Мам?..

--- За окном светило яркое солнце, хотя часы показывали 19:34. Лето — оно не смотрит на часы, ему плевать на время. Огромный рыжий шар всё ещё висел над крышами, заливая кухню тёплым, густым светом, от которого на стенах дрожали золотые зайчики. Где-то во дворе орала детвора, из открытой форточки тянуло свежескошенной травой и бензином от газонокосилки. Лето. Самое лучшее время, которое вдруг стало самым страшным. Скоро придёт мама. Мысль о ней всегда была тёплой, как это солнце. Она обещала зайти в магазин после работы. Может, купит чего-нибудь вкусного, как в детстве? Те самые творожные сырки в шоколаде, которые она прятала в холодильник, а он находил. Или, может, принесёт ту самую клубнику, от которой у всех потом были красные губы. Юджин сидел за столом и ложка за ложкой запихивал в себя грибной суп. Грибной. Он ненавидел грибы с самого детства, с того самого раза, когда мама сказала: «Это просто кусочки курочки, ешь». А оказалось — подстава. Как с луком, который она мельчила в фарш так, что не выковырять. «Съешь — получишь шоколадку». Шоколадку он получал, но осадок оставался. Столько обещаний. Столько «съешь это, и я куплю то». А толку? Вкусное было только после того, как съешь невкусное. Он же говорил ей, что не любит грибы. Говорил сто раз. Почему она всё равно их варит? Парень сидел в телефоне, тупо листая Ютуб. Видео сменяли друг друга, но мозг их не воспринимал. Скукота смертная. Скорее бы мама пришла. Она всегда что-то рассказывала про своих дурацких коллег, он закатывал глаза, но на самом деле любил этот её голос, уставший, но родной. Лёгкая вибрация телефона оторвала от очередного глупого ролика. На экране высветилось: «Mother🐝». Юджин улыбнулся. У неё эта пчёлка в имени висит уже сто лет. Смешная. Он открыл сообщение. «Господи, до сих пор не могу поверить, как ты мог сделать ТАКОЕ!» Улыбка сползла с лица. Что? Что случилось? Что он такого сделал? Он тупо уставился в экран, пытаясь вспомнить хоть один проступок. Завалил тест по математике? Нет, вроде четвёрку получил. Может, она узнала, что он разбил её любимую кружку и сказал, что кот? Нет, кот же правда толстый, мог смахнуть. Телефон снова завибрировал. И ещё. И ещё. Сообщения полились одно за другим, как горох из прорванного мешка. «Позорище. Позорище, просто позорище. Как мне теперь знакомым в глаза смотреть?» Сердце пропустило удар. В горле пересохло. «Как смотреть в глаза, зная, что мой сын — пидорас» Мир вокруг рухнул. Звук детворы за окном исчез. Солнечный свет вдруг стал холодным, колючим, режущим глаза. Ложка выпала из руки и с грохотом ударилась о тарелку, расплескав суп на скатерть. Юджин смотрел на это слово. Это короткое, уродливое слово, которое он слышал в школе от тупых старшеклассников. Он никогда не думал, что увидит его в сообщении от мамы. Нет. Нет, нет, нет. Он судорожно схватил телефон. Пальцы не слушались, экран прыгал. «Как она узнала? — стучало в висках. — Боже, как она узнала? А если она и про Пагсли узнает?.. Если она знает про Пагсли…» В груди что-то оборвалось и упало в ледяную пустоту. Телефон снова завибрировал. Сообщений было уже штук двадцать. Сотни? Ему казалось, их бесконечность. «А самому-то не мерзко? Какой же грех, какой грех!» Юджин знал, что мама верующая. Она ходила в церковь по большим праздникам, иногда заставляла его есть кулич и ругалась, если он не доедал. Но он никогда, никогда не думал, что она… такая. Настолько сумасшедшая. Чтобы так писать своей кровиночке. «Покрыть дерьмом собственного сына», — пронеслось в голове. — Собственного сына». В глазах защипало. Он зажмурился, сильно, до боли. — Это сон, — прошептал он вслух, и голос прозвучал чужой, хриплый. — Это сон. Сон. Галлюцинации. Ну не может мать так говорить. Не может. «Я своего сына растила хорошим мальчиком, хорошим, а выросло бог знает что» — Пожалуйста, хватит, мамочка, — выдохнул он, глотая воздух, которого вдруг стало не хватать. — Пожалуйста, только не сейчас. Не надо. Руки задрожали. Мелкая, противная дрожь пробежала от пальцев до локтей. «Ну не сейчас, — подумал он панически, — не смей плакать. Не надо, чтобы она это видела. Она же придет сейчас. Она опять скажет, что