Дрожь

Душевая обдаёт горячим паром. Жанн зажмуривается на секунду, когда влажный воздух оседает на лице. Пахнет чужим мылом, потом и усталостью. Делает шаг внутрь — плитка под босыми ступнями скользкая, кое-где в трещинах завилась чёрная плесень. В углах кафель выщерблен — кто-то бил клюшкой. А может и головой. 

Смешно. Разве Эвермор – не дворец? Если дворец, то разве что показной. Великолепен снаружи, но изъеден гнилью изнутри. Как и все люди здесь.

Девушка устало вешает полотенце на крючок, поправляет его — два раза, хотя оно и висит ровно. Просто нужно занять руки. Просто не хочется туда идти.  Воды почти нет. Только едва тёплые струи, от которых по коже бегут мурашки, но смыть пот и боль всё же хватает. Француженка закрывает усталые  глаза, упирается ладонями в кафель перед собой. В висках пульсирует — глухо, ритмично, как секундная стрелка, отсчитывающая время до того момента, когда придётся выйти.  Нога ноет. Сегодняшнее неудачное падение аукается тупой болью где-то глубоко в бедре. Жанн давит пальцами на синяк — тот самый, что расползается фиолетовым по внутренней стороне.  Больно. Значит, жива. Она ненавидит своё тело. За то, что оно слабое. За то, что не слушается. За то, что в нём так легко оставлять следы. Мысли ворочаются слишком тягуче, как патока, заполняясь чернотой.

Морияма — ебучая сука.

Жанн позволяет себе это слово. Только здесь, под водой, где никто не слышит. Потому что вслух — смерть. Потому что у стен Эвермора есть уши.

С пожизненным пмс и плохим настроением. 

 Сегодня Рико заставила их бегать лишние восемь кругов. Восемь, мать его, кругов по периметру поля, пока ноги не начали подкашиваться, а лёгкие — гореть огнём! А после — отработка ударов, пока руки не отсохли. Жанн сбилась со счёту, сколько раз посылала мяч в стену. Сто? Двести? Она просто била, била, била, пока мышцы не забились судорогой, а ладони не стёрлись до крови. А Рико смотрела. С площадки. Сложив руки на груди, чуть склонив голову, как птица, присматривающаяся к раненой мыши. Моро смывает с себя этот взгляд. Терет кожу жёсткой мочалкой, почти до красноты. Но взгляд не оттирается — он въелся под кожу, засел где-то между рёбрами, глубоко в груди.  Вода становится холодной. Пора. Она выключает кран, и тишина обрушивается на уши — ватная, тяжёлая. Только капли падают с волос на кафель.

Тук. Тук. Тук.

Счёт времени. Жанн заматывает волосы в полотенце, трет их почти зло, потом собирает в высокий хвост. Резинка больно стягивает кожу у висков — хорошо. Боль отвлекает. Сменная одежда липнет к влажному телу противно, мерзко. Ткань прилипает к лопаткам, к пояснице, к мокрым бёдрам. Жанн дёргает футболку, пытаясь отлепить, но бесполезно. Придётся идти так — мокрой, липкой, голодной. В животе урчит. Громко, жалобно. Ужин пропустила. Заявиться в столовую посреди трапезы — привлечь внимание. Нарываться. Выбесить. Лучше терпеть. Она толкает дверь душевой, и коридор встречает её сквозняком. Холодно. Волосы на затылке ещё мокрые, и от этого озноб пробирает до костей. Иди. Просто иди.

***

Коридор встречает сквозняком. Холодно. Волосы на затылке ещё мокрые, и от этого озноб пробирает до костей. Жанн идёт босиком — тапки остались в душевой, но возвращаться нельзя. Нельзя тянуть время. Нельзя заставлять их ждать. Плитка под ногами ледяная. С каждым шагом ступни немеют всё сильнее, и Жанн специально наступает на стыки между плитками — там, где края чуть острее. Чтобы чувствовать. Чтобы не провалиться в этот ватный, тёплый ступор, который тянет опустить руки и лечь прямо здесь, на полу.

