Синее на белом

Утро Робаута Жиллимана всегда подчинялось Теореме. Подъем, благословение маслами, фиксация частей Доспеха Судьбы, бесконечный поток инфопланшетов и лица, лица, лица… Лица просителей, маршалов и чиновников, в глазах которых он читал либо обожание, либо тихий ужас. Это было утро стандартного Примарха, на чьих плечах лежала целая Галактика. Но сегодня в идеально отлаженном механизме дня что-то хрустнуло. Сначала он списал это на переменчивый ветер с гор, принесший едва уловимый, неуместный запах гари от неисправного космолета, заходящего на посадку в дальнем космопорту. Затем — на очередное требование от эльдар, которые с присущим им высокомерием желали "соблюдения прав" на какой-то забытый Богом сектор. Но настоящая катастрофа была ближе. Намного ближе. В правом сапоге порвался носок. Эта данность показалась мужчине абсурдной. Он — Робаут Жиллиман — регент Империума, его воля управляла флотами, его разум направлял триллионы жизней. Его снабжали лучшие мануфактуры, где ткачи молятся над каждым стежком, создавая одежду из тончайшей гипоаллергенной фибры. А тут — дырка. Грубая, хаотичная дыра, из которой предательским образом вылез большой палец. Жиллиман почувствовал это в самый неподходящий момент — прямо сейчас, когда он сидел за столом из черного дерева, слушая доклад какого-то генерала о снабжении Кадианских остатков. Офицер что-то увлеченно чертил на голокарте, рассуждая о транспортных узлах, но для Примарха мир сузился до размеров одного сапога. При каждом микродвижении стопы кожа касалась холодного, стерильного металла внутренней стенки — и это ощущение царапало его разум сильнее, чем все тактические ошибки генерала. "Вся моя жизнь — как этот носок", — внезапно пронеслось у мужчины в голове. Это было до абсурда нелепо. Он не мог почесать ногу. Не мог просто снять обувь и поправить ткань. Он был заперт в золотой клетке своего статуса и своих доспехов, вынужденный сохранять величественную неподвижность, пока внутри бушевала мелкая, позорная ярость. Это раздражение росло, как варп-шторм, постепенно вытесняя тактику, логистику и дипломатию. Голос генерала, вещавшего о снабжении, начал отдаляться, пока окончательно не превратился в невнятный гул, похожий на жужжание назойливой мухи. Последние три минуты Жиллиман уже не слышал ни слова "Жалкий", — подумал он, глядя на свои огромные ладони, способные раздавить танк. — "Какой же я жалкий. Повелитель человечества, который не может справиться с несчастной ниткой? Ничтожество." Жиллиман резко встал, и массивный стул под ним жалобно, почти испуганно скрипнул. — Отнеси отчет моему антикварию, — перебил он офицера на полуслове. Даже не взглянув на ошеломленного военного, который так и застыл с открытым ртом, Примарх вышел из зала совета. Тяжелые створки дверей разошлись перед ним с шипением гидравлики, и он тут же прибавил ходу. "Чертов ботинок", — запульсировало раздражение в висках. Жиллиман чувствовал, как каждый шаг злит его всё сильнее, и неосознанно ускорялся, почти переходя на бег. — "Сучий эльдарский хвост!" Так великий мужчина, находясь на самом изломе души и тела, шел к своим личным покоям, с трудом сдерживая бушующую внутри бурю. Под слоями адамантия и керамита зрел настоящий мятеж. В сердце открылся разлом, который не залатает ни один параграф Кодекса. Ему хотелось сорвать этот доспех. Выбраться из него, как из душного склепа. Он хотел просто почувствовать кожей воздух, хотел… "…жить". От этой мысли Жиллиман замер прямо посреди коридора. Он подошел к огромному окну-витражу. Там, внизу, расстилался величественный, холодный, мраморный город Магна-Цивитас. Миллионы людей жили там по его законам, строили, умирали, молились. И ни один из них не мог представить, что их Примарх сейчас чувствует себя более пленным, чем последний преступник в тюрьме инквизиторов. А он стоял здесь, великий и недосягаемый, страдая от банальной прорехи в носке... Жиллиман выдохнул. Гнев сменился странной, почти детской решимостью. Он снова пошел вперед, но уже спокойнее. Шаг стал размеренным, но цель осталась прежней. Он знал, что сделает первым делом. Сначала он избавится от этого рваного куска ткани. А потом… Потом он позволит себе быть просто человеком. Хотя бы на один вечер.