мальчикам нельзя плакать. Что он же не баба». Он вскочил из-за стола. Ноги подкосились, он чуть не упал, ударившись бедром об угол. Боль отрезвила на секунду. Он побежал в свою комнату. Просто чтобы спрятаться. Просто чтобы она не видела его лица, когда войдёт. Телефон в руке снова завибрировал. «Из-за тебя отец и ушёл. Почувствовал, какую я гниль под сердцем ношу». Юджин остановился посреди коридора. Отец? Его отец ушёл, когда ему было пять. Он его почти не помнил. Только руки большие и запах одеколона. И мама всегда говорила: «Он нас бросил, мы ему не нужны». А теперь выходит… из-за него? Это бред. Это не его вина. «Да и он — гниль? — спросил он себя. — Собственная кровь. Её сын — это гниль». В груди что-то сломалось. Не оборвалось, а именно сломалось с хрустом, как сухая ветка. «Ты мне больше не сын. Больше чтобы не видела в своём доме такого больного». Последнее сообщение. Точка. Юджин стоял посреди комнаты и смотрел в одну точку. Ему 14. Четырнадцать лет. Куда ему идти? Ну не оставаться же здесь. Не оставаться. Он бросился к шкафу. Джинсы, кеды, худи накинул прямо на футболку. Схватил рюкзак, начал пихать туда всё подряд: зарядку, пауэрбанк, какую-то старую кофту. Пальцы тряслись, молния не застёгивалась. В коридоре он наклонился завязывать кеды. Шнурок порвался в узел. Он рвал его зубами, мыча от злости и страха. «Хоть бы мама не пришла. Хоть бы успеть. Хоть бы успеть, пока её нет». Щелчок замка. Гром среди ясного неба. Он замер, сидя на корточках, с незавязанным кедом. Дверь открылась. Вошла она. Мама. В руках пакет с продуктами — наверное, с теми самыми вкусностями. Она увидела его. Увидела рюкзак, его перекошенное лицо, красные глаза. На её лице не дрогнул ни один мускул. — А, ты ещё тут, — сказала она ледяным, чужим голосом. — Я же сказала — выметайся отсюда. Ты не мой сын. Ты больной псих. — Мама… — выдавил он, вставая. Голос сел совсем. — Мамочка, пожалуйста… Она подошла быстрым шагом. Он даже не успел закрыться. Сухая, хлесткая пощёчина обожгла щеку. Не больно. Унизительно. Оглушительно. — Пошёл вон. Она схватила его за капюшон, рванула к двери и вытолкнула на лестничную клетку. Дверь захлопнулась перед носом. Юджин стоял в полутьме подъезда. Пахло сыростью и котами. Из-за двери доносились шаги. Он слышал, как она шуршит пакетом, как ставит что-то на тумбочку. Сейчас откроет. Сейчас она откроет, улыбнётся и скажет: «Дурачок, это шутка». Он стоял минуту. Две. Пять. Щелчок замка. Дверь приоткрылась. Сердце подпрыгнуло к горлу. Мать даже не посмотрела на него. Она просто вышвырнула в щель его рюкзак, следом полетели кеды, которые он не успел надеть, куртка, какие-то вещи. Всё это кучей свалилось на грязный пол. — Забери своё дерьмо, — бросила она и снова захлопнула дверь. Звякнула цепочка. Лязгнул замок. Щёлкнул второй. Тишина. Юджин смотрел на дверь. На облупившуюся краску. На цифру 47. На глазок, в котором погас свет. Слезы подступили к горлу горячим, солёным комом. Он сглотнул. Нельзя. Мужчины не плачут. Он же не баба. Он стоял посреди кучи своих вещей, в носках на холодном полу, и не знал, что делать. Ждать здесь? Глупо. Бесполезно. Солнце за окном лестничной клетки всё ещё светило. Лето. Самое лучшее время, которое только что кончилось навсегда. Он стоял посреди кучи своих вещей, в носках на холодном полу, и не знал, что делать. Ждать здесь? Глупо. Бесполезно. Солнце за окном лестничной клетки всё ещё светило. Лето. Самое лучшее время, которое только что кончилось навсегда. --- Юджин смотрел на дверь ещё минуту, наверное. Или час. Он потерял чувство времени. В голове было пусто и одновременно тесно от мыслей, которые налетали и тут же разбивались, не успев оформиться. Она не откроет. Она правда не откроет. Он медленно, словно в замедленной съемке, наклонился и начал собирать вещи. Рюкзак. Кеды. Всё. И тут до него дошло. Вещей было катастрофически мало. Вчера они с матерью делали генеральную уборку. Она заставила его перебрать шкаф и выкинуть «старый хлам». «Тебе столько не нужно, — приговаривала она, запихивая в огромные мусорные пакеты его старые футболки, потертые джинсы, коллекцию камешков с моря, которую он собирал с папой в той