Шлёп. Шлёп.

Звук шагов отражается от стен, множится, преследует. Как будто кто-то идёт за ней. Жанн не оборачивается. Там никого. Только эхо. Она считает повороты. Первый — мимо раздевалки. Второй — мимо тренерской. Третий — тут обычно стоит автомат с водой, но он сломан уже полгода, и никто не чинит. Моро каждый раз смотрит на чёрный экран, где должна гореть надпись, и каждый раз внутри что-то сжимается. Глупо. Это же просто автомат. Четвёртый поворот. —«Королева ждёт тебя». Голос врезается в спину, и Жанн вздрагивает. Руки сжимаются в кулаки сами собой — ногти впиваются в ладони, оставляя белые полумесяцы.

Она оборачивается медленно. Слишком медленно? Быстро? Как надо? Как правильно?

За поворотом стоят трое. Моро знает их лица, но имён старается не запоминать. Имена дают власть. Имена делают их людьми. А они не люди. Они — вороны. Стая. —«Она сегодня не в духе», — шипит та, что слева. Блондинка с короткой стрижкой и глазами-льдинками. — «Сильнее, чем обычно», — добавляет вторая. Брюнетка. Веснушки на носу, как у ребёнка, и кривая острая улыбка, от которой внутри всё переворачивается. Третья молчит. Просто смотрит. Жанн чувствует этот взгляд — липкий, раздевающий, оценивающий. Спрашивающий: «Сколько ты протянешь, Моро? Когда сломаешься? Мы ждём.» Тихие хихиканья разносятся по коридору, отражаются от стен, множатся. Кажется, что их сотни. Что они везде. Руки начинают подрагивать. Жанн сжимает кулаки сильнее — ногти уже, кажется, проткнули кожу. Тёплое, влажное под пальцами. Кровь? Неважно. Ноги становятся ватными. Той самой ватой, в которую она хотела провалиться минуту назад. Но теперь вата — в ногах, и они еле слушаются. — «Проходи, Моро, не задерживай королеву,» — блондинка делает шаг в сторону, освобождая проход. Якобы.

Это ловушка? Подножка? Удар в спину?

Жанн проходит мимо. Медленно. Плечи расправлены. Подбородок вздёрнут. Она не знает, как выглядит со стороны — жалко или гордо. Но внутри молит: только не упасть. Только не споткнуться. За спиной — тишина. Они смотрят. Ждут. Шлёп. Шлёп. Жанн не оборачивается. Они остаются позади, но воздух всё ещё давит. Раз, два, три… Тройка идёт, и каждый шаг отдаётся в висках. Она считает про себя — раз, два, три, четыре... Отвлекаться. Не думать. Не вспоминать их глаза. Четыре, пять, шесть… Коридоры одинаковы. Зеркальны, как отражения в чёрном стекле. Те же лампы под потолком — некоторые мигают, некоторые перегорели совсем. Те же двери — черный, безликие, запертые. За ними кто-то живёт? Или только кажется? Семь, восемь, девять… Жанн знает этот путь наизусть. Каждую скрипучую доску под линолеумом. Каждую трещину в плитке, где она споткнулась в первый месяц. Каждый выступ, о который можно порезаться, если неудачно упасть. Она падала. Много раз. Вставать научилась быстро. Три поворота. Ещё два. Ещё один. Вот она. Дверь. Чёрное дерево, изысканные узоры — единственная красивая вещь во всей Башне. Жанн сначала думала, что это такая ирония. Потом поняла: нет. Рико просто любит красивые вещи. А красивые вещи должны быть в красивой оправе. Даже если оправа — ад. Жанн замирает в двух шагах. Смотрит на ручку — медную, блестящую, начищенную до зеркального блеска. В ней отражается кусочек её лица. Глаза. Тёмные круги под ними. Она не хочет трогать эту ручку. Не хочет заходить. Не хочет видеть то, что за дверью. Дыши. Жанн делает вдох. Пахнет деревом, полиролью и чем-то ещё — сладковатым, приторным. Духи Рико? Или кровь? Иногда эти запахи смешиваются так, что не отличить. Дыши. Она поднимает руку. Ладонь касается дерева — гладкого, холодного. Прямо над узором — тёмное пятно. Жанн знает, что это. Кровь. Чья — не помнит. Может, своя. Может, чужая. Много крови было на этой двери. Слишком много даже для эвермора.  Дверь пропитана страхом. Животным, липким, въевшимся в дерево. Жанн чувствует его кожей — каждый раз. Сегодня особенно сильно. Открывай. Она толкает дверь.  Десять.

***

Комната встречает темнотой и холодом. Моро заходит и сразу зажмуривается на секунду — от контраста. Коридор хоть и тёмный, но там горели лампы. А здесь — только луна. Белая, холодная, беспощадная. Окно распахнуто настежь. Чёрные шторы трепещут на ветру, как крылья раненой птицы. Бьются о раму, шелестят, мечутся. Она стоит у окна. Спиной. Босая. На ней только нижнее бельё — чёрное кружево, почти невидимое в темноте, и свободная футболка, которая сползает с одного плеча. Ветер играет с тканью, с волосами, с тонкими прядками, выбившимися из идеального хвоста. Жанн смотрит.  Не хочет. Но смотрит. Узкие, но крепкие плечи — такие, что хочется вцепиться зубами. Птичья талия — перехватить одной рукой, сжать до хруста. Бёдра — крутые, мощные, переходящие в сильные ноги. Накачанные ягодицы, которые Жанн видела на тренировках — как они работают, когда Рико бьёт по мячу, как перекатываются мышцы под кожей. Японка красива. Обманчиво красива, как болотная вода, в которой отражаются звёзды. Шагнёшь — и утянет на дно, в тину, к костям тех, кто поверил. Рико поворачивается. Чёрная чёлка падает на лицо, прикрывая глаза. Но Жанн знает, какие они — чёрные, как смоль, без дна. Глаза, в которых тонут. —«Мор-ро-о», — тянет. Голос обманчиво сладкий, тягучий, как патока. Она смакует каждую букву, перекатывает на языке, пробует на вкус. Морияма не двигается с места. Стоит у окна, прислонившись спиной к раме. Луна светит сбоку, вырезая её силуэт — остро, хищно, красиво. Но Жанн смотрит не на лицо. Она смотрит на руки. Пальцы сжимают подоконник. Так сильно, что побелели костяшки. Так сильно, что видно — ей стоит усилий не сломать этот чёртов подоконник. Не закричать. Не упасть.

Пальцы дрожат.

Мелко, почти незаметно. Если не всматриваться — не увидишь. Но Жанн всматривается. Она всегда всматривается. Это навык выживания — читать по миллиметру, по вздоху, по дрожи. Сегодня Рико дрожит.

Не от холода?

— «Кевин ушёл», — вдруг говорит. Голос тихий. Пустой. Без обычного яда, без стали, без насмешки. — «Ты знала?» Жанн молчит. Она знала. Все знали. Кевин Дэй — гений, правая рука, лучший игрок — сбежал к Лисам. К этому психованному Миньярду. К команде неудачников, которые даже клюшки держать не научились.  Неделю стоял вой и грохот. Рико крушила всё подряд. Сегодня вой затих. Осталась только эта девочка с дрожащими пальцами. — «Он выбрал этого выродка,» — голос Рико крепчает, но только чуть-чуть. — «Всю его команду жалких уродов. Выбрал сбежать, как мерзкая крыса, поджав хвост.» Она резко оборачивается. Луна бьёт в лицо, и Жанн видит её.

Не капитана. Не королеву. Не монстра.

