Лаура

      Девочке было всего четырнадцать лет. Невысокая, худющая, с с обворожительным личиком и в странной одежде, она зашла в их замок однажды ночью, подрагивая от холода. Графиня Киара первым делом обратила внимание именно на короткие рукава и потрепанную юбку — в их регионе, кажется, это считалось неприличным — но приветливо улыбнулась, когда шла навстречу. Ребёнка надо было покормить и обогреть, а потом выспросить, где её семья, попутно стоило не пугать старомодным платьем и портретом, который изображал её и был написан двести лет назад (давно стоило отнести в дальнюю комнату).       Конечно, в четырнадцать лет человек считался взрослым и несущим ответственность по всем законам. Но для них, живущих не один век, было ясно, что тот стоит в самом начале жизненного пути и недостаточно созрел, а ещё его легко обмануть. Что они и делали, когда на пороге появлялось очередное дитя. Увы, всегда он оказывался сиротой, с плохими опекунами или в иной жизненной ситуации, в которую лучше бы не попадать. Девочка, мимолётно подкупившаяся на нехитрую ласку, действительно работала проституткой. Периодически она уходила в другой город, где жили люди побогаче, а сегодня, возвращаясь в темную южную ночь, заблудилась. Не высказанные вслух слова про торг собой легко заменили краска стыда на её лице и нервно мнущие юбку пальцы. Чуть выше запястья расцветал синяк размером с огромную ладонь.       Своего супруга Жерара Киара любила в первую очередь за мягкую душу, которую не омрачила их мучительная смерть с последующим долгим существованием. Муж кинул на неё вопрошающий взгляд, где угадывалось предложение оставить ребёнка у себя, и она бы не отказалась. Но дети не были глупы. Они не могли противиться голоду, однако стоило им получить сытую пищу и мягкую кровать, как открывались глаза на странный замок, не менее странно-приветливое отношение, отсутствие молитвы перед едой, слухи в деревнях, и все попросту сбегали на второй, пятый или десятый день. А возвращаться было совестно.       Это повторялось и сейчас. Вот девочка Лаура, смущённая тем, что её посадили вместе с хозяевами, нервно поглощает еду; вот ей в голову приходит мысль, что людей собралось для тихого вечера очень много, и украдкой посматривает на них; вот она собирается с духом, чтобы поблагодарить, и Киара прерывает её, не желая слышать страх в голосе. Графиня готова за руку вывести ребёнка и уложить спать, лишь бы не тушевалась и не боялась. Одежды на них выдают высокое положение, поэтому разговоры не помогают, а подмешивать успокоительные травы кажется чем-то аморальным.       Здесь постоянно холодно, чудом не завелась плесень, но одеял много. Уставшая Лаура заснула мгновенно, прослушав совет утром спуститься к ним. Она казалась такой хрупкой посреди огромной постели, что перед глазами Киары невольно встал образ младшей сестры, за ней — образы других детей, которых пришлось отпустить. Нет, этого ребёнка нельзя было оставлять в мире, где ею пользовались, ни в коем случае! До полудня та не проснётся, а там придётся уговаривать.       На душе, которая, согласно проповедям, была безвозвратно утеряна или испорчена, словно лежал камень. Она прикрыла за собой дверь и спустилась в зал.       Самые близкие друзья разделили посмертную жизнь без ссор и с поддержкой друг друга. Они же искренне верили, что пользоваться слабыми — низко. Но времена, когда они правили, ушли. Солнце нещадно опаляло кожу до волдырей, вынуждая прятаться за стенами. Последний полёт летучих мышей над лесом заставил перепуганных крестьян взяться за колья и устроить погром на кладбище. Больше вмешиваться в жизни людей было им не под силу. Приходилось изредка тенями просачиваться в дома и довольствоваться парой глотков крови, переходить из одной деревни в другую.       Однако если бы обидчики Лауры показались на пороге, их бы разорвали в клочья.       — Подумать только, сирота без защиты, но по закону отвечать будет девочка, а не клиенты, — мрачно высказалась за всех Мария. «Вино» в её бокале начинало сворачиваться, будто от тягостной атмосферы, воцарившейся за столом. Близкий друг, сидевший рядом, тревожно качнулся.       — Надо оставить её здесь, — он понизил голос, — в деревнях небезопасно. Боюсь представить, как она живёт, когда тыкают пальцем, смеются, обвиняют, а еду можно получить взамен… тела.       — Это правда, но также правда и то, что люди остаются набожными, — заметил кто-то из другого угла. — Тот, кто хотел продать душу — помните? — не боялся, а она будет.       Раздались невольные смешки. Мужичок, перепутавший их с демонами, запомнился на всю вечную жизнь. И злого умысла у него не было, хотел поселиться отдельно, знать всё на свете и не беспокоиться о завтрашнем дне. Обычно это хотели томные творцы — писатели, художники или кто-то подобный им. Но ребёнок… Умная, запуганная и рискующая каждый день — действительно, захочет ли остаться здесь, с ними?