единственной поездке, которую он помнил. — Вырастешь — купишь себе новое, нормальное. А это барахло только пыль собирает». Он спорил, злился, но она настояла. И вот теперь он стоял и смотрел на то немногое, что осталось. Рюкзак, купленный два года назад в «Спортмастере». Пауэрбанк. Зарядка. Телефон в руке. Старая футболка, которую он любил больше всех, потому что она мягкая, как объятие. И всё. В кармане джинсов — смятые пятьсот рублей, которые бабушка сунула ему на прошлой неделе, когда заходила в гости. И ещё мелочь — рублей сто, наверное. Четырнадцать лет жизни, уместившиеся в один рюкзак. Он натянул кеды прямо на носки — шнурки так и остались незавязанными, болтались по полу. Рюкзак застегнул — вещей оказалось так мало, что даже молния застегнулась легко, без привычного сопротивления. Повесил на одно плечо. И остался стоять. А куда идти-то? Друзья? Обычные школьные приятели, с которыми можно перекинуться парой слов в коридоре или списать домашку — они не в счет. К ним не приходят с рюкзаком посреди вечера и не говорят: «Меня выгнали из дома, можно я поживу?» Их родители сразу позвонят его матери, и тогда всё станет ещё хуже. Родственники? Бабушка… но она старая, больная, живёт в крошечной квартире на окраине. И потом, она мамина мама. Она наверняка встанет на её сторону. «Мать плохого не посоветует, мать всегда права». Он слышал это сто раз. И тут в голове всплыло имя. Пагсли. Пагсли Аддамс. Одноклассник. Странный, смешной, с вечно взъерошенными волосами и дурацкими футболками с принтами старых рок-групп. Они дружат с пятого класса. Ну, как дружат... Пагсли — это человек, с которым можно просто молчать в трубку, когда тебе плохо, и он не бесит вопросами. С которым можно ржать над тупыми мемами до икоты. Который всегда рядом, даже когда не нужен, и именно поэтому нужен постоянно. Просто друг. Самый лучший. Самый близкий. «А если она и про Пагсли узнает…» Сердце снова сжалось. Он замер. Эта мысль пришла неожиданно и ударила под дых. Если мать узнала про него, значит, она могла узнать и про Пагсли. А они с Пагсли просто друзья. Самые обычные друзья. Но мать... она же теперь всё перевернёт. Она же способна на что угодно. Вдруг она уже позвонила его родителям? Вдруг они уже знают? Вдруг Пагсли сейчас тоже... Юджин затряс головой, отгоняя страшные картинки. Нужно идти. Нужно проверить. Нужно убедиться, что с ним всё в порядке. Просто увидеть, что он жив и здоров, и тогда можно будет думать дальше. Он знал, где живёт Пагсли. Тот показывал однажды, когда они гуляли в том районе. «Вон мой дом, видишь, с черепичной крышей? Там ещё горгулья на водостоке, папа прикололся». Юджин тогда засмеялся, подумав, что у Пагсли правда странная, но классная семья. Нормальная семья. Где никто никого не выгоняет за то, какой ты есть. Он вышел из подъезда. Солнце уже почти село, небо на западе горело оранжевым и розовым, обещая на завтра такую же жаркую погоду. Во дворе всё так же орали дети, только теперь их стало меньше — мелких загнали домой ужинать, а те, что постарше, сидели на лавочке, громко ржали над чем-то в телефоне. Юджин прошёл мимо них, опустив голову, втянув шею в плечи. Он чувствовал на себе взгляды, но никто не окликнул. Никто не заметил, что у парня красные глаза и трясутся руки. Никому не было дела. Дорога заняла минут двадцать. Он шёл быстро, почти бежал, но не отрывисто, а ровно, чтобы не привлекать внимания. Рюкзак хлопал по спине, кеды с развязанными шнурками хлюпали по асфальту. В голове было пусто и одновременно тесно от мыслей, которые налетали и тут же разбивались, не успев оформиться. Что я ему скажу? «Привет, меня выгнали из дома»? А он что? Он же не сможет ничего сделать. Он же просто школьник, как и я. Но мне надо его увидеть. Просто надо. Наконец показался тот самый дом. Черепичная крыша. Горгулья на водостоке — смешная, с высунутым языком. Свет горел в окнах первого этажа. Юджин остановился напротив калитки, пытаясь отдышаться и придумать, что он скажет. За забором был небольшой садик — странный, не как у всех. Вместо ровных газонов — какие-то дикие кусты, вместо аккуратных дорожек — старый кирпич, проросший мхом. На крыльце стояли горшки с