Proscriptus

      Её дом сгорел за три часа. Мия стояла на опушке, обхватив себя руками и смотрела, как пламя жадно лижет чёрное небо, играет на кронах деревьев и отражается в собственных глазах. Как искры уносятся вверх, как осыпаются внутрь перекрытия, которые она сама укрепляла прошлой осенью.       Гарь царапала горло, дым шёл в лицо и жёг глаза, но Мия не плакала. Плакать было некогда и не перед кем. Внутри неё сейчас было пусто, неправильно и странно, словно кто-то вывернул её наружу и забыл вернуть обратно.       За три дня до этого она заметила чужие следы на одной из своих троп. Мия всегда была аккуратна — старалась слишком часто не ходить по одному и тому же маршруту, не топтать траву, но видимо, даже это её не спасло. Она усилила ловушки, которые за прошедший год раскинулись всё дальше от дома, чтобы предупредить хозяйку о малейших изменениях местности. Ловушки никто не тронул, обошёл, но оставил следы. Это был второй раз, когда кто-то подходил к её убежищу так близко. Она подумала, быть может, это он вернулся, но устроив дежурство, поняла, что это была разведка культа. Занозы в заднице — как она сама их называла, которые достаточно попортили ей вылазки своими нескончаемыми патрулями.       Трое вернулись следующим днём на то же место и начали уходить уже дальше в лес, вместе с собакой: худая, с поджатым хвостом, но толковая. Она и вывела их к забору с колючей проволокой. Её забору.       Мия только потом поняла, где допустила ошибку — избавилась от одного мужчины из культа, который крутился возле частных секторов и вечно что-то вынюхивал. Она хорошо замела следы, оттащила его так далеко, как смогла, но это не помогло. Они её нашли. Трое обошли её владения, оценили оборону и попались лишь на хлопушку у входа. Вскрывать не стали или было нечем, но Мия чувствовала, что они вернутся. Обязательно. Патруль оставил несколько окурков прямо у её ворот, словно насмехаясь над её ничтожностью. Хотя, навряд ли они вообще знали, кто здесь живёт, но в себе были весьма уверены и оружие имелось.       Она не стала ждать их следующего прихода, просто приняла решение. Сухо, почти без эмоций — или просто задавила их внутри. За вечер и ночь она забрала всё самое нужное в рюкзак и сумку: лекарства, воду, патроны, консервы, сухпайки и часть вещей. Когда со сборами было покончено, она обошла две единственные комнаты, прошлась взглядом по кровати, дивану, ящикам на полу. Взгляд упал на косяк, на котором она оставляла зазубрину каждые тридцать дней. Вчера, сегодня или завтра мог бы быть её день.       Мия мотнула головой, отгоняя мысли, в последний раз выкурила сигарету на любимой третьей ступеньке, которая была посередине светлее остальных от её посиделок. Взяла канистру с бензином, который слила из генератора в пристройке и разлила вокруг.       Она подожгла его с трёх сторон.       Пламя взметнулось быстро — старые брёвна горели как спички. Она стояла и смотрела, как огонь лижет стены внутри, потом перекидывается на крышу — с неё на пристройку. Было в этом что-то смешное и бунтарское. Если не ей — то никому.       Мия ушла до рассвета, оставив догорать, когда обрушилось крыльцо. Не обернулась.       Она ушла ближе к городу, в один из домов, который заприметила очень давно. В ту часть секторов, куда культ доберётся не скоро, но непременно доберётся. Пока Мия шла, в её голове зрело липкое, тёмное и отчасти глупое решение. Она сама это понимала, но не могла с собой ничего поделать.       Культисты отняли её дом, а Мия не могла отнять у них ничего. Но могла насолить, или узнать, как насолить. Следить, запоминать, находить слабые места. Она слышала, что в культе при всей его нарастающей мощи много недовольных, а ещё знала, что Рик со своей шайкой, которая тоже росла, не был рад такому соседству.       Месть? Нет, она не хотела это так называть. Просто если две стороны грызутся — третья может подобрать крошки или просто потешить своё самолюбие. А задели они её сильно.