***

      Выбор Лауры пал, конечно же, на другой вариант.       Как она выскользнула, Киара не поняла. Предыдущие жильцы либо прибегали к самодельной верёвке из простыни, либо выбегали, когда дверь была открыта. Больше её беспокоило, что та ушла не поев; голод не лучшее состояние для выбора. С сожалением собирая бельё, она только радовалась, что в своё время не зря поставила гробы во второй половине замка.       Всё шло неплохо несколько дней, пока их пути не пересеклись снова.       На самом деле, такое случалось примерно никогда. Хоть раз побывав в гостях, любой человек избегал заходить на их землю. Интуиция, или здравый смысл, или богатое воображение, однако повторно они не виделись.       Лаура шла по тропинке, оглядываясь в сторону замка. Будто он манил её к себе, будто ей хотелось туда прийти. Мёртвое сердце графини сжалось.       Она вышла из-за дерева.       Девочка испугалась, даже отпрянула от неё, и Киара больше не сделала ни шагу, вместо этого заговорила, вплетая в голос убаюкивающие нотки — так, чтобы ослабить страхи. На недоедавшую, ослабленную Лауру подействовало слишком хорошо.       — Я приду, — обещала она, не чувствуя воздействия гипноза. — Мне можно? Моё присутствие никого не оскорбит?       И эта последняя фраза причинила боль Киаре куда сильнее, чем испуг. Знала бы девочка, что её хотели вырвать из чужих лап, заодно отрубить их, чтобы неповадно было. Там жили другие дети, но попробуй собери их и удержи в замке — сбегут, как бежали из приютов при церквях.       Синяк на руке почти исчез. Несомненно, под ветхой одеждой расцветали новые. Графиня сжала пальцы в кулак.       — Ты можешь к нам пойти помощницей по хозяйству, — попробовала она приманку. — Ничего сложного, будет крыша над головой, больше не придётся где-то ещё подрабатывать. Мы понимаем, как тяжело тебе, поэтому, если надумаешь, приходи. Приходи в любое время — день, ночь.       О, как сложно было подбирать слова. Лицо Лауры снова вспыхнуло, взгляд стал беглым, но, к чести, та не попыталась улизнуть. Если они хотели, чтобы девочка сама пришла, то семена были засеяны. Возможно, через неделю их семья встретит её на пороге.

***

      Человека приручить сложно. Звучало высказывание оскорбительно, однако жизнь подсказывала: порой работает лишь этот метод. Чтобы вырвать набожного грешника-страдальца, нужно было прибегнуть к лести и хорошему отношению — тому, что редко встретишь в их время. Нет, требовалась тонкость, интуитивный подход. С одной стороны, явное богатство безымянного рода, с другой — улыбка, похвала, одобрительные взгляды, когда наступал удачный момент. Сплочённость в их маленьком мире бросалась в глаза любому, кто пересекал порог; она неотвратимо привлекала, и те, кто окончательно уходил, несли в себе смутную печаль по несбыточному желанию всегда иметь поддержку.       Если, конечно, эти люди были чисты душой.       Лаура не просто имела чистую душу. К сожалению, тяготы жизни надломили её. Но чувство самосохранения работало, поэтому личные комнаты были тщательно заперты, слишком старомодные одежды убраны в сундуки, а в подвалах появились запасы еды. Когда она в очередной раз появится на пороге, то на столе окажется обед или ужин, а не сомнительные напитки красного цвета.       Шла вторая неделя, и, кажется, назревали проблемы.       Наверное, Лаура боялась чего-то: что выгонят, не оплатят работу, воспользуются телом, — в то время как им претило пить её кровь. Она не знала, хотя чувствовала особое отношение к себе, но продолжала приходить к ним только по вечерам.       Если бы только они могли честно признаться в грехах, если бы Киара забыла принципы и не боялась приказать ей остаться навсегда, если бы правда не причинила боли и страха… Условия множились, день ото дня открывались новые прорехи в плане, который впервые стал срабатывать, и как они разрешатся, она не знала. Мольба к небесам грозила сорваться с губ (пожалуйста, пусть дитя останется у нас, пусть не испугается и полюбит, я бы стала матерью), но посмертие не давало права. Им больше нельзя так. Их души запятнаны, или молния за дерзость поразит на месте, или…       Наступало утро. По лестнице на второй этаж в правом крыле отчаянно бежала девочка, а стук сердца был слышен издалека.       Или пришла пора вырвать из чужих рук Лауру, не думая о сохранности тайн.