цветами, но цветы были чёрные — или это просто в сумерках так кажется? Юджин нажал на кнопку звонка. Где-то в глубине дома раздалась дурацкая мелодия — кажется, саундтрек к «Семейке Аддамс». Очень в стиле Пагсли. Юджин даже не улыбнулся. Дверь открылась не сразу. Сначала он услышал шаги, потом голоса, потом приглушённый смех. И наконец дверь распахнулась. На пороге стоял Пагсли — в растянутой футболке с какой-то старой группой, названия которой Юджин никогда не мог запомнить, с мокрыми после душа волосами, торчащими в разные стороны, и с ложкой в руке. Из-за его спины доносился запах еды и звук телевизора. — Юджин? — Пагсли удивлённо моргнул, а потом увидел его лицо. Увидел рюкзак. Увидел развязанные шнурки— Что случилось? Ты чего? Юджин открыл рот, чтобы ответить, но из горла вырвался только какой-то странный, сиплый звук. А потом слёзы, которые он сдерживал весь этот час — в подъезде, на улице, по дороге сюда, — вдруг хлынули сами. Он не плакал. Они просто текли по щекам, горячие и солёные, и он ничего не мог с этим поделать. Пагсли шагнул вперёд, схватил его за руку и втащил в прихожую. — Заходи, заходи быстрее, — зашептал он, оглядываясь на лестницу, ведущую наверх. — Только тихо, родители на кухне, но они нормальные, ты не бойся. Ты чего? Что случилось-то? Юджин стоял посреди прихожей, залитой тёплым жёлтым светом, и слёзы всё текли, а он не мог вымолвить ни слова. Он только смотрел на Пагсли — живого, настоящего, целого, с его дурацкими мокрыми волосами и глупой футболкой — и чувствовал, как внутри потихоньку отпускает тот ледяной ужас, который сдавил сердце в тот момент, когда он прочитал первое сообщение. — ну м.. — наконец выдавил он, и голос прозвучал хрипло, как у старого деда. — мама она типо..пагсли..потом Пагсли замер. Наверху хлопнула дверь, и послышались шаги. — Пагсли, кто там? — раздался женский голос. — Ужин стынет! Пагсли посмотрел на Юджина. В его глазах не было испуга или растерянности. Только какая-то странная, твёрдая решимость. — Пошли, — сказал он тихо, но твёрдо. — Сначала поешь. Ты же голодный, наверное. А потом всё расскажешь. Он взял Юджина за руку и потянул за собой вглубь дома. И Юджин вдруг понял, что впервые за весь этот вечер ему не хочется, чтобы его отпустили. Кухня у Аддамсов была... странной. Тёмные деревянные шкафы, на стенах — старые фотографии в чёрных рамках, на подоконнике — какие-то растения с острыми листьями, похожие на маленькие ёлки. Пахло чем-то вкусным и домашним. За большим столом сидели двое — женщина с длинными тёмными волосами, одетая во всё чёрное, и мужчина с лысиной и добрыми глазами, в клетчатой рубашке. — О, а это кто? — женщина улыбнулась, и улыбка у неё была тёплая, совсем не страшная, несмотря на весь этот готический антураж. — Друг Пагсли? — Это Юджин, — сказал Пагсли, всё ещё держа его за руку. — Мам, пап, можно он у нас переночует? У него... ну, обстоятельства. Мужчина и женщина переглянулись. Юджин приготовился к вопросам, к недоверчивым взглядам, к тому, что его сейчас выставят вон. — Голодный? — спросила мама Пагсли просто, будто он сказал «можно он войдёт», а не «можно он переночует». — Садись, у нас суп и пирог с мясом. Пагсли, тарелку достань. — А... — Юджин растерянно моргнул. — Я... спасибо, но я не... — Садись-садись, — махнула рукой женщина. — Потом разберёмся. Сначала поешь. У тебя руки трясутся. И правда. Юджин только сейчас заметил, что руки до сих пор дрожат мелкой противной дрожью. Он сел за стол. Пагсли плюхнулся рядом, поставил перед ним тарелку с дымящимся супом и отодвинул поближе хлеб. — Ешь, — сказал он коротко. — Потом поговорим. Юджин взял ложку. Руки всё ещё тряслись, суп расплёскивался, но он заставил себя сделать глоток. Горячий, наваристый, совсем не такой, как мамин грибной. Вкусный. И почему-то именно от этого — от вкусного горячего супа на кухне у чужих, но таких добрых людей — слёзы снова подступили к глазам. — Эй, — Пагсли толкнул его плечом. — Ты чего? Всё же нормально будет. Ты у меня. Я рядом. Юджин кивнул, сглатывая ком в горле. И продолжил есть. Лето за окном медленно превращалось в ночь. Но впервые за этот вечер ему не казалось, что темнота — это навсегда.