***

      Гоуст шёл по следу уже несколько месяцев. Десять месяцев грязи, крови, бессонных ночей в заброшенных домах и перестрелок с теми, кто попадался по дороге. Стоун каждый раз ускользал. Каждый раз — на шаг, на день, на полсотни километров.       Бостон был не конечной точкой, а лишь этапом. Очередная информация привела его сюда снова. Культ, который раньше был просто кучкой таких же, как и везде ублюдков, разрастался словно раковая опухоль. У них появилась структура, иерархия, военная выучка. Кто-то из бывших верхов прикладывал к этому руку. А вот кто — это ему предстояло выяснить.       Гоуст возвращался в знакомые места, но ничего практически не изменилось: те же развалины, те же серые промозглые дожди, тот же запах. Он по привычке обошёл свои старые тайники, которые оставлял в каждом городе, где задерживался — часть была разграблена, часть нет. На некоторое время он пополнил запасы тем, что уцелело.       Несколько дней назад он сидел в засаде у старой заправки на окраине, наблюдая за стоянкой культа. Семь человек курили, переговаривались и пили какую-то бурду из жестяных кружек.       — … лес к югу почти зачистили, закончим — и выходные дадут, — говорил один лысый, с татуировкой на шее. — Жалко, что домик сгорел, я бы, может, на пенсию ушёл, — мужчина хрипло рассмеялся.       — А кто спалил?       — Да чёрт его знает, кто-то раньше нас успел, — лысый хмыкнул и добротно отхлебнул из кружки, — Но ничего не нашли, может, хозяин и спалил, да сам сдох. Мы ему «приветик» оставили.       Лысый сплюнул.       — Ну и хер с ним. Много в последнее время одиночек, — отмахнулся один из культистов. — Одного грохнем, другой появляется. Как грибы. Сдалось оно нам…       Культисты начали обсуждать и другие свои зачистки, потом говорили о новой поставке из Ди-Си. Гоуст слушал дальше, но постепенно разговор переключился на пайки, на выпивку, на то, кто кого трахнул в прошлую смену. Полезного мало.       В голове крутились слова того лысого про домик. Гоуст коснулся внутреннего кармана в расстёгнутом рюкзаке. Он не двинулся с места, не изменил дыхания. Лицо под балаклавой осталось непроницаемым. Под ребром что-то защекотало — и моментально было задавлено. Он тут же убрал руку, не дал этому чувству даже шанса на существование. Не его дело.       Гоуст продолжал свою слежку ещё несколько дней. Методично, как по учебнику. Культ оказался организованнее, чем он думал. Патрули, блокпосты, смены и кодовые фразы по рации. Но была и слабость: малые группы часто отделялись от основных. Это и было его следующей идеальной целью, которую он наметил.       Через пару дней он выследил другую группу — четвёрку, но уже с другим составом, уходящую в ночной патруль. Гоуст дождался их привала и выбрал идеальный момент: двое отошли за угол, двое остались у костра, один из них ушёл к рюкзаку. Он собирался снять сначала одного у костра, затем того с рюкзаком, а потом заняться теми, кто отошёл. Одного из последних, который походил на главного в группе, — оставить в живых для допроса.       Всё шло по плану.       Он начал подбираться к группе ближе, когда всё резко изменилось. Тот, что возился с рюкзаком, забулькал и схватился за горло, из которого наполовину торчала стрела. Второй вскочил, сразу же пальнул несколькими очередями в развалины и машины напротив. Пули тихо просвистели рикошетом.       У Гоуста зажгло в боку, он тихо выругался про себя, его план разлетелся к чертям, как карточный домик.       Он выстрелил в того у костра, пуля попала ему в плечо, но добила его не она, а стрела, выпущенная мужчине в лоб. На звуки прибежали и те, что уходили. Второй выстрел Гоуста — и тот, кто первый бежал из-за угла, упал в грязь лицом. Последний пальнул несколькими очередями по верху развалин, откуда, вероятно, стрелял лучник, и отполз за ржавый грузовик, держась за бедро со стрелой внутри. Старая стена напротив рухнула, поднимая слой пыли.       Он выждал несколько долгих секунд, но больше никакого движения или стрельбы не услышал. Только тихое подвывание последнего, который отполз за грузовик.       Гоуст пересёк оставшееся расстояние за несколько секунд, зайдя мужчине в тыл и повалив его коленом к земле, заломил руки. Тот захрипел, попытался вывернуться, но тщетно.       — Лежи, — тихо прошипел Гоуст, связав его и вскинув винтовку снова, в сторону развалин. Там, на фоне медленно оседающей пыли в оранжевых переливах от костра стояла тень. Его палец привычно вжался в спусковой крючок, но замер на долю секунды. Почему он не выстрелил?       Тень двинулась, медленно, почти вальяжно вышла на открытое пространство возле костра. Он узнал её сразу. По походке, по опущенному луку в руках. По этой дурацкой манере смотреть исподлобья.       — Ты… — то ли вопрос, то ли утверждение вылетел с губ Мии. Она смотрела на Гоуста долго, потом перевела взгляд на трупы и опять вернулась к нему, уже открыв рот.       — Жива, — сказал Гоуст низко и тихо, почти без интонации, словно самому себе. Он смотрел на неё тоже, пристально, в упор — глаза под маской холодные, тёмные, нечитаемые. Медленно убрал палец со спускового крючка, но винтовку не опустил.       — Суки! — пленник под коленом Гоуста снова завыл и забарахтался, обращая на себя внимание.       — Ты чуть не испортила всё, — наконец ответил Гоуст жёстко, поднимаясь, прислоняя культиста к колесу машины. Положил руку на бок, там, где жгло, на ладони остался мокрый алый след.       Вот тебе и тёплое воссоединение. Приветствие мечты.       Она подавилась воздухом, заскрипела зубами друг о друга и скрестила руки на груди, подходя ближе. Хотелось ответить ему что-то язвительное, огрызнуться, но это можно оставить на потом. Мия тоже увидела кровь на его ладони.       — Я не знала, что ты здесь.       — Поэтому не надо лезть куда-то, не осмотревшись, — отвернувшись от девушки, обрывая их диалог, он скинул рюкзак рядом с собой и чем-то зашуршал.       — Ты вообще не изменился, — коротко бросила Мия, оставляя последнее слово за собой и подошла к костру, с интересом наблюдая за тем, что он собирается делать. Лук всё ещё был у неё в руках, она готова прикрыть его, хоть он того и не просил. Но она подождёт, ей хотелось поговорить с Гоустом.       Культист сидел, привалившись спиной к колесу ржавого грузовика с почти серым лицом и тяжело дышал. Бедро с торчащей стрелой внутри прилично кровоточило, окрашивая сухую траву в чёрный цвет из-за сумерек. Он пытался держать лицо, но не переставал пыхтеть сквозь сжатые зубы, а по лбу бежал пот.       Гоуст сидел перед ним на корточках. Достал из рюкзака нож, демонстративно положив его себе на колени, а потом вынул плоскогубцы. У Мии самой по спине побежали мурашки, а пленник на несколько секунд даже замолк, вылупившись на Гоуста круглыми глазами.       — Имя, — задал он свой вопрос ровно, почти буднично.       — Иди на хуй.       Гоуст взялся за стрелу в бедре и почти нежно надавил, не прилагая особенных усилий. Мужчина дёрнулся, зашипел, но не закричал. Вытаскивать стрелу Гоуст не стал — пленник мог истечь кровью раньше, чем ему нужно.       — Имя.       — Кей… сука.       — Кто командующий в этом секторе?       — Я не…       Он подполз на корточках ещё ближе, сместил связанные руки пленника ближе к себе, держа плоскогубцы одной рукой.       — Капитан Хейл! Он не здесь, уехал!       — Кто над Хейлом?       Культист застонал, забегал глазами, пока его кадык нервно ходил под кожей вверх-вниз. Гоуст кивнул, без предупреждения обхватил плоскогубцами мизинец мужчины.       Хрусть.       Мия услышала лишь влажный, тихий хруст кости, и сама вздрогнула. Она видела, как спокойно работают руки Гоуста, но сам он внимательно всматривался в лицо напротив. Ни ярости, ни удовольствия. Пленник громко, по-звериному завопил, и Гоуст заткнул ему рот ладонью в перчатке.       — Говори, — он сказал это, и подождав немного, отнял руку от чужих губ.       — Мы не знаем имён! Приказы идут по цепочке… сверху! — пленник опять тяжело задышал и сплюнул чёрную слюну в сторону.       — Откуда приходят приказы?       Гоуст перехватил следующий палец.       — Из центра! Из центра… Из Вашингтона, мать твою! Из Ди-Си…       Мия смотрела с ужасом, но не могла отвести взгляд. Гоуст был готов ломать пленнику пальцы один за другим, без пауз, без угроз, без лишних слов.       Раздался ещё один тихий хруст, и пленник завыл, пуская слюни, слёзы и сопли на перчатку Гоуста, который зажал ему рот.       — Какая-то… Какая-то военная шишка! Никто его не видел. Приказы, оружие, топливо, еда — всё оттуда. Я больше ничего не знаю, пожалуйста…       Гоуст сканировал его взглядом ещё несколько секунд. Потом убрал плоскогубцы, вытер их о штанину культиста и поднялся. Вскинул руку с ножом и полоснул мужчину по горлу, заставляя того захрипеть, а потом окончательно замолкнуть.       Мия стояла на том же месте, а в ушах у неё был тот самый хруст. Нет, она не была слишком впечатлительной и уже кучу раз видела смерть перед своим носом. Но такую спокойную, будничную жестокость — впервые. Гоуст оглянулся, скользнул по ней взглядом. Всё, что она хотела у него спросить или сказать, — вылетело из головы.       — Ты ранен, — наконец выдала она то, что первое легло на язык.       — Вижу.       Он опустил голову вниз, коснулся края куртки, там, где уже угадывалось огромное чёрное пятно. Пуля либо просто зацепила, либо прошла неглубоко навылет. Не смертельно — так он заключил у себя в голове.       — У меня есть место и аптечка. Идти минут двадцать.       — Веди.