***

      Та ворвалась в комнату, чудом выбрав нужную, заперла дверь и обернулась. Чужое прерывистое дыхание снаружи окончательно пробудило вампиров из дрёмы, Киара еле услышала шевеление своих соседок. Вот девочка переступила с ноги на ногу; графиня приготовилась к тому, что сейчас от них убегут обратно, потому что человек боится смерти, а набожный ребёнок — втройне…       Но вырвавшийся звук плача из груди причинил ей боль. В её уютном, мягком, родном гробу стало нечем дышать.       Этого она никогда ранее не испытывала.       — Пожалуйста!..       Руки сами нашарили крышку и откинули как можно дальше. Забыв о приличиях, Киара выскочила наружу, к Лауре. Смертельно бледная, та тряслась, сжимала губы, а по щекам градом катились слёзы. Ей не нужно было больше притворяться: стоило только шагнуть навстречу, как ребёнок упал в объятья. И когда платье приглушило рыдание, до её слуха из коридора донеслись слова незнакомого мужчины:       — Куда ты бежишь от меня?       Слова разделили что-то внутри пополам. Голос преследователя с нотками превосходства, явной издевкой и ненавистью вызывал ответную ярость. Графиня крепко обхватила Лауру, чтобы не позволить никому отнять и тем более навредить, но девочка, несмотря на бешеное сердцебиение, не отстранялась в страхе от неё. Даже когда сквозь зубы вырвался звериный рык, который не мог принадлежать молодой женщине. Спасибо кому-то, что подруги помнили о приличиях и укоризненно покачали головами (спасибо Кому-то, что позволил спастись невинной душе). Пока шаги приближались ближе и ближе к комнате, она баюкала, закрывая уши. Ручка двери дёрнулась, но — Киара злорадно отметила — не уверенно. Человек расслышал рычание и взвёл курок, ожидая столкнуться с большим зверем. Как же он ошибался…       Ничего ему не поможет. Преследователь не чувствовал, как за спиной шагнули трое их друзей, которые давно хотели задать ему множество неприятных вопросов со смертельным исходом от потери крови. Он только успел вскрикнуть, прежде чем его схватили, утаскивая в подвал — нечего ребёнку слышать его предсмертные вопли — однако даже от этого звука та вцепилась в платье ещё больше.       Мария тихо запела колыбельную из их детства, добавляя чары. Песня заглушала крики за стенкой, шум пинков и ударов, мольбы о помощи и ненужные оправдания ничтожества, мнившего себя вершителем судеб. Гипноз в её голосе стирал пережитый страх, не давая ни шанса тревоге остаться. И ребёнок в руках наконец обмяк. Больше нечего было бояться.       Когда сердце перестало часто биться, графиня отстранилась, чтобы утешительно погладить по голове новоиспечённую дочь. Та ткнулась в руку без страха, стеснения, с такой благодарностью и обожанием, что Киара была готова сделать для неё всё на свете.       Она обрела больше, чем заслужила; короли не могли бы похвастаться этим. В посмертии ей достались семья, друзья и подарок от мира, который ни на что не променяет. Ей досталась вечная жизнь и возможность поддерживать своё смертное дитя. Ей досталось счастье, которое не купить. И это счастье Киара передаст Лауре, чтобы та ни в чем больше не нуждалась.       Обжигающее солнце вставало на горизонте. Им не выйти до следующей ночи, но это было неважно. Ничего не играло значения, кроме спасённой души.