Девушку. Злую. Растерянную. С глазами, в которых плещется что-то такое…живое? Такого выражения француженка не видела никогда. Рико всегда держит лицо. Всегда. Маска, приросшая к коже. А сейчас она треснула. И в трещину видно то, что никто не должен видеть. —« А ты бы сбежала, Моро?» Голос — шёпот. Почти неслышный. — «Если бы я дала тебе шанс?» Вопрос повисает в воздухе. Тяжёлый, как бетонная плита. Кудрявая чувствует, как плита ложится ей на грудь, на плечи, давит, ломает рёбра. Ловушка. Провокация. Она не знает. Она никогда не знает с Рико. Пол уходит из-под ног. Комната плывёт. Только она — чёткая, острая, настоящая — стоит на месте. — «Отвечай,» — шепчет.

Глаза сужаются. Чёрные, бездонные.

Жанн молчит. Сердце колотится в горле. Глухо. Так, что в ушах шумит. Она сглатывает — раз, другой. Кадык дёргается. Рико смотрит на этот кадык, как кошка на птичку.

Шаг.

Ещё шаг.

Морияма подходит вплотную. Так близко, что Жанн чувствует её запах — шампунь, холодный ветер, что-то сладкое, приторное. Духи?  Она ниже. приходится смотреть снизу вверх. И это неправильно. Это ломает все иерархии. Всю систему, на которой держится власть.  Рико смотрит снизу вверх. На нее. На ту, кого можно бить. На ту, кто ниже всех.  Этот взгляд — страшнее любого крика. Рико тянет руку. Медленно. Очень медленно. Ноготь касается шеи. Девушка замирает. Не дышит. Ноготь ведёт по коже — по нежной, по той, где бьётся пульс. По шрамам. Их здесь много. Старые, белые, новые — розовые. Рико проводит по каждому, как будто читает карту. Как будто изучает. —«Сегодня спишь на месте Кевина.» Голос сухой. Приказной. Рико убирает руку. Отворачивается. Снова к окну. футболка сливается с темнотой за шторой. Жанн выдыхает. Она даже не заметила, что задержала дыхание. **** Она не помнит, как легла. Кровать Кевина пахнет чужим. Непривычно жёсткая. Слишком большая для одного человека. Девушка лежит на спине, руки по швам, как в гробу. Смотрит в потолок. Там трещина. Похожа на карту реки. Считает секунды. Тысяча одна. Тысяча две. Она не спит. Она ждёт. Сама не зная чего.                *** Просыпается от чужого присутствия. Резко, всем телом. Сердце — в пятки, в горло, в виски. Кто-то сидит на краю кровати. Жанн не двигается. Даже глаза не открывает сразу — боится. Боится, что если откроет, то всё станет реальным. Но тишина слишком тяжёлая. Она открывает глаза. Темнота. Луна уже ушла за тучи. В комнате — ни зги. Но контуры. Силуэт. Рико. Сидит на краю кровати. Сгорбившись. Обычно у неё спина — струна. А сейчас — сломанная линия. Плечи опущены, голова чуть наклонена. Волосы закрывают лицо — чёрная завеса, за которой ничего не видно. Она не плачет. Жанн прислушивается. Тишина. Ни всхлипов, ни дыхания — слишком тихого, чтобы расслышать. Только шелест штор. Только ветер. Рико не плачет. Просто сидит. Жанн не шевелится. Лежит, боясь дышать. Боясь спугнуть эту — другую. Не капитана. Не ту, что орёт на тренировках и таскает за волосы. Эту. Сломанную. Живую. Они молчат. Минута. Пять. Десять. Темнота перестаёт быть страшной. Становится тёплой, тягучей, как мёд. Жанн слышит своё сердце — оно стучит медленнее. И чужое дыхание — наконец-то слышит. Рико дышит. Рвано, тяжело. Как будто бежала. Как будто не может отдышаться. Жанн хочется протянуть руку. Коснуться. Хотя бы пальцем — спины, плеча, этих чёрных волос. Она не протягивает. Нельзя. Японка сидит долго. Очень долго. Потом встаёт. Медленно, как-то болезненно. Идёт к двери. Не оборачивается. Дверь закрывается почти беззвучно. Жанн остаётся одна. Лежит, глядя в потолок. Трещина—река всё там же. Она подносит руку к шее — туда, где трогал ноготь Рико. Кожа горит.