Зверьки

Часть третья: Караганка. Прошло несколько месяцев с нашего последнего «тет-а-тета». Он ещё несколько раз предлагал «просто посмотреть фильм» с нескольких разных аккаунтов, но все они, в конце концов, улетели в чёрный список. Сейчас не до него. Мои верные компаньоны отныне — братья Стругацкие и Мандельштам. Пожалуй, такая компания подходит мне лучше неуравновешенного пубертатного мальчишки с манией величия. Снова ловлю себя на мыслях о прошлом, теперь в нём осталась вообще вся моя краткосрочная, как мне тогда казалось, многообещающая, счастливая жизнь. Сейчас я понимаю, что мы были как кутята, устроившие пляску на раскаленных углях... Спросите у Дани теперь: почему мне хочется выцарапать себе глаза, когда я вижу, как идёт снег? Почему хочу размозжить себе голову, стоит только выглянуть солнцу? Почему мечтаю выпустить себе кишки, только лишь случайно заслышав знакомую песню?! Спросите, и он филигранно уйдет от ответа... Никогда не забуду тот страшный день, когда он налетался и решил, что пора подрезать крылышки и мне... с тех самых пор ощущаю себя как инвалид. Конечность вроде как ампутировали, а фантомные боли всё ещё мучают меня по ночам. Я так привыкла делить с ним все свои радости и гости... теперь чего-то целого мне стало много. Я уже не иду, а ковыляю по жизни. Хромаю по всем фронтам. Яростно натираю гуталином грубые отцовские берцы. Яростно тру старой зубной щеткой пятна краски на одежде. Пятна крови на простыне. Господи, какой же стыд! Жаль только от прошлого не отмыться содой да стиральным порошком. В школе ощущаю себя обнаженной в ярком свете прожекторов. Смазанные лица одноклассников... их цепкие взгляды, как рентгеновские лучи. Сальные шуточки, визгливые подначки, шушуканья, улюлюканье и смешки копошились в атмосфере, как тараканы в луже. Амбал Рус из параллели лицом и уровнем интеллектуального развития больше напоминал рыбу. Сейчас он говорит нарочито громким шепотом очередному своему подпевале: — Мне тут птичка на хвосте принесла, что наша Азарова-страхолюдина слаба на передок? Да, точно тебе говорю, под Даньку легла, во даёт! «Ну разумеется… — устало подумала я. — К сожалению, в таком обществе все юные девушки четко делятся на две категории. Для них ты либо шлюха, либо фригидная. Теперь же этим гогочущим утыркам непременно стоит отметить смену моего социального положения… Боже, до чего же это отвратительно! Как бы я хотела оказаться в обществе, где подобные вопросы не решаются "по понятиям", что означает попросту грубой силой. Где авторитет не у того, кто дальше плюнет или ругнётся позабористее. Вот бы однажды мне оказаться среди людей, которые вообще не мыслят подобными унизительными категориями. Они же наверняка ищут друг друга, а как находят, чтобы выжить, намертво держатся вместе. Они же наверняка где-то есть?» Вдруг мне пришло в голову, что наверняка Даня относится к девушкам так же потребительски, как и Рус. Что он бы охотнее примкнул к стае гогочущих пацанов, нежели к «унылой» элитарной интеллигенции. Наверное, я принимала его не за того, кем он на самом деле является, и мы просто хотим разного от этой жизни… Со всех сторон послышался свист и выкрики одобрения. Моя реакция была моментальна. Притягиваю его к себе за воротник, в водянистых глазах его хомяков читается насмешка и любопытство. Ну а меня как с цепи сорвало, я ждала только его. Ждала, чтобы кто-то только дал повод, и сегодня Руслан всего-навсего оказался тем несчастным, кто кинул зажженную спичку в канистру с керосином: — Грустишь, наверное, что под тебя никто в твоей жалкой жизни не ляжет, щенок? Рус утробно гогочет в ответ, скаля желтые зубы с застрявшими кусочками шпината. Кого всерьёз напугает щуплая пигалица метр шестьдесят? Его глаза липкие, как и ладони, а над губой противный белый пушок, который он, небось, с гордостью причесывает каждое утро перед зеркалом, пока мамаша дивится с кухни, мол: как же быстро её паренёк возмужал! Я залепила ему смачную оплеуху со всем накопившимся во мне гневом, и в коридоре повисла оглушительная тишина, которая своей пронзительностью больше напоминала контузию после хлопка Ф1. Ощущаю кислый металлический привкус желчи и крови на деснах. Во мне вспыхивает чувство такое интенсивное и непривычное... калёным железом изнутри меня сжигала лютая, матерая ненависть, я чувствую себя загнанным в угол зверьком: «Таких ублюдков, как ты, вообще хорошо бы кастрировать, а ещё лучше задушить пуповиной в утробе!» — свирепо подумала я. «Дура... конечно, ты злишься не на него. Эта ненависть, этот яд, который он в тебя запустил, но что ж теперь-то поделать. Как сказала бы мама: язык, как помело, — мой худший враг». — Шизичка... — обиженно промычал здоровяк, но я не обернулась, ответив своему обидчику не менее красноречивым средним пальцем. «Гало-эффект — когнитивное искажение, результат воздействия общего впечатления о чём-либо на восприятие его частных особенностей». Так вы нас учили, а, Анна Васильевна? То, что сейчас происходит, — просто гало-эффект! Хотя на самом деле больше напоминает старую добрую истерику… Мой измотанный разум нуждался в тишине, но протяженную рекреацию вновь заполонили звуки; весёлая детвора захватила коридор, как разряженный воздух заполняет разгерметизированный фюзеляж. Я продиралась к своему единственному блиндажу — чёрной лестнице. Второклашки носились по неожиданным траекториям как боевые снаряды, отрекашечивая от стен. Нигде не было покоя, словно кто-то водил шомполом по моим извилинам, истерзанным всей этой поганой ситуацией, в голове яростный коллоквиум противоречивых голосов, рождённый бессонницей и зубрёжкой. Словно радиоприемник, что не может настроиться на правильную волну: «Какая изысканная жестокость… срочно дайте повару звезду Мишлен! Ха ха ха!» «Мда... Что ни казнь у него — то малина!» «Жизнь всех успеет взять за грудки. Рекламная пауза закончилась. Перевели дух — и продолжаем наше торжественное аутодафе, дамы и господа!» — и вся прочая бессмысленная, плохо переваренная каша... Скорее бы уже на чёрную лестницу. Там нет никого, кроме битого стекла да дохлых крыс: «Да уж, в этой шараге даже крысы зачастую намного приятней людей…» Мои дни тянулись как жвачка, прилепленная под партой. Школьный класс превратился в цирковую арену. Везде мелькал знакомый профиль, треклятый клюв падальщика не давал мне расслабиться даже во время урока. Даня развлекался как только мог, ни в чём себе не отказывая, флиртуя с кокетливыми одноклассницами и споря с учителями, устраивая вакханалию, чтобы себя хоть как-то развлечь. Во время очередного small talk’а Ольха — главная красавица класса — невзначай мазнула по нему взглядом с легким презрением, как смотрят на голубя, сбитого автомобилем. Мне на миг стало страшно за эту милую девочку Олю. Захотелось предостеречь её от той пропасти, в которую я сама однажды угодила, но потом вдруг поняла, что в этом нет никакой необходимости. В моей защите она не нуждается, с ней такого попросту не произойдет, у неё для этого слишком здоровая психика, слишком благополучная семья. Теперь я радовалась тому, что вся эта падаль выпала не на её долю, а мне. Интересно, она хоть осознаёт, насколько прекрасна? Да, девушка явно знает себе цену, и в этом главный секрет. Она просто не сможет всерьез повестись на таких клоунов, как Юрганов. Для неё он всего-навсего уличное отребье. Пусть это и не мешало ей развлекаться с забавным зверьком, поддерживать из вежливости непринужденную беседу, флиртовать и шутить, не имея за этим серьезных намерений, не привязываясь эмоционально. Она оказалась намного умнее меня. Мне бы следовало у неё поучиться. Разница между нами была очевидна, но она далеко не в деньгах, а в уважении к себе и образе мысли. В такую хохотушку, как Оля, тяжело не влюбиться, но недостойных она легко отфильтровывает. Наверное, те и сами подсознательно чувствуют, что Ольха — птица не их полёта. Даня же клеится к ней только чтобы меня побесить. Я точно знала, для кого он так старательно разводил весь этот дешёвый перфоманс, знала также, что всё это не всерьёз. Вообще Данила никогда ещё не был таким вычурным и «заметным», упиваясь гегемонией безнаказанности над здравым смыслом. Теперь, кажется, кредом всей его жизни стал дешёвый гонор и эпатаж. Как-то я подсела к нему в классе и попросила вернуть дорогие мне вещи. В конце концов, зачем ему каприсы в ре мажоре и любимая мамина косынка со свадьбы с узором в цветочек, случайно забытая однажды у него дома. Предки по поводу них уже проели мне всю плешь. Даня воровато зыркнул по сторонам и, поняв, что никто не смотрит, чуть ли не зашипел: — Хватит меня позорить, получишь свои манатки потом! Вмиг его глаза расплавились такой лютой ненавистью, что мне стало не по себе. Мой голос вдруг стал выше на терцию: — Ч-чт... Но он уже отвернулся и расцвёл своей коронной, лучезарной улыбкой, перешучиваясь с соседом по парте. Тут я окончательно поняла, что Даня пытался провернуть. Он стёр из социальных сетей все фотографии, на которых была я. Стёр даже те, на которых меня не было, но которые были сделаны в недолгий период, что мы встречались. Уничтожил любые свидетельства моего существования в его жизни. Вырезал, как зловредную опухоль… «Кажется, тот мечтательный юноша, в которого я была влюблена, похоронен на заднем дворе… А этот трусливый маленький человечишка теперь поливает бензином всё, что осталось от наших прекрасных садов. Вот ведь умора! Обхохочешься, правда?!» Вернувшись домой, в свою теплую нору, я завалилась на свою скрипучую раскладушку, обхватила руками колени, рвано вдохнула и взвыла, как раненый зверь, оставляя на костлявых плечах розовые ободки от ногтей. Мама затеяла ремонт в сотый раз. Стены моей комнаты обклеивали старые пропитанные клеем газеты. На полу валялись баллончики с краской, и поверх стопок пробников и скрипичных нот «Превращение» Кафки — беру в руки потрёпанный томик, как всегда надеясь отыскать утешение в буквах. Эту книгу когда-то давным-давно мне подарил он, ещё в той странной жизни, где всё почему-то имело смысл. «Интересно, это была попытка меня предупредить?» Вдруг на пол, как серый мотылёк, выпархивает небольшая открытка. Вслед за ней выпадает путеводитель по Абхазии, куда мы собирались вместе сбежать. Сухуми — город мечты. В мечтах ему и место… Я распахиваю пошире глаза, таращусь не моргая в потолок, чтобы на обложку не пролились тяжёлые градины слёз. Смотрю на последний дрожащий штрих, оставшийся от некогда любимого человека, и понимаю, что сил его выбросить у меня уже нет... На закладке кривым мальчишеским почерком, той самой зелёной ручкой накорябано: «Шурочка, моя маленькая лисичка, я люблю тебя, до Альфа Цинтавры и обратно! Обнимаю ещё крепко-крепко! Курить уже совсем не охота, за это спасибо тебе. Буду много работать, чтобы купить к твоей выпечке всё, что мы захотим. Поправляйся скорее, Даня, твой преданный зверёк...» Незамысловатые строчки обрамлены неуклюжим рисунком из кошачьих лапок. «Так и не научился к 11 классу писать без ошибок…» — с мрачным умилением подумала я, с досадой вышвыривая книжицу с глаз долой. Проклинаю себя за слабость, за сентиментальность, за названную ностальгию и неуместные нюни. Мне, пожалуй, не хватит характера избавиться от этих «улик». Просто не хватит воли к жизни, хоть и понимаю, что это только пока... как говорится: «фирма веников не вяжет» — а я тварь живучая, всегда выживала, а значит, и это однажды смогу пережить. «Шура — шальная натура». Жестокие слова Дани сегодня в классе в сочетании с памятью о прошлом послужили для меня точкой бифуркации. Я взяла разбавитель для краски, ещё один рудимент моего неудачного рандеву, и спокойно вылила пару увесистых капель на щиколотку. Я долго наблюдала, как кожа слезает и пузырится, становясь сначала горчично-жёлтой, а потом цвета чернил от ручки. Мерзкая жижа с резким химическим запахом сочилась из раны размером с пятирублёвую монету, а я наблюдала за этим извержением с каким-то извращённым злорадством. Ощущение медленного некроза тканей возвращало в мою жизнь порядок, контроль. Кислая шипучая конфетка из ларька у дома за 10 рублей. «Что со мной, чёрт возьми, не так, если спокойствие приходит в мою жизнь только в обнимку с насилием?!» Мои мысли успокаивались, и бешеная канонада в голове перетекала в стройную, журчащую мелодию лютневых струн. Как хорошо. И главное — тихо, тихо, тихо… Только кислота убаюкивающе потрескивала на ноге. Сладко-сладко шипела, словно чайник, греющийся на плите. До чего же уютно… Я аккуратно промыла рану, нейтрализовала химикат и затянула её потуже стерильным бинтом. Чёрная дрянь проступила на его девственно-белой поверхности уже спустя пару секунд. — Да, мам, да это ерунда, не парься, об угол ударилась, лодыжку потянула. 05:00 AM Дзииииинь.... дзииииинь.... дзииииинь.... Чувствую болезненную ломоту во всем теле. Сухожилия — как струны, натянутые выше на несколько октав. Встаю под ледяной душ, и меня окатывает бурая вода с запахом ржавчины. НКВДшной финкой вчикрыжилась в мокрую голову тупорылая строчка из песни: «Я сказал железно: "Всё!", но ты — коррозия металла». С недавних пор я курю, потому что он когда-то пах сигаретами. Запершись в ванной, кашляю и давлюсь сизыми клубами, ощущая першение в горле, будто трахея вдруг превратилась в наждак. Я позволяю густому запаху махорки проникнуть под самую мою кожу, впитаться и слиться со мной. Я не пытаюсь перебить эту вонь мытьём рук, фруктовой жвачкой или парфюмом. Какой смысл пытаться скрыть то, что и так написано на лице? От хорошей жизни не курят. Я-то знаю наверняка. Курение — самый универсальный способ дать знать всему миру, что ты не справляешься со своей гребанной жизнью. И к тому же самый бесполезный. Даже моя суетливая мать уже не решается за это меня обругать, видимо, понимает, что бестолку. Сигареты — внеочередное свидетельство моей слабохарактерности. Я с горьким наслаждением воображаю, как шлаки и чёрные смолы оседают на внутренней поверхности моих лёгких. Как эта слизь скапливается там, приближая конец. Я с отвращением смотрю на своё обнаженное отражение в зеркале, на тусклый, изможденный взгляд и на серые рёбра, больше похожие на стиральную доску. Нахожу знакомую впадинку на месте, где рёбра крепятся к грудине, и тушу бычок об себя. Тихое шипение, и уборную наполняет специфический, сладковатый запах горелой человеческой плоти. Впадаю в ментальную кому, и ничто не может пробиться сквозь глухую стену оцепенения и белого шума в ушах... остаются только навязчивые мысли и дым. Тем временем школьная жизнь била ключом, но, к сожалению, гаечным, и прямо по моей черепушке… прям изнутри… С того дня каждое утро начиналось со смены повязки. Я с остервенением щедро мазала уродливый нарыв пантенолом и сдирала вчерашние пропитанные гноем и кровью бинты. Ожоги от сигарет и дезодоранта между рёбрами покрывала Бепантеном и перетягивала эластичным бинтом, чтобы они не отпечатались на школьной блузке. Этот ритуал помогал разграничить, где кончается вечная ночь и начинается деловое пропахшее горелой кофейной гущей утро. Мне нравилось наблюдать, как мой милый маленький кратер постепенно стягивается, становится всё меньше, светлее. Всё равно эта дрянь останется со мной навсегда, как позорное клеймо. Каждый мой шаг теперь отдаётся саднящим напоминанием. Снова утро. Наношу на впалые щёки пуховкой румяна, наполняя комнату ароматом талька. Увы и ах! Результат больше напоминает работу танатопрактика, нежели визажиста, ну да, впрочем, это пустяк. Долой крамольные мысли, в школе я обязана держать лицо. Беру пластиковый гребень и безжалостно выдираю непокорные космы из своей головы. Волосы продолжают топорщиться, сколько ни рви... несколько зубцов обломились, в руке остался крупный колтун. Проклятье... «Зачем выходить оттуда, куда вернешься вечером таким же, каким ты был, тем более — изувеченным?» — да, пожалуй, в этом диссидент попал в яблочко… Каждое место в этом гребанном городе служило напоминанием о том, как я была счастлива в прошлой жизни и как никогда уже больше не буду. Везде мерещилось знакомое миндалевидное лицо, навязчивый артефакт, как противное редокс-пятнышко, проступающее на старой кинопленке. Вся моя осиротевшая жизнь казалась теперь бессмысленным, невыносимо долгим удушьем. «Успокойся уже, дура, он больше никогда за тобой не придет. Не придет!» — вбейте эту простую истину мне в голову и в штакет, прямо рядом с нашими весенними каракулями. По дороге в школу мешаю борцами ледяной русский студень: промышленная соль и песок. Мой взгляд случайно падает на провода: на них болтается пара его разбитых в хлам конверсов с перевязанными шнурками — святые мощи моего эфемерного счастья. Чёрт! Даже если захочу — не забуду. Вишенкой на торте моей непрошеной ностальгии был сладковато-горький креозот, который придает метрополитену аромат березового дегтя и угля. Обонятельная память — самая невыносимая… Я не ем и не сплю уже третий день кряду и с каждой минутой становлюсь всё бледнее и прозрачнее, постепенно превращаясь в бесплотное привидение. Растворяюсь в пространстве. Схожу на ноль. Превращаюсь в ничто. Под глазами лиловые полумесяцы — отпечаток болезни и горя. Загнанным в угол зверьком неприязненно зыркаю на прохожих. Кажется, по пути я разок потеряла сознание. Тупым стеклянным взглядом пялюсь на белое-белое небо. И на снег. Нет же. То был не снег. Скорее, ядерный пепел... уж не знаю, сколько времени прошло, прежде чем я поднялась. Вчера меня, кажется, окончательно выперли из музыкалки. До выпуска оставалось пару месяцев, но мне плевать. Выпускной класс, а все экзамены вдруг полетели к чертям... Глотаю дежурные, уже четыре пилюли «Золофта» (кажется, у меня вырабатывается резистентность…) — служат гарантом спокойствия, помогают не разреветься прямо в кабинете литературы — и, Шура, дерзай, вонючее МБОУ приветствует тебя! А там и Даня всеми силами старался создать видимость, что мы не знакомы. Однако не проходило и пары минут, чтобы я не поймала на себе мельком его злой, оценивающий, ястребиный взгляд. В классе я была как в клетке — лабораторная крыса под пристальным наблюдением, невольная участница бессмысленно жестокого опыта. На большой перемене я сбежала от гомона тысячи голосов и бессмысленных рукопожатий на заброшенную служебную лестницу — мой запретный лимбический shelter. Здесь нельзя находиться ученикам, но мне было уже наплевать. Едва забежав туда, я тут же врезалась в чьё-то туловище, «кто посмел залезть в мою конуру?!» услышала знакомый запах и напоролась на колючие щепки его жёлтых ресниц: — Ты чё здесь делаешь? Преследуешь меня? — язвительно усмехается Даня. — Проклятие… — тяжело вздохнула я в ответ, дерзко вздёрнула подбородок и гордо распрямила плечи, отчаянно хватаясь за жалкие ошмётки достоинства. — Уйди с дороги, щенок, твой цирк уродов уже заждался тебя. — Ой, ну что же ты сразу так жёстко... Я ведь тебя не обижал. Неужели так трудно смириться с тем, что я тебя бросил? Но тут же нету моей вины! Кстати, классуха просила, чтобы я кинул тебя помягче. «Пусть изгаляется, много ли у него в конце концов теперь радостей в жизни. Сколько ни бейся, всё равно останется муллом в лошадиной сбруе!» — Дерьмо вынесло себя само, — бесстрастно бросила я. — Да что ты? Непохоже, чтобы ты была этому рада. Давай ещё что ли, поплачь! Хнык хнык! — он театрально потёр глаза кулаками, изобразив слёзы. — Даже училка начала переживать за тебя, слышишь? Видимо, боится, что в её выпускном классе ученица от сердечных мук разъебётся из окна об асфальт. Какого черта я должен от неё всё это выслушивать, а?! Его слова накатывали волнами, липкими и тяжёлыми, как гудрон, который я так любила жевать, когда была маленькой. — Кстати, если захочешь мне выговориться — я всегда открыт к диалогу. А ещё, прости, что я решил не мучаться с тобой до конца жизни и не терпеть тебя дальше. Но, знаешь, на самом деле, я благодарен за опыт. Жаль только, что ты всё никак не можешь смириться. Обсираешь меня за спиной, но я не держу на тебя обиды, правда... Я вдруг поняла, от чего именно меня так штормит. Мне так плохо оттого, что я привыкла служить кому-то или чему-то, привыкла принадлежать: родителям, музыкалке, Дане и его утопическим идеям — как бы громок ни был мой бунт, я воспитана угождать. Теперь же я, как инструмент без мастера, — не могу ничего поделать, валяюсь бесполезная и брошенная на верстаке. А Даня, в отличие от меня, эгоист. Вещь в себе. Привык прислуживать лишь своим сиюминутным хотелкам: потрахаться, погулять без шапки, накуриться, бухнуть. Он как избалованный ребёнок. Но избалованный не оттого, что родители так сильно любили, а оттого, что им всегда было на него наплевать. Теперь мальчонка жаждет, чтобы его заметили. Видимо, мстит всему миру за недостаток в себе этой «взрослой» любви. Пожалуй, нету истины ни в альтруизме, ни в гедонизме, а истина, как всегда, где-то между двух полюсов. Хорошо бы мне научиться любить себя однажды этой самой «зрелой» любовью, не карящей, но дисциплинированной. Стать этим строгим, но любящим родителем уже для себя... Даня давит лыбу, мерзко ощетинившись, и, сам того не осознавая, нажимает на спусковой крючок. Кто-то словно бы перещелкнул тумблер в моей больной голове, и всё вдруг стало ясно как день: — Да? А что ты держишь, Даня? Свой член, когда пишешь мне с левого аккаунта? Дорогие мне вещи у себя под подушкой, чтобы было чем меня шантажировать? Неужели ты действительно открыт к диалогу? Ха! Не похоже, ведь как только я начинаю пытаться поговорить, ты кривишься, как от зубной боли, и шепчешь «сумасшедшая», «заебала», «в падлу». Ты никогда не хотел разговора. К такому ты попросту не приспособлен. Ты хотел моего участия в операции по спасению своей кастрированной совести! Хотел, чтобы я сыграла роль понимающей и прощающей, чтобы ты мог с лёгким сердцем идти дальше по жизни, считая себя святым мучеником, благородным, снисходительным, великодушным. Что ж, я раскаиваюсь перед тобой, мне действительно жаль, что сам факт моего существования — это брызги краски на твоём идеально белом пальто! Так режут глаз и напоминают о том, кем ты мог бы стать, если б не сдался. Плаки-плаки! Мне, Даня, чтоб ты знал, на хер не сдалось твоё снисхождение. В этом грёбаном спектакле я больше не участвую, ясно?! Он молча стоял, ошарашенно тараща глаза, пока я продолжала свою гневную тираду: — Знаешь, Даня, я долго ломала голову: на что же ты мог променять нашу крышу и «Кошкин дом»? За сколько бы ты его продал, Юрганов? Сколько грамм весило наше общее счастье? Четыре двадцать? Прямо как в той тупой песне: 4-2-0 — черепной коробки пароль! — я перекривляла гнусавую манеру исполнения Элджея. — Это так банально, что даже смешно! Если это и есть твой хвалёный «полёт», то спасибо не надо, я лучше пешком! — Да что ты такое несёшь? Ладно, зачем я распинаюсь тут перед невменяемой, вечно ты из всего устраиваешь драму. Ты, видимо, просто слишком тупая для общения с адекватными людьми на человеческом языке. — Чудно! Ты сам только что сказал, что я тупая. Так докажи. Объясни мне, глупой, в чём я не права. Объясни, почему человек, который говорил о вечном полёте, свободе от общественной оценки, теперь лезет из кожи вон лишь бы показаться кому-то крутым? Где твой бунт, Даня? Кто ты, если убрать всю эту показушную спесь? — Я свободен от тебя. Моё счастье больше от тебя не зависит. — Хах! А от чего зависит, Юрганов? От травы в зиплоке? Для чего тебе такой полёт? От чего же ты бежишь, поджав хвост, а, зверёк? Что произошло с тобой этим летом? Я же вижу, щенок, как тебе до смерти страшно… Это написано на лице. Ты просто перепуганный ребёнок, который не знает, что делать со своей жизнью. И который выбрал самый трусливый выход — презрение ко всему, до чего он сам не смог дотянуться. — Заткнись. Заткнись, сука. Я себя лучше знаю. Ты ни в чём не разбираешься. — Вот и всё? Весь твой аргумент? «Сука заткнись»? А ведь мы же с тобой летали, Даня. Ты это помнишь? — Отвяжись уже наконец. Мне идеально кайфово сейчас. Без тебя. Пока ты циклишься на прошлом, я двигаюсь вперёд. Саша, я повзрослел, вот и всё... Ты... ты просто не в состоянии вникнуть... Как же до тебя не дойдёт, что я намного сложнее, чем ты думаешь, а ты даже не пытаешься меня понять... — слова выползали из него ленно и пренебрежительно, оставляя в душе липкий след, словно слизни на надгробной плите нашего общего, увы, так и не случившегося счастья. — Понять что? — злобно выпалила я. — Твою теорию о том, что быть мудаком — это духовная практика? Что ты не разрушаешь всё вокруг и себя, а просто «ищешь свой путь и взрослеешь»? Даня, это не глубина. Это дно. И ты не великий философ. Ты — донная грязь, которая мутит воду, чтобы казаться левиафаном. Для начала попробуй написать мне хоть одно сообщение, в котором не будет грамматических ошибок, зверёк! А потом уже будешь говорить мне о высоких материях! — Изъясняйся нормально... я тебе ничего плохого не делал и не оскорблял! Что ты несёшь? — Ты прекрасно всё понял, дружок! Знаешь, иногда я думаю, тебе просто нравится смотреть на чужую боль, а, малыш? И ты уж как-то слишком сильно печёшься об общественном мнении о своей «хорошести», для человека, который действительно «ни в чём не виноват». — злые пассажи вырывались из моего рта против воли, и сама поразилась тому, как убедительно могут прозвучать слова, в которые я до конца даже не верю... Это даже забавно: зачастую женская догадка более точна, чем мужская уверенность. — Кстати, ты же не хочешь, чтобы твоя любимая англичанка узнала про тот эпизод, — сказала я с нажимом на последнее слово, не имея в голове ни малейшего понятия, какой именно я имею в виду «эпизод», но, кажется, уловка сработала. Казалось, он уже запутался в собственных реноме. Кто он? Какой сейчас использовать образ? «Циник, который выше всего этого», «несчастный мальчик, которого обидела злая бывшая», «сопереживающий партнёр», «жертва обстоятельств». Лицемерная маска как будто свалилась, но лишь на мгновение: — Какой ещё эпизод?! Ты о чём? Я лукаво ему подмигнула, скаля торчащие резцы, и вдруг, словно очнувшись от дурмана, взглянула на Даню по-новому: несуразная подростковая фигура, пиджак, который явно короток ему в рукавах, нелепая походка, вечно сутулые плечи, грязь под ногтями, прыщавый нос и дурацкие кроссовки на огромной тракторной платформе. Они ужасно не вязались с его образом и выглядели просто жалко. Это не мужественность, не самость — это бутафория, такая же дешёвая, как его копеечные клятвы в любви. Наверное, чертовски унизительно — быть им. Мне было его почти жаль. Я вдруг поймала себя на мысли, что у паренька комплексы, и на самом-то деле ростом он ненамного выше меня. От него пахло электронными одноразками, канабисом, паскудной ложью и спермой. Прекрасный принц вдруг превратился в моих глазах в мерзкого, злобного упыря. Для меня он слился с толпой других гогочущих быдловатых пацанов с их пошлыми прибаутками, кругами подмышками и сальными волосами. Я вдруг запоздало осознала самую постыдную правду: в этих отношениях не он, а я была наркоманкой, зависимой от его переменчивой любви. А Даня, как и любой другой наркотик, уродлив по своей сути, хоть и кажется привлекательным по первой. — Ты думаешь, я симулировал на крыше тогда?! Думаешь, я хочу это всё сейчас проживать, а? — Симулировал? Нет. Ты был искренен. В этом-то и весь ужас. Ты был искренним мальчишкой, который испугался, что его искренность — это не только про слова, но и про ответственность за тех, с кем ты её разделил. И тут, после болезненного признания самой себе, меня впервые за много месяцев разобрал искренний смех. Я обнажила хищные клыки, над которыми он прежде любил подтрунивать, выпустила наружу свой природный изъян, много месяцев томящийся в ножнах. Недаром я по батюшке — Патрикеевна. Оскал светил точно прожектор, но не для того чтобы его обличить, нет, теперь он светил для меня. «Если ты и печёшься о чувствах, то только о своих собственных. Ты сам решил меня бросить, и даже не просто бросить, а сделать это именно ТАК, что мне тебя теперь пожалеть? Мне жаль только, что "лирику" — ты не читаешь для сдачи ЕГЭ, а употребляешь для того, чтобы забыть о том, кем мог бы стать, если бы не…» Юрганов вдруг принял в моих глазах до смешного примитивную форму, на ум внезапно пришёл пырик, которого мы встретили в нашу первую ночь, и его расширенные зрачки… Моя улыбка стала теперь кевларовым бронежилетом, а на его вытянутом лице отразились смятение и…, кажется, страх? «Может быть, вы, выносящие мне приговор, боитесь больше, чем я, принимающий его...» — Ты же знаешь, я тебе нарочно зла не причинял! А ты тут уже вся на дерьмо извелась. Знаешь, мне чертовски за тебя стыдно! Ведёшь себя как дворовая ша... — Ну разумеется! Я, кстати, на память не жалуюсь. А ты, кажется, позабыл, что у твоей «шавки» есть зубы, не так ли, дружок? — выплюнула я сквозь неудержимый приступ смеха — мой самый виртуозный эндшпиль. — Не стоит обижать своих питомцев, они ведь могут и укусить! — Что, чёрт возьми, ты несёшь… чокнутая... ты — фрик! — Зверёк, кого ты пытаешься обмануть, ты уже сам как только мог себя опозорил! Не ты ли вчера клялся фрику в любви? — Н-не смей меня, сука, так называть! И вообще, не разговаривай со мной больше, ты не в себе… — он попытался изобразить брезгливость и поторопился ретироваться, понимая, что окончательно теряет контроль. Ответом ему послужил хохот, прозрачный и лёгкий, как игристое шампанское. Я ещё никогда в своей жизни, кажется, не была так сильно «в себе»! Пока мой противник убегал, я для себя навеки усвоила: «Парень, ты заблуждаешься, если думаешь, что тебе под силу меня сломить, однажды приручив. Я больше не твоя дворняжка, ведь с рождения я была дикой, степной лисой, у нас на Урале её ещё зовут "караганкой" — животным ушлым и изворотливым. Раненая плутовка, твои капканы я впредь предпочту обходить. Стряхну тебя со своего хвоста, как прошлогоднюю листву, и убреду в свой лес зализывать раны. Ну а ты же трусливо сбежал кубарем по заброшенной лестнице, ведь во мне оскалилась опасность, и теперь я тебя вижу насквозь! Это я раскрасила твой унылый подъезд и твою жизнь яркими красками. Это я показала тебе "нашу" крышу. Мы глядели друг в друга как в зеркала. Я по глупости искала красоту в том, кто отрёкся от неё добровольно, в том, кто сдался перед силой, которую вероломно не смог обуздать. Из меня не сделать послушную комнатную зверюшку, и с этого момента ты — раб собственного страха, а я... я принадлежу только себе!» В тот день я возвращалась домой лёгким, слегка танцующим шагом, с гордо поднятой головой. Ведь теперь я, кажется, действительно знаю, что такое свобода… Для заключительной части книги «Караганка» - так же есть замечательный плейлист, который точно заслуживает Вашего внимания!😉 https://music.yandex.ru/users/nphne-rtz3ugrq/playlists/1006?utm_medium=copy_link&ref_id=c17a8b68-35e4-4389-ae6e-4844add06b11 Ниже - авторские комментарии: Кто я (бонус-трек) — Моя дорогая Фраза «весь его взрослый экзамен списан тайком из-под парты» — боже, она гениальна!!! Отпускаю — Макsим Ну а что? Почему бы и не всплакнуть? Её диапазон и модуляции бесподобны! Злой человек — Земфира Буквальное озлобление Шуры как загнанного в угол зверька. Red Football — Sinéad O'Connor Гимн женской эмансипации от великой ирландской певицы. Песня об отстаивании личных границ, если брать контекст этой истории. 🤟🏿 Хочу знать — Judy Rain Обнажённая рефлексия собственного одиночества. Коробка — kochneva Когда я впервые услышала эту песню, я подумала: «Блин, мне кажется, или я реально услышала исповедь голосом Шуры?» Раньше — Apolly, swanmortuus Драйвовая ностальгия о прошлом в вычурно-подростковой стилистике. В припеве, как по мне, опять же проглядывает голос Шуры. Cancer — twenty one pilots Отказ от прощания, отказ от боли в современной модернистской аранжировке. My World — weeklyn Экспозиция и погружение в мрачную новую реальность героини. Идти до конца — ШТЫКНОЖ Это голос «выживальческой» части Шуры, которую невозможно сломить. Мрачный хардкорный индастриал… Птичка — Монеточка Философская баллада с рассуждениями о жизни и об утраченном полёте. Невероятно взрослая и трагичная песня. Фраза «тень осталась от меня» — это буквально состояние Шуры. Месяц — Palina Стопроцентное попадание в атмосферу. Катакомбы 2 — Элджей Из этой песни взята строчка про 420. Она описывает новую реальность Дани. Если только — Моя дорогая Очень меланхоличная песня, пропитанная тоской Шуры о прошлом. Bye Bye Baby — Hayes Carll Прощание со старой, счастливой жизнью... Это просто очень красиво. Демоны — Собачий Lie Проявление стервозной сущности Шуры и возвращение уважения к себе. В контексте моей повести название группы весьма иронично. Habits (Stay High) — Tove Lo Попытка вытеснить воспоминания о прошлом из разума. Je sais pas danser — Pomme Немножко «лягушатнической» годноты. Просто почитайте перевод. Это великолепно… Нет слов. Не моё — Anacondaz Чуть более оптимистичный и прагматичный взгляд на сложившуюся ситуацию без лишних соплей. Лидокаин — UBEL Под такую песню и следует просыпаться в школу каждый день! Желаю всем и каждому такого боевого настроя, друзья! Станцую на твоей могиле — Green Apelsin «Твои желания сбываются на моём теле» — песня бьёт точно в цель! Всё бывает в первый раз (из к/ф «Майор Гром: Игра») — Сироткин Эта песня работает как терапия для всех, кому сейчас больно. Это абсолютно невинное и кристально чистое утешение. Наслаждайтесь… Fourth of July — Liam Cothran Это утешение, сопереживание и поддержка, которой Шуре всегда не хватало. Однажды она понадеялась получить всё это от Дани, но теперь учится находить опору в себе. На моей памяти это самая грустная песня, которую я слышала в жизни, особенно если немного углубиться в контекст. Голос — Оля и Монстр Песня о силе духа, о том, как следует продолжать жить, несмотря ни на что! Эта песня спасала меня в самые тяжёлые моменты жизни. Быть может, вдохновит и кого-то из вас. Вояджер-1 — Noize MC Рефлексия очень болезненного расставания, описанная через невероятно художественные космические образы. Она универсальна и годится на все времена. В совершенно пустой квартире — хмыров Атмосфера одиночества и русской тоски. Просто прочувствуйте этот вайб внутренней пустоты… Стрела — Loc-Dog «Я складываю два крыла, Мне было хорошо / В полёте. Благодарю за то, что ты была, Прости, что привязался, будто ты наркотик». Это буквально то, что происходит на страницах повести. Очень хирургически точное попадание в боль... Driveway — Lil Peep «Bitch I'm done» — реприза из первой части, теперь звучащая в совершенно другом контексте. Разъедаешь мне нутро — конец солнечных дней Песня о больных созависимых отношениях, о любви, граничащей с ненавистью. Название группы буквально описывает состояние Шуры большую часть третьей главы. «Осторожен я не был и сгорел изнутри» — думаю, именно это, к сожалению, произошло с Даней где-то на экваторе их отношений. ЧДПБЛ — Слава КПСС Текст местами чертовски нелепый, но всем бы нам пора научиться себя любить… In My Head — Michigander, Manchester Orchestra Песня о безумии и о том, что на самом деле все проблемы только у нас в голове! Scared of the Dark — Lil Wayne, Ty Dolla $ign, XXXTentacion Песня о борьбе со своими страхами. Придаёт лично мне сил, надеюсь, вам она тоже понравится, товарищи меломаны! Running Up That Hill — Barton Разговор с Богом. Эта песня обрела новую популярность после выхода сериала «Stranger Things». И лично меня она вдохновляет не сдаваться. Хоррор — UBEL Голос Варвары просто завораживает. Текст говорит сам за себя и в пояснении не нуждается! Плевать — UBEL Говорят, что антипод любви — не ненависть, а безразличие. Именно об этом эта замечательная песня! Я поднимаю свою голову вверх — Серега Пират Мы подходим к заключительной песне нашего сегодняшнего сета. Она означает конец боли и унижениям и дорогу к своему собственному счастью. А ещё это просто очень смешная и весёлая песня. Она о жизни без сожаления о прошлом, о принятии своих ошибок и лёгкости. Благодарности: Эта книга никогда бы не увидела свет без помощи моей замечательной редакторши Даши Силютиной, которая, несмотря на огромную занятость, нашла силы и время и провела удивительную работу с моим «непричёсанным» текстом. Отдельное и огромное спасибо моим первым читательницам — Ангелине Калямагиной и Светлане Панькиной — за то, что обсуждали со мной сюжет, терпеливо сносили мои занудные разглагольствования, помогали с обложкой и поддерживали на протяжении всего этого нелёгкого пути. Я бесконечно благодарна своей замечательной маме за то, что она была моей главной опорой, поддержкой и источником безусловной любви в этот трудный период написания истории Шуры и Дани. А также спасибо Тимофею Кирову за помощь с техническими аспектами и публикацией моей первой повести. Ну и конечно же, тебе, мой дорогой читатель, за то, что ты преодолел до конца этот путь и погрузился вместе со мной в этот нелёгкий и очень личный рассказ. Все вы — мои солнышки. Бесконечно люблю и крепко-крепко обнимаю вас всех!