***

      Заброшенный дом на окраине был не лучше и не хуже любого другого в этом районе. Два этажа, выбитые окна, запах плесени и сырой штукатурки. Дыра — этим словом Мия описывала своё новое убежище.       Она закрыла дверь на уцелевший засов, указала Гоусту кивком на дверь подвала и пошла впереди, прихватив керосиновую лампу. Внизу было менее сыро: какой-то старый диван с вмятинами на сидениях, пара кресел и сваленная груда хлама в углу. Терпимо.       Гоуст сел на диван, пока Мия искала аптечку в своих вещах. Он стянул разгрузку, флисовую кофту. Серая футболка под ней была тёмной на боку от крови. Он снял перчатки, задрал край — под тканью в районе рёбер зияла неглубокая рваная рана, однако внутри что-то металлически поблёскивало.       — Тебе помочь? — она положила аптечку на край дивана и сама шагнула к нему. На его боку, там, где под чуть смуглой кожей перекатывались косые мышцы, было ещё несколько подобных ранений. И старых, и относительно свежих.       — Сиди спокойно и свети, — сказал Гоуст и кивнул в сторону кресел.       Она замерла на секунду, цыкнула, но всё же сделала, как он просит.       Гоуст обработал руки, потом взял из аптечки пинцет, антисептик и бинт. Наклонил голову, рассматривая рану в свете лампы. Потом, не колеблясь, засунул пинцет внутрь. Мия тихо прошипела, словно это ей засунули железяку в рану, и отвернулась на несколько секунд, услышав чавкающий звук. Гоуст же наоборот не издал ни стона, ни хрипа.       Через мгновение на свет появился маленький осколок пули. Гоуст бросил его на использованные салфетки, обильно залил рану антисептиком и, наложив тампон, перетянулся бинтом. Только желваки, кажется, заиграли на его скулах под тканью, когда антисептик шипел на ране, смешиваясь с кровью.       Он натянул флиску обратно, откинул голову на спинку дивана и позволил себе прикрыть глаза. Когда он разлепил веки со светлыми ресницами и посмотрел на Мию, она решилась заговорить.       — Как ты? — она начала с простого, имея в виду не только его состояние, а спрашивая в целом.       — Функционален.       — Где ты пропадал?       — Искал человека, — ответил он почти без интонации.       — Нашёл?       Гоуст предпочёл промолчать.       Мия усмехнулась, достала сигарету, закуривая прямо здесь. Затянулась, выпустила дым в потолок.       — Что ты делала там? — он вдруг решил заговорить первым.       — Следила за ними, хочу слить информацию каннибалам, — она сделала небольшую паузу, оценивая его реакцию.       — Умно, — он сказал это с той интонацией, которую она и не подумала от него услышать. Чистый сарказм, может даже издёвка. Мия сжала руку в кулак, глубоко затянулась, но не успела ответить. — Что с домом?       — Сожгла.       Он не спросил «зачем», как Мия ожидала, между ними опять повисла пауза.       — Он был мой, — сказала Мия вновь, но уже тише. — Мой. Не их.       Гоуст слушал, но не отвечал. Он не умел поддерживать, да и вероятно, не стал бы это делать. Но она снова смотрела на него тем же взглядом, как в их последнюю встречу.       — Возле Нью-Йорка есть община, — он сказал это без эмоций. — Нормальная. Стены, вода, защита. Тебя там примут.       Мия замолкла, посмотрела на него из-за завесы голубого дыма, затянулась в последний раз, туша окурок о подошву.       — Ты что, социальный работник? Общину мне советуешь, я как туда доберусь одна?       — Из других городов уходят группами, не сложно найти.       — Ты там был? — Гоуст кивнул. — А сам куда?       — В Ди-Си. Другим путём, — тут же отрезал он, увидев вспышку в глазах девушки.       — Возьми меня с собой.       — Нет.       Мия отвернулась, не показательно, а от чувства, что её «плотину» вот-вот прорвёт. В голове одна за одной мелькали мысли. Он не берёт её с собой, даже когда им в одну сторону.       — Почему? — она медленно чувствовала, как начинает закипать, но всё ещё старалась держать себя в руках.       — Потому что ты будешь мне мешать.       Она встала с кресла, сжала кулаки, будто собиралась ударить, но всё ещё стояла в двух шагах от него. Выдохнула.       — Тогда слушай сюда, — она сделала шаг ближе, Гоуст даже не пошевелился, всё так и смотрел на неё, почти не моргая. — Ты мне должен!       Он поднял бровь под балаклавой.       — За лекарства. Которыми сейчас себя перевязал.       «Да, ей теперь палец в рот не клади — откусит.» — подумал он.       Провокация, которая сработала до смешного наоборот. У него уголок губ дёрнулся вверх, но он моментально вернул его обратно. Мия стояла над ним, вся натянутая как её собственная тетива перед выстрелом. И в лице её сейчас было что-то отчаянное, почти безумное. Гоуст такое раньше видел у людей, которым нечего терять.       — Это не обсуждается.       У неё предательски заблестели глаза, и она жадно вдохнула побольше воздуха в лёгкие.       — Ты эгоистичный, чёрствый кусок… — начала она, но Гоуст её перебил.       — Хватит.       Она замолчала. Села обратно, уставилась в пол. Не прошло и пары минут спасительной для его ушей тишины, как Мия снова заговорила.       — Гоуст, — сказала она тихо. — Я и здесь умереть могу, разницы нет. У меня вообще больше ничего нет. Чужим я не доверяю. Если я останусь — я сойду с ума, я уже говорю сама с собой. Или меня сожрут.       Он снова слушал молча.       — Я не прошу тебя быть мне нянькой, ты не обязан меня защищать, я сама в состоянии. Я просто… — она запнулась. — Я словно лежу в могиле и просто жду, когда земля осыплется.       У него в горле образовался острый комок. Перед глазами собственная рука, сжимающая человеческую челюсть и крышка гроба,       Тук-тук-тук       а песок всё сыпется в глаза, забивается в нос, рот, лёгкие.       Тук-тук-тук       Когда Гоуст тряхнул головой, он заметил взгляд Мии на себе. Та, даже, кажется, испугалась такой резкой перемены в его глазах. Он молчит. Долго. Мия готова поклясться, что слышит, как скрипят шестерёнки в его голове.       — До развилки, — наконец выдыхает он. — Там, где наши пути расходятся, каждый идёт своей дорогой.       — Идёт, — она тут же кивает, не веря до конца в то, что он согласился.       Мия выдохнула, села в кресло с ногами, поджимая их к груди. Сердце колотилось где-то в горле от сменяющих друг друга эмоций. Гоуст ещё некоторое время сидел неподвижно, потом потянулся к рюкзаку. Открыл, достал несколько сухпайков. Остановился. Его взгляд вернулся на внутренний карман, взгляд Мии остановился на нём и его руке.       «Зачем?» — мысленно спросил он себя тогда, несколько месяцев назад. Спрашивал и сейчас.       Ответа не было. Или был тот, который он не позволяет себе озвучить даже в собственной голове.       Зубчики замка тихо заскрипели в тишине комнаты, Гоуст сунул руку внутрь, обхватил свёрток в промасленной бумаге. Положил на край дивана, ближе к девушке. Она посмотрела на него так, словно он подложил ей тикающую бомбу, но всё же протянула руку и зашуршала.       Из коричневой бумаги, переливаясь пластиковыми футлярами в свете керосиновой лампы, на неё смотрели три прямоугольных кассеты. За ними лежал плеер с наушниками. На батарейках, которые тоже заботливо оказались внутри свёртка. Мия не знала, что сказать и не могла даже поднять глаз на Гоуста. Всё смотрела и смотрела на свёрток, пока он не начал расплываться от эмоций, вставших прозрