрямь были призраками, два беглеца, дерзко вырвавшиеся из мира материи в свой собственный дивный мирок, поместившийся бы, кажется, внутри снежного шара. — Иди сюда, я тебе кое-что покажу, — шепнула я ему на ухо, подманив к дереву. Он подошёл, и я со всей силы вдарила ногой по стволу. На наши шальные головы обрушилось снежное конфетти, и мы разразились таким безудержным хохотом, что в нескольких окнах зажёгся свет. — Эй, вы что это там устроили?! А, школота? — Тихо ты! — Тсссссс! — я прикладываю палец к губам. Но чем больше мы старались сдерживаться, тем громогласнее и неистовее нас разбирал смех. Вязкая тьма окружающей ночи чудным образом переставала быть такой враждебной. — Управы на вас нет, шпана беспризорная! — Бежим! — Дура! И мы мчались сломя голову по безлюдным дворам от страшного, серьезного мира зануд и их проблем, а в кармане Даниного рюкзака позвякивали два баллончика с краской. Мчались мы от ночных патрулей, от причитающих мамаш-наседок, которых возмутил наш внезапный дебош, от всего того неприглядного ужаса, который сулила нам взрослая жизнь. Топ-топ-топ... — Стой! — сказала я, резко замерев у глухой стены гаража, испещренной наслоениями старой рекламы и чужих тегов. Он все понял без слов. — Весь мир в твоем распоряжении, моя госпожа! — он с комическим поклоном вручил мне баллончик. Сначала я обвела его, а потом он обвёл меня. На обшарпанной стене запечатлелись два огненных человечка. Краска шипела, вырываясь из баллона алой, плакучей змеёй. Затем я вывела на шершавом бетоне угловатый, яростный знак: буква «А» в круге. Это был не просто символ анархии. Это был наш с ним совместный выдох — слепок нашего бунта против всего: против криков дома, против унылых лиц в школе, против этого спящего, циничного, равнодушного города. — Получается коряво, — усмехнулась я, отступая на шаг. — Зато честно, — он стоял рядом, слегка соприкасаясь со мной плечами. — Как и всё, что мы делаем. Мы стояли и смотрели на наше творение. Два силуэта под знаком анархии. Вокруг кружился белый снег, похожий на перышки после яростной драки подушками. Нас навсегда законсервировало в этом волшебном моменте: резко пахнущем краской, морозом и нашим общим дыханием. Казалось, этот рисунок переживет и нас, и эту ночь, и все последующие бесчеловечно долгие зимы. — Смотри, как я могу! — крикнул Даня и, согнув колени, понёсся по торно-атласному льду. Я пару секунд провела в нерешительности, а потом, взяв разбег, проскользнула вслед за ним в ночь. Гололёд больше меня не пугал, я скользила по улице с умопомрачительной, реактивной скоростью, и это движение напоминало полет! Мимо проскакивали шашлычные, гастрономы, киоски, станции метро и ларьки. В какой-то момент я поняла, что не знаю, как тормозить, и со всего размаха врезалась прямо в своего визави. На землю покатилось ахающее, охающее и безбожно матерящееся переплетение рук и ног. Шарясь по темным переулочкам, мы заметили краем глаза торчка, ползающего на четвереньках в поисках клада. Парнишка казался еще совсем-совсем молодым. Я поморщилась, кожа на переносице, как обычно, сложилась гармошкой. В тот миг я явственно ощутила смесь отвращения и жалости: — Так и детей не захочешь рожать — вырастет ребёнок, а какая-нибудь тварь даст ему чем-то ширнуться в подъезде. И всё — пропал человек! В ответ на моё замечание Даня лишь промолчал, но я тогда не придала этому нюансу особого значения. — Вот мы и на месте, — торжественным тоном воскликнула я. — Та-дам! — и указала руками на ржавую пожарную лестницу. Здание было ветхим, дореволюционной постройки, с облупленной штукатуркой, сквозь которую проступал червленый кирпич. Оно стояло будто затерянное морское сокровище среди фрактальных лабиринтов хрущёвок и брежневок, Control C + Control V. Этот же раритет выделялся своим потрёпанным, самобытным величием — высоченными потолками, лепниной над окнами и небольшой часовой башенкой с навсегда остановившимся циферблатом. На стенах — прожилки прошлогодней, покрытой сосульками, виноградной лозы. Я давненько засматривалась на это козырное местечко, но не могла допрыгнуть до зацепа, когда приходила одна. Даня озадаченно чешет в затылке. — Ну ладно... эээм... сеньорита, вас подсадить? Таращу глаза. — Ч-что такое? Я сказал что-то не так? — Если честно... ты просто первый, кто согласился. — Хах, ну не зря же я тащил свою задницу в этакую мухосрань! — Да, я просто не ожидала. — Да давай, лезь уже! С подсадки я ловко подтянула ноги и повисла вверх тормашками, как обезьянка, лукаво подмигнула Дане, показала язык и, перекувырнувшись в воздухе, перехватилась руками. Я думаю, любое моё глупое трюкачество обретает смысл в его глазах, если он влюблен, и теряет его так же быстро, если это больше не так. Подъем оказался гораздо дольше, чем можно было предположить. Ледяная, насквозь проржавевшая арматура впивалась в ладони и отлипала с мерзким скрежетом, сдирая кожу с раскрасневшихся от стужи рук. Каждая перекладина давалась с огромным трудом, где-то ступеней вообще не хватало, или они были обмотаны колючей проволокой. Лестница казалась тонкой тетивой, соединяющей бездну и прекрасные Эдемские сады. А мы, как пара шелкопрядов, упрямо и несогбенно карабкались вверх. На высоте ветер усиливался, он разговаривал с нами, причитал почти человеческим голосом, заунывно нашептывая свои шепелявые предостережения. Лестница раскачивалась из стороны в сторону, издавая жуткий лязг, словно пытаясь сбросить нас со своего непокорного хребта. Вершина казалась бесконечно далёкой, и тут... И тут я по своей глупости глянула вниз. Мои ноги болтаются в воздухе как у вздёрнутого партизана, а земля то приближается, то удаляется в психоделическом ритме. Единственное, что меня спасло от падения, — это то, что на каждую драбину я сначала упиралась локтями. Вдруг мне подумалось, что если... Если я каким-то чудом переживу эту ночь, если спущусь с этой крыши не умерев, то я больше ни одной секунды не потрачу на грусть и тоску, я буду выжимать максимум из каждого грёбаного мгновения до самого своего последнего вздоха. Из моего рта вырывается барашек пара, и мы, стиснув зубы, нахмурив брови, продолжаем стремиться в вышину. Мы достигаем промежуточной высоты. Можно подняться ещё на часовую башню по боковой лестнице, но сейчас у чумазых бесов пит-стоп. Нашим глазам открывается невиданное зрелище: небо над Свердловской областью расколол надвое исполинский, пламенеющий столб. Он бил по глазам сияющим, колоссальным, неоново-огненным жерлом, словно чья-то всемогущая рука распорола для нас двоих саму ткань бытия. На бледно-лиловом небе проступала вырвиглазно-оранжевая, как жало паяльника, полоса. То был яркий, необъяснимо прекрасный бенгальский огонёк. Ох уж эти бенгальские огоньки. Они так ярко, яростно вспыхивают. И прогорают так быстро... Открывшийся вид одновременно восхищал и казался очевидным и естественным продолжением этой ночи, полной чудес. Пару минут мы молча любовались этим природным явлением, и в повисшей тишине не было ни капли неловкости, как и в нелепых побегушках по городу полчаса тому назад. Даня падает, раскинув руки морской звездой, в сугроб подле меня. — Мы это сделали! — я в экстазе трясу его за плечо. — Сделали, слышишь?! Пару минут мы просто глазеем на город, на звёзды, на небо, ощущая сладкий вкус победы во рту. Даня достает из рюкзака старую JBL-ку и пару бутылочек Mountain Dew. Музыка наполняет пустынную ночь жизнью и смыслом. Из динамиков доносятся крикливые, хаотичные фуги. Мы начинаем плясать как умалишенные под песни Леди Гаги, Queen, а затем в ход идут старые добрые Noize MC, Монеточка и «Дайте танк (!)». Мы исступлённо горлопанили на луну, а снизу нам вторили бродячие псы. В этот миг я ощущала такую умопомрачительную, необъятную свободу, словно не было жизни до и не будет после этого глупого танца на крыше! Я выла на луну, кричала случайные знакомые строчки, не попадая ни в одну чёртову ноту. Казалось, на нас обоих внезапно напал какой-то странный алкогольный делирий. Наши тела дёргались невпопад, и каждое конвульсивное движение низвергало праздник на наши шальные головы. «Бесимся, бесимся, бесимся под новым месяцем, месяцем, месяцем!» Не знаю, как и почему, но каждая песня в случайном плейлисте идеально резонировала с нашим настроением и ощущением мира вокруг, будто бы точно выверенный камертон. И каждая из них в конечном итоге оказалась самосбывающимся пророчеством... Даже сам воздух словно раскалился и вибрировал от невозможного, необузданного счастья, такого дикого и неудержимого, что в этот миг мы, наверное, больше походили на улюлюкающее племя ирокезов, чем на пару беспризорных подростков. Мне не нужно было притворяться нормальной, когда я была рядом с ним, стараться быть сдержанной и воспитанной, и энергия, столько лет заточённая глубоко внутри, в темнице моих страхов и комплексов, фонтанировала и расплёскивалась во все стороны яркими искрами счастья! Голова кружилась от того, что сейчас мы ходили по грани, мы были словно обезумевшие черти, которые устроили шабаш прямо в райской цитадели, оскверняя и украшая тем самым эту святую святых. Наконец, умотавшись от нашего шаманского камлания, мы, свесив ноги, уселись на краю пологого склона металлической крыши, ожидая, когда перестанет кружиться голова, и глазея на кислотно-рыжее сияние, похожее на размашистые крылья психеи. Я, задыхаясь, проговорила сквозь смех: — Классуха просила не привлекать внимание санитаров. — По-моему, мы провалили задание с треском... — охрипшим от воплей голосом просипел он в ответ. — Она, кстати, как раз писала моим предкам вчера. — Чего говорит? — Понятия не имею, но мамаша опять визг подняла... — Мдааа, да-да... знакомо. Прости, что заставила тебя тащиться сюда ради меня. — Да нет, ерунда. На самом деле я же сам решил прийти и сейчас ни о чём не жалею, это на самом деле клёво, давно так не веселился! Мы с минуту помолчали, и он продолжил: — Я сейчас подумал насчёт подросткового максимализма и того, настолько ли это плохо. Я думаю, что в какой-то степени каждый подросток хочет изменить мир, сделать его лучше, на его взгляд. Но в более старшем возрасте всё меняется, человек осознает, что он далеко не индивидуален и что мир в сотни раз труднее. Но а что, если эти подростковые амбиции сохранить и потратить всю жизнь на то, чтобы реализовать их? Думаю, если человек сможет сохранить подростковый блеск в глазах и не прогнуться под этот мир, то он всего добьётся, дай ему только время! Но могу ошибаться, ведь я сам только глупый подросток. — Я думаю, тут проблема в системности подхода. Этот мир ведь и вправду намного труднее, чем нам кажется: одно дело — мечтать, а другое — воплощать свои идеи в жизнь. — Да, наверное, ты права. — Кстати, по поводу классухи. К ней у меня тоже много вопросов. Она уже несколько раз на этой неделе на меня наезжала. — Она сердится потому, что у тебя есть то, о чём она мечтает, но уже никогда не сможет заполучить. — в его улыбке — плохо скрываемое, снисходительное баловство. — Я же вроде даже на этой неделе не устроила ни одного теракта! — проскулила я в возмущении. — Да я не про это. Ты молодая, умная и наглая, поэтому ты её бесишь. Умные все непокорные. — Я не считаю, что покорность и глупость — это одно и то же. Вот ты вспомни Толю из нашего класса. Он по жизни выигрывает благодаря тому, что не высказывается, где не надо. Качать права-то все горазды. А послушать, понять и научиться могут немногие... В итоге его все обожают, а мы с тобой — отщепенцы. — Покорность вызвана неуверенностью в себе и нежеланием самому определять свою судьбу, — упрямо возразил он. — Тут два варианта: либо ты так воспитан, либо ты просто тупой. — Иногда это трусость, а иногда — тактика. Государству не нужны люди, которые сами определяют свою судьбу. Девианты — ходячая проблема для общества. — Да, ни одной системе не нужны девианты. — Это механизм, выработанный эволюцией. Исключать непохожих. — Исключать исключительных. — Ну зато, когда ты рискуешь, ты можешь добиться большего результата... Посягнуть на нечто большее... Встать над толпой. — Пожалуй, так. Только для этого нужно быть смелым... — Каждый гений в своё время был непонят и осмеян, — произношу я карикатурно менторским тоном. — А ты сможешь добиться успеха? — он шутливо тыкает меня в бок. — Либо всё, либо ничего. Выпьем за это, душенька, звучит как очешуительный тост! — Я тоже так думаю. Мне посередине быть трудно. — Либо умру в канаве, либо стану миллионершей? Хотя, если без шуток, то как по мне, всё, что крайность, — уже сразу поверхность и тлен. Хотя утверждать так про всё на свете — это же тоже крайность, верно? Вот такой смешной парадокс! — Думаю, замерзну насмерть на скамейке, — странно серьезным тоном пробормотал он, а затем прибавил, расцветя моей любимой улыбкой: — Или буду жить счастливо и радовать всех вокруг. — Надеюсь. Было бы здорово. — Я — зверёк. Я создан, чтобы вызывать эмоции у людей. — в этой его фразе скрывалась какая-то проглоченная горечь, и мы немного молчим, чтобы дать ей развеяться, словно то был прах на ветру. Всегда прислушивайтесь к тому, что такие люди говорят о себе. Чаще всего это правда... — Слушай, а давай станем бродячими музыкантами? Закончим школу и рванем куда подальше из этого тухлого города. Построим фазенду, рванем за границу и будем греть косточки под южным солнцем далеко-далеко от всей этой слякоти и дерьма! Начнём новую жизнь, только ты и я. — Когда ты подросток, так легко показать всему миру средний палец, — снисходительно усмехаюсь я в ответ. — Надеюсь, с годами мы не прогнёмся под этот «изменчивый мир». — Лучше сдохнуть, чем превратиться в офисный планктон. Надеюсь, не буду пахать за 40 тысяч. Я бы предпочел умереть ранней смертью, чем состариться и жить, как мой отец… — Балда! — Я стукнула его по плечу. — Жизнь, она как коробка конфет. Твоя скоропостижная кончина не решит всех проблем, от этого никому не станет легче. Знаешь, умереть молодым, войти в клуб 27 — это как съесть первые две, а остальные просто выбросить в мусорку. И срать я хотела на то, что ты не ешь эти мерзкие с марципаном! Всё равно это бессмысленное расточительство! Он смеётся лающим смехом. — Это не я сама придумала, это вроде бы из «Форреста Гампа», — скромно улыбаюсь я, и мы снова прикладываемся к термоядерно-зеленым бутылкам. — Знаешь, я всегда хотел найти человека, с которым можно будет «летать», — он сделал акцент на последнем слове, — который не будет париться из-за всякой херни и просто будет радоваться жизни. Понимаешь, без какого-либо особого повода, просто парить над землёй, не замечая мирской суеты. — он задумчиво смотрел в никуда. — «Вы, кто завистлив и бездарен, Кто подло-льстив и мелко-зол. Да, гений мудр и светозарен, Среди бескрылых — он орёл!» — торжественно продекламировала я, стуча кулаком себе в грудь. — Ты гений, Игорь Северянин, дышать только не забывай! — он уважительно кивает в ответ, и я снова плюхаюсь рядом под жидкие аплодисменты. — А я всегда мечтала найти такого человека, с которым не нужна будет «маска». Не будет нужды улыбаться, когда тебе грустно, не придется строить из себя того, кем не являешься. С ним, наверное, жизнь тоже проста, как полёт. Он всё понимает, даже без слов... это здорово, правда. Есть такие люди, с которыми не нужна «социальная батарейка», с ними легко и просто, даже когда ты сам на нуле. И снова повисает уютное молчание, только музыка льется из динамиков, сливаясь с песней ветра и стремительно утекая по водосточным трубам в город. «Какое же всё-таки счастье — быть такой глупой и смешной! А с ним это всё так легко, как дышать...» Мои бока и щёки болят, кажется, я никогда в жизни ещё не смеялась так долго. Вдруг я набрала в лёгкие побольше воздуха и изо всех сил злобно гаркнула в черноту: «Мы сказочно богаты!» Он тихо рассмеялся. — Аминь. — и мы снова выпили. — Зачем тебе эта дурацкая штука? — я указала пальцем на его электронную сигарету, розовую соску с шипящим соплом. Он озадаченно глядит на неё, словно впервые заметил свою зависимость от никотина. — Ты не можешь быть полностью свободен, пока зависишь от этой дряни. И вообще, ты же знаешь, что означает курение по Фрейду? — Хмм, да, наверное, ты права. — он вдруг взял и, не секунды не раздумывая, отправил пластиковую пыхалку в бездну ночи. Она пролетела по изящной дуге и раскрошилась там, где-то внизу. Мы засмеялись. — Кто я такой, чтобы спорить со старинной Зигмундом! — а потом он смотрит мне прямо в глаза и говорит с неожиданной серьезностью: — Я готов меняться р-ради тебя. Я правда стану лучше. Клянусь… — Даня, я тебе верю. Вдруг он стягивает с ног свои конверсы и отправляет их вслед за ашкой. Я молча наблюдаю за его спонтанным порывом, и в моей голове даже не возник вопрос: зачем он это сделал? Это была наша клятва, наш собственный обряд инициации, и всё это было понятно без слов. А затем я беру и сбрасываю ненавистные калоши, которые на три размера мне велики и которые до меня успели поносить два моих старших брата. Действие было до того иррациональным, до того гениальным, и я даже подумать не могла, как сильно это меня поразит. Я смотрю, как они закручиваются в падении, превращаясь в едва заметную, жалкую, черную точку внизу, подняв при падении облачко позёмки. И в этот момент принимаю в себе окончательное и полное очищение, уже чувствую, как за спиной расправляются крылья. Мы смотрим друг на друга с восхищением и любопытством, звонко и юно смеемся вместе, над всем этим миром. — Хах, Данька, я говорила тебе, что ты — чокнутый, а? — От чокнутой слышу! — Спасибо за комплимент! — пискнула я голосом классной и картинно похлопала ресничками, обмахивая себя воображаемым веером. — Крыша едет не спеша, тихо шифером шурша! Мы немного помолчали, давая немного улечься своей внезапной экзальтации. — Зато теперь больше проживёшь, — сказала я, пытаясь его подбодрить. — А что если я не хочу? — Болван, — упрекнула я и мягко стукнула его по плечу. — Глупые шуточки у тебя, смотри не сглазь! Он открыл было рот, чтобы сострить в ответ, но вдруг поскользнулся, шлёпнулся на спину и поехал вниз по пологому склону. Моя реакция была моментальна: из груди вырвался сдавленный крик. Я со всей силы вцепилась в его куртку и почувствовала, как под пальцами рвется нейлон, высвобождая гусиный пух. Моё сердце сделало бешеный кульбит, и я застыла в этой неестественной позе, не замечая, что опасность уже позади. На землю с оглушительным грохотом полетели исполинские шмотки снега и льда, которые Даня сбил, пока летел. Я из последних сил сжимала его предплечье ещё несколько минут, боясь отпустить. — Шура, всё уже хорошо, но если ты меня не опустишь, в руку скоро перестанет поступать кровь и её придется ампутировать. Я резко пробудилась от оцепенения: — Ах, да, точно-точно, прости... просто я... — Испугалась, да, я тоже чуть не обделался. Но всё уже кончилось. Пойдём-ка, лучше найдем, где мы сможем переждать эту ночь. И я мрачно киваю в ответ. Мы пошли по скрипучей ребристой крыше из оцинкованной стали: Даня впереди, я в арьергарде, уставившись на черный прямоугольник спины. Мы шли босиком по хрустящему одеялу из плюша, не замечая, как мороз кусает нас за пятки. Ещё немного, и мы набредаем на люк, свешиваем вниз головы, смутно понимая, что лететь нам, если что, придется недалеко. Даня десантируется первым, приземлившись с мягким стуком на покрытый битыми стеклянными черенками ДСП-шный пол. — Живой? — спросила я охрипшим, как у заядлой курильщицы, голосом. — Нет, блин, умер, — сварливо просипел Даня из темноты. — Прыгай, давай! Здесь невысоко, я ловлю. И я приземлилась следом прямо в его крепкие, теплые руки, безбожно красивые, холеные, до смешного непохожие на мои: ногти длинные, как у девушки, а кожа лоснящаяся, приятная на ощупь, цвета парного молока. Мы оба пригибались, чтобы не стукнуться затылком о потолочные балки, и аккуратно обходили окоченевшие тушки дохлых голубей. Время от времени фонарики на телефонах выхватывали интересные предметы: сломанный граммофон, самовар с узорчатыми ручками, стопки писем и документов, старая детская коляска 50-х годов, треснутый керосиновый фонарь. В воздухе пахло пылью, нафталином и страшилками, которые про такие чердаки обычно шепотом рассказывает друг другу ребятня, забравшись под колючее, клетчатое шерстяное одеяло. Через круглое витражное окошко пробивался голубоватый свет с улицы и немного снежка. Мы, примостившись на старый диван с пружинами, торчащими в нескольких местах, начали понемногу готовиться ко сну. Расстелили наши куртки и улеглись друг к дружке лицом. Только сейчас до меня начало доходить, как сильно слипаются глаза, и сон быстро начал обнимать меня своими бархатистыми кошачьими лапами. Тут Даня сделал что-то такое неожиданное, но при этом такое инстинктивно понятное, что полностью уничтожило моё предположение о том, что сегодняшний день уже просто не может быть лучше. Он потянулся ко мне и робко меня поцеловал прямо в обветренные, распухшие от слез губы. Я отчётливо запомнила этот миг в самых мельчайших подробностях, ведь он навсегда впечатался в мою память как самый-самый счастливый в жизни. Я ответила ему с готовностью, благодарно. Искренне и по-детски просто, как будто я сама была Даней, а вовсе не закомплексованной десятиклассницей Шурой, которая прячет свои чувства за язвительными колкостями и капюшоном. Я слышу его прерывистое дыхание и подсознательно удивляюсь тому факту, что такого человека, как Даня, вообще можно выбить из колеи. Никто прежде не прикасался ко мне так — аккуратно и бережно. Не чтобы ударить, оттолкнуть, придушить. Не с грубым домогательством или жестокой насмешкой. А будто я и вправду была чем-то драгоценным. Нежной и хрупкой. Нежность? Это точно не про меня. Хрупкой? Ха! После всего, что было, я, наверное, давным-давно уже превратилась в гранит. А разве можно сломать камень? Вот умора-то! Правда? ...Но почему же тогда мне так отчаянно захотелось хотя бы на этот миг поддаться, поверить в странную его эту игру? Это было чудовищно, слишком опасно. К такому привыкаешь с первого раза и уже не можешь больше без этого жить... Я рьяно льнула к нему в ответ. От мест, где соприкасались наши тела, во все стороны разбегались мириады электрических кузнечиков. Мальчишеская грудь трепетала под моими забрызганными краской пальцами, словно подбитая птичка. Где-то там, в глубине, глухо сокращается орган аорты, придавая моей жизни смысл. Я легонько укусила его за шею. Он исступленно простонал и притянул меня ещё ближе, пока я пересчитывала пальцами бугорки позвонков под его свитером, вызывая тем самым новые волны мурашек. Мы оба долго, смакуя момент, погибали от кислородной депривации и на смертном одре не жалели решительно ни о чем. Два человека с начисто содранной кожей, без прошлого, без будущего и без границ. Капкан установлен. Схлопнется вот-вот... Пока он спал, я рассматривала его черты, стараясь в точности запомнить своё отражение в мужском эквиваленте, а в голове проносился ворох мыслей: «Ээээх... Шура-дура, куда же это ты полезла? Зачем ты ввела в заблуждение такого чудесного, чистого человека? Зачем пустила его в свою уродливую, покалеченную жизнь? Не трожь нормальных людей со своими проблемами. Он создан, чтобы летать, а ты его просто погубишь. Лучше прервать всё это этим же утром, чтобы он не успел к тебе привязаться и разочароваться в тебе. Да, пожалуй, это будет честнее всего. Ты не создана для таких красивых историй со счастливым концом. Скоро он догадается, кто ты на самом деле, и вам обоим будет только больнее... А может, сказка сама развеется поутру, лишь слегка потревожив тебя во сне своими крыльями? Что, если Даня — всего лишь плод моего воспаленного воображения? Почему бы не насладиться сладкой грезой, пока она сама не упорхнет обратно в свой Neverland, и плевать, что расплата за слабость будет непереносимой? Но это всё утром, а пока...» Пока я обнимаю спящего, прижимаю к себе последние слабо тлеющие угольки, наслаждаясь их теплом. Какими глупыми казались мне все тревожные мысли, когда я была рядом с ним... Когда я проснулась, то первым делом почувствовала уже привычную ломоту в теле и щемящее чувство одиночества, как и в любой другой день. Расстроилась, ведь мать опять выключила мой будильник, и в школу я побегу не позавтракав и впопыхах. Я как обычно насупилась, ведь меня ждал очередной утомительный день, полный скандалов, упрёков, непонимания, и вдруг... вдруг я услышала за спиной дыхание: тихое, спокойное и размеренное, как шум прибоя. Ничего не поняла. Открыла один глаз, чтобы оценить обстановку, и всё стало ещё более непонятно. Воспоминания вчерашнего дня вползали в мою переполненную впечатлениями голову туго и неохотно. Моё недоумение усилилось, когда я ощутила под своей головой мужскую ладонь. Я вскрикнула и вскочила так резко, что машинально врезала Дане по носу, и тут же пришло осознание, словно кто-то стукнул в гонг прямо над моим ухом: «Он никуда не исчез! Он был рядом, обнимал и грел меня всю эту ночь напролёт! Чем я всегда в нем восхищалась, так это тем, что действия всегда говорили громче слов». — И тебе доброго утречка, солнце! — просипел он, потирая ушибленное место. — Ой, прости, прости, пожалуйста! — Да ерунда, — улыбается. — Выспалась? — Д-да... конечно... я... я хотела с тобой поговорить. Он вопросительно поднял бровь. — Поговорить насчёт... вчерашнего. Просто... просто мне кажется, всё это было ужасной ошибкой. — Что? — Я, кажется, была не в себе... ты ни в чем не виноват. Я... я просто... слишком сильно боюсь. Боюсь быть прирученной, — каждое слово застревало тугим комом в горле, я выталкивала из себя признания с огромным трудом, понимая, что обязана прервать это сейчас же и что потом будет куда тяжелее. — Слишком сильно боюсь тебя приручать... мне нельзя доверять такие хрупкие вещи. Ты же знаешь, я всё испорчу. Как всегда, на последней фразе из глаз моих предательски брызнули слёзы. — Даня, мне страшно. Я не тот человек, которого ты ищешь. Не тот человек, который способен «летать». Это... это всё не для меня, — я заламывала руки, тщетно пытаясь вербализировать это ужасное ощущение, что это прекрасное утро я краду у того, кто по-настоящему его достоин. — Это для таких девчонок, как Оля или Надя. Их вырастили принцессами, они умеют жить в сказке, а со мной, ты же знаешь, кашу не сваришь… — Оля? Ты сама прекрасно знаешь, что они обе беспросветно глупы, как эта глупая луна на этом глупом небосводе. Я досадливо поморщилась. Мне нравилась Оля, в начальной школе мы даже сидели с ней за одной партой и называть её глупой мне казалось настоящим кощунством. Не выношу, когда девушек оскорбляют за глаза, даже в формате анекдота или, как сейчас, литературной отсылки. Не самое достойное применение для своей эрудиции. К тому же, я не видела между собой и Олей существенной разницы, за исключением того, что они, скорее всего, в разы лучше меня. Быть может не пройдет и года, как ты и обо мне отзовешься с таким же пренебрежением.Но тогда я не придала этой вскользь брошенной реплике большого значения, а зря. — Нет! Ты не понимаешь. Что, если моё настоящее лицо — оно вот такое?! — я указала на красные глаза и размазанную по лицу тушь. — Что, если я просто не создана для того, чтобы быть счастливой? Вот и всё... в этом всё дело. Я думаю, со мной ты не полетаешь, прости... Даже небольшое тепло порой обжигает продрогшего путника, особенно на контрасте. Я тогда свято верила в то, что уже не настолько наивна, чтобы так легко доверять чудесам... — Тихо-тихо-тихо... Шурочка-дурочка, ну ты чего? Ну, господи, Шура, да успокойся! — он уже с трудом сдерживает смех. — Я ведь тебя всякую видел, как и ты меня. Я за то тебя и люблю, что с тобой можно и посмеяться, и повыть на Луну, когда всё заколебет... В момент, когда он произнес слово «люблю», из моей груди вырвался сдавленный всхлип. Словно своим наивным признанием он вскрыл в моей душе огромный гнойный карбункул. Весь мой организм отчаянно отвергал даже крохотный шанс того, что меня по-настоящему можно любить. — Н-но... но… — Никаких «но». Успокойся, лисичка. Я люблю тебя всю. Такую, как есть. Со всеми твоими диковинками, слышишь? — он прижался лбом к моему лбу, и я уже не пыталась сдерживать рыдания. — Правда, обожаю с самого первого сентября. С того дня на линейке, когда ты подкинула петарду тем пацанам, что ссали на школьный забор. Помнишь? Я тогда чуть не умер со смеху! Это заметно ускорило процесс, а я даже и не понял, куда ты смылась тогда. — З-за гаражами есть щель... — я нервно икаю. — В общем, это я всё к чему. Для меня ты самая красивая, самая умная, самая классная девчонка на свете! Правда... Мне всё ещё казалось, что здесь я оказалась случайно, по ошибке, и меня вот-вот разоблачат. Возражать я больше не стала, хоть и всё ещё не верила в его слова до конца. По моим венам плавно растекался антидот... — Кстати, поздравляю, сегодня первый день весны! С первым марта! Он открыл люк, и мы по очереди вскарабкались обратно наверх. — Боюсь становиться «чьей-то». У меня ещё никогда в жизни так не было. — И не надо. Ты никогда не сможешь стать всецело «моей», просто не такой ты человек. Да и я, как видишь, не горю желанием сажать тебя в будку с коротким поводком. Тут уж и я рассмеялась сквозь слезы. Он обнял меня за плечи, поцеловал в макушку, и мартовское утро стало теплее. — Давай не будем привязываться друг к другу? Не будем бояться друг друга потерять? — Я не знаю, к чему это нас приведет, но да, давай летать, пока летается? — Хм... Чтобы, если что, потом ни о чём не жалеть? — Да, пожалуй, именно так! «Вот и самая, пожалуй, моя страшная ложь. Уже тогда можно было понять, что в этих отношениях я обречена на провал, как в болоте, раз начала их со лжи, такой наглой, подлой, бессовестной, и, что самое страшное, со лжи в первую очередь самой себе... привяжешься, ещё как привяжешься, уже сейчас привязалась, как течная сука...» Ну а пока мы просто сидели и любовались: на провода, антенны, голубое небо и беснующихся в этом небе стрижей, радующихся этой весне, как и мы. Панорама, открывшаяся нашим глазам, напоминала акварельный этюд. Из динамиков доносилось смазливое мурлыканье Каплана: «Вы циникам злым не верьте, у вечной любви нет смерти...» Весна щедро залила улицы топленым сливочным маслом. Внизу утробно ворчали трамваи. Мир за время, пока мы спали, кажется, успел окончательно переобуться в летнюю резину, грозную антиутопию было теперь не узнать. Я увидела две вчерашние цепочки следов: одна побольше, широкая и размашистая, другая поменьше, узкая и витиеватая. Следы наших ног в тёплом свете солнца казались случайными голубоватыми кляксами, слепками чьих-то копыт. — Я думаю, все люди втайне хотели бы жить полной яркой жизнью с кучей увлекательных приключений. Ведь тут нет ничего сложного, так можно всем, она лежит в свободном доступе, протяни руку да и возьми. Просто не каждый набирается храбрости взять... — Иногда, чтобы решиться на приключение, нужен всего-навсего достойный соратник. — стукаю его в плечо, радостно скаля зубы. Он звонко хохочет и снова обнимает меня. — Слушай, а я только сейчас узнал этот район. Тут неподалёку живёт моя ба. Нет желания к ней заскочить? — Анна Викторовна? — Да, пойдём, она тебя обожает! И вот мы уже сидим и парим ноги в эмалированной ванне, попивая горькое какао «Красный октябрь». В окно пробиваются косые лучи мартовского солнца, а в них шальные пылинки танцевали для нас свой менуэт. Мы натираем раскрасневшиеся ноги вафельными полотенцами, «Звёздочкой» и вылазим, словно пара ошпаренных красноногих цыплят. На столе с расшитой скатертью нас уже ждут кружевные блинчики со сгущенкой и ТераФлю. На батарее лежали теплые шерстяные носочки ручной работы с рисунком из снегирей. Когда-то, быть может, и у нас будет такая маленькая уютная квартирка с книжными шкафами до потолка и витражными окнами. Быть может, пройдет много лет, и мы с Даней будем сидеть в таком же мещанском гнёздышке, завернувшись в один плед с парой теплых кружек в руках. Наши лица оплетут такие же лучистые морщинки от бесчисленных улыбок, от бесконечно счастливой прожитой бок о бок жизни. Да, пусть она и не всегда будет лёгкой и безоблачной, но зато Даня останется для меня тихой гаванью, островком безопасности, принятия и любви. У меня всегда будет теплое и мягкое плечо, в которое можно будет, уткнувшись носом, спрятаться от всех невзгод после тяжёлого дня. Да, пожалуй, это было бы здорово... Все эти образы сохранились в моей голове урывками, как хаотичные вспышки света, как воспоминания из прошлой жизни, которые только изредка навещают нас во снах. — А у твоей бабушки есть нитки? — спросила я, задумчиво разглядывая книжные стеллажи и ощущая непривычное чувство сытости и тяжести в животе. Как хорошо и ленно... — Да, конечно, посмотри в том ящике. Я достала швейный набор, уселась в кресло и начала ловкими движениями штопать куртку, которую мы порвали вчера. — Чем это вы тут занимаетесь, голубки? — в комнату вплыла баба Нюра, лукаво поблёскивая озорными глазами сквозь складки мимических морщин, таких же, как и у её внука. Я невинно развела руками: — Не шалю, никого не трогаю, починяю примус! Она сухо расхохоталась в ответ, и смех этот больше походил на крошащийся мел. — Ты мне нравишься, девочка. Давно уже не видела Даню таким окрыленным. Он так много мне рассказывал про тебя. — Спасибо Вам за какао, Анна Викторовна. — Зови меня баба Нюра, доча! С тех пор дом бабы Нюры, крыша и мансарда стали нашим постоянным местом обитания. Я притащила из дома акрил, фломастеры, сандаловые палочки и гирлянды. Чем теплее становились дни, тем больше разномастных рисунков появлялось на стенах нашей общей конуры, которую мы между собой нарекли «Кошкин дом», подъездах, заброшках, серых заборах, грязных унылых дворах и прочих пазухах города — да, наш пестрый след оставался везде! Наши руки и лица были вечно в засосах, кляксах и ссадинах, волосы взъерошены, а в глазах горел дикий блеск. В рюкзаках гремели баллончики и музыка. Этой весной и летом нас ждало много, очень много за-ме-ча-тель-ной музыки! Мы стали похожи на Кота Базилио и Лису Алису, что, конечно, не могло не расстраивать наших родителей, но нам было плевать. Мы сбегали на «нашу» крышу от жестокости этого мира, от суеты, от грязи и греха, от несуществующих, непонятно зачем выдуманных взрослыми глупых проблем. С тех пор ничто — ни одно мерзкое «кис-кис-кис», брошенное вскользь безмозглым сверстником, ни причитания матери, ни увесистые удары отца — ничто на всем белом свете больше не причиняло мне боли. Попросту не могло причинить. Сам факт Даниного существования в моей жизни — уже самый мощный доспех. У меня есть пусть и один, но всё же единомышленник, я больше не одна! Сейчас, рука об руку шагая вприпрыжку по растаявшей улице, глядя на наше колеблющееся отражение в лужах, и на ресницы сосулек, и на слезы из глаз водосточных труб, я думала лишь об одном: «Если на свете есть Бог, то, Господи, у меня к тебе есть одна только просьба: пожалуйста, не надо ничего мне больше давать, и, если такое возможно, не надо ничего отнимать. Просто оставь всё как есть в этом бесконечном "сейчас", и я буду прилежной и робкой, только, пожалуйста, Господи, оставь всё как есть!» Дни становились длиннее, грязный снег стремительно таял, и город становился словно бы хрустальным под натиском этой животворящей весны. Тут и там распускались сирени, вишни и яблони, точно салютные залпы, и городской лабиринт больше вовсе меня не пугал. Меня вообще больше ничто не пугало. Я была неуязвима. Бессмертна. Собственно, как и Даня в те дни. Нашей пищей была амброзия с нектаром, и даже промышленный заводской воздух тогда опьянял. Все проблемы можно решить, а впереди — только бескрайний простор и крылатое, светлое будущее! Даже солнце в те дни, казалось, липло к рукам, липло к асфальту, липло к замызганному шиферу — такой густой и сладкой была пленительная нега тех дней. Но чем ярче горели наши проказы, тем длиннее и беспокойнее становились тени. Порой мне чудилось, будто мы не живем, а снова и снова проигрываем тихую колыбельную, которая вот-вот оборвется на самой громкой и резкой синкопе, так и не доиграв, когда в нашей музыкальной шкатулке закончатся обороты. Я ловила его на минутах молчаливого ухода в себя, на недоговоренных фразах, которые он тут же глушил новой сумасшедшей идеей. Эта невысказанность висела между нами терпким туманом, сквозь который мы упрямо делали вид, что не замечаем приближения осенней гнили и духоты. Началом конца стал тот день, когда ему пора было уезжать к родственникам. Я хорошо помню вокзал и то утро: туманное, дерганное, озябшее. Сизый смог заполонил улицы, просачиваясь прямо под кожу своими мертвецкими пальцами. Я помню, как бросилась ему на шею, сама не зная почему, боясь выпускать, и в моей душе навсегда поселился безотчетный страх разлуки. Это чувство казалось таким чужеродным, таким непривычным, что я просто не знала, как с ним совладать. — На целый месяц? — голос мой предательски дрогнул. — А вернуться пораньше никак? Я буду звонить тебе. Часто-часто! Он отвечал что-то невнятное, глядя куда-то поверх моей головы: — Мне неудобно. Пора идти. Всё будет хорошо. И я тебя. На секунду он как будто бы заколебался, и во взгляде его промелькнула какая-то невысказанная тревожная мысль. Только на какое-то мгновение. А потом он, как ни в чем не бывало, ушёл, насвистывая под нос свою любимую французскую песенку. Поезд тронулся. Его острое бледное личико в окне было немного потерянным, но бесстрастным. Он лениво помахал мне рукой, а потом вдруг резко снял с головы свой картуз — тот самый, что был на мне в нашу первую ночь, — и бросил его мне в руки через приоткрытую форточку. — Носи! — крикнул он, и колеса замолотили быстрее. Я стояла на перроне, жалкая неприкаянная душонка, прижимая к груди еще теплую фуражку. Она пахла им. Всем им: весенним бризом, краской из баллончиков, нашей крышей и той самой ночью. Смутно вспоминаю сейчас, как пьяными зигзагами добиралась от вокзала домой, не зная, куда себя теперь деть. Как адски першило в горле от невыплаканных слёз. Как мне хотелось заскулить от осознания собственного щемящего бессилия перед роком! Вспоминаю, как забылась во сне, обнимая любимый картуз, втягивая носом знакомый букет. Как вдруг внезапно в мою голову впервые мутной жижой протекло мучительное осознание того, что именно меня так сильно мучило. Что меня напугало тогда, в начале весны, заставляя волосы на загривке встать дыбом. Похоже, впервые за мою недолгую жизнь у меня появилось что-то, что я действительно, по-настоящему сильно боюсь потерять… Дорогие читатели! Атмосфера «Мартовских котов» немыслима без музыки, которую слушали Шура и Даня, поэтому я собрала для Вас бомбический весенний плейлист на Яндекс Музыке: https://music.yandex.ru/users/nphne-rtz3ugrq/playlists/1004?utm_medium=copy_link&ref_id=9ed12403-c981-42dc-87e0-8e2c00719670 Его подробное объяснение представлено ниже👇🏿 Селфхарм — Монеточка Слово «селфхарм» означает самоповреждающее поведение. Новая популярная песня Монеточки на первый взгляд описывает классическую историю влюблённости и мезальянса, но на самом деле представляет собой клиническое изображение динамики нездоровых отношений. Stay a Little Longer — Brothers Osborne Сама песня повествует о невероятной любви, её название дословно переводится как: «Останься немного подольше». Совсем скоро похожую фразу произнесёт Шура, но уже в гораздо более гнетущих обстоятельствах... Начало весны — Morico За эту песню благодарю моего замечательного боевого товарища Александра Андреевича. Скейтер — Алёна Швец Немного инфантильная история любви без обязательств — простой и чистой, как сама юность. Пой и пляши — Ручеёк Одна из замечательных песен из хаотичного весеннего плейлиста. На крыше — Partsvaniya Эта песня идеально ложится на события и атмосферу первой главы моей повести. Поезда — Anacondaz Ламповая песня, полная рефлексии о взрослении и жизни без забот. Лично мне она всегда напоминает о детстве. Она чем-то напоминает колыбельную, а клавишные на фоне делают песню даже в каком-то смысле винтажной. ❤️ Кустурица — Братья Грим Эту песню я впервые услышала, когда мне было 11 лет. Она вызывает у меня воспоминания о множестве замечательных людей и о замечательном периоде моей жизни. Это молодёжная лёгкость и задор в чистом виде! Cherry Bomb — The Runaways Гимн подросткового бунта, пришедший прямиком из восьмидесятых. Livin' On A Prayer — Bon Jovi Драйвовая, легендарная песня подходит и по тексту, и по вайбу к началу истории Шуры и Дани. Ritual — Black Veil Brides Громкий призыв радоваться и провозглашать свой собственный манифест. Праздник бушующей жизни! Please, Please, Please Let Me Get What I Want (2008 Remastered Version) — The Smiths Внутренняя мольба Шуры, замерзающей в одиночестве на холодном полу подъезда. Отчаянная, неугасающая вера в чудо! Плохое влияние — Фейгин Просто пикантная и смешная молодёжная песня. Она каждый раз заставляет меня улыбнуться. Надеюсь, и вас она тоже сможет улыбнуть. Три-четыре — Моя дорогая Культура пылких аргентинских танцев и чистая страсть. 🔥 Wavy Kravitz — Tay-Young В этой песне лирический герой буквально мечтает улететь прочь — как и наши герои… Зелёный чемодан — Макс Корж Ну вы вообще слышали текст этой песни? Она не нуждается в пояснении! Get Up — Fil Swan «Я думаю, все люди втайне хотели бы жить полной яркой жизнью с кучей увлекательных приключений. Ведь тут нет ничего сложного, так можно всем, она лежит в свободном доступе, протяни руку да и возьми. Просто не каждый набирается храбрости взять...» Давай сбежим — Noize MC, Damilola Karpow Очаровательно нелепая баллада о чистой и наивной любви всему миру назло. Big City Blues — Lil Peep, Cold Hart Невинная песня становится пророческой. Шура действительно становится девушкой Дани, а он, к сожалению, на время становится всем её миром… Не хочу ничего знать — Монеточка Юношеский максимализм, приправленный проницательностью и особой подачей Лизы Монеточки. Запорожец — Монеточка Это не песня, а фейерверк из праздника, влюблённости и весны! I Don't Wanna Grow Up — Hayes Carll Песня о страхе перед циничным миром взрослых. Невероятно уютная и тёплая. Ночь — ssshhhiiittt! Это история о том, как можно найти спасение и утешение в другом человеке, и о неспособности жить ради себя. There Is a Light That Never Goes Out (2008 Remaster) — The Smiths Нежелание Шуры возвращаться домой. Именно эта тема звучит во время их встречи ночью. Шанс — Дайте танк (!) Это легенда, ставшая символом поколения и резонирующая в сердцах сотен тысяч слушателей по всей России! Я вытащу тебя со дна — KSB muzic Немного вульгарный и грубый гимн подростковой влюблённости-одержимости и обострённости чувств. Давай приколемся — Noize MC, Адик 22ВО7, Чупак Песня рисует красочную картину счастья, балансирующего на острие ножа. Она обличает деструктивную и калечащую природу идиллии Дани и Шуры. A Kind Of Magic (Remastered 2011) — Queen То, что творилось на крыше, действительно подобно волшебству. Paparazzi — Lady Gaga Сама песня повествует о нездоровом интересе к своему кумиру, но в контексте повести может трактоваться как одержимость друг другом Дани и Шуры. Avec des si — Adé Именно эту песенку Даня напевает перед отъездом. Oh Hannah — Crystal Hanson Эта волшебная песня должна звучать перед выходом из френдзоны... Mortal Man — Jeremy Loops Невероятно солнечная, лёгкая и воздушная песня, невольно заставляющая улыбнуться. Улица Сталеваров — Валентин Стрыкало Боже, эта песня просто прекрасна, до слёз каждый раз. Фраза «и когда спать пора, тени наших душ ходят по дворам» — моя любимая. Подходит под похождения Дани и Шуры идеально! 92 — Валентин Стрыкало Очень задорная и красивая песня. Sharp Edges — Linkin Park Очень мудрая песня из самого недооценённого альбома группы. Она напомнит о том, что в жизни много событий, оставляющих шрамы, но этого вовсе не стоит страшиться, ибо «every scar is a story I can tell!» Разберутся без нас — ЖЩ Это мрачный призыв к побегу от реальности, полный бытовых деталей постиндустриальной России, — как и моя повесть. Мы — Дайте танк (!) «Слушай, а давай станем бродячими музыкантами? Закончим школу и рванём куда подальше из этого тухлого города. Начнём новую жизнь, только ты и я». — Какая же это, блин, гениальная песня! Оригинальный клип к ней к просмотру ОБЯЗАТЕЛЕН!!! Бардак — Дайте танк (!) Так и звучит атмосфера Кошкиного дома. Эфир — Дайте танк (!) Я не могу назвать это песней, для меня это прежде всего поэма, философский трактат. Фраза «Это не повторится» из припева может нести в себе множество смыслов: от оправдания опоздавшего до напоминания об уникальности и мимолётности как счастливых, так и тяжёлых моментов в нашей жизни. Буду тебя греть — Тося Чайкина, Шарлот Ночёвка на крыше. Мартовские коты — Монеточка Не могу сейчас слушать эту песню без слёз, она слишком личная. Именно эта песня дала название первой части. Последняя дискотека — Монеточка Мне кажется, в этой сюрреалистичной песне зашифрованы переживания вообще всех выпускников. Ну а наша дискотека только начинается! Заново — Монеточка Эта песня просто насквозь пропитана первой частью, в частности моментами уюта и затишья. А голос Монеточки вместе с её мужем Витей Исаевым — это вообще чистый кайф. Утро — Дайте танк (!) Песня говорит всё сама за себя. Я знаю, она довольно заезженная, но не вставить её сюда было бы преступлением. Вверх — Кошка Сашка Первый тревожный звоночек. Я думаю, это мысли Шуры, смотрящей вслед уходящему поезду. Вау, судя по всему, читатель уже дослушал радужный и безоблачный плейлист первой части и готов двигаться дальше. Это достойно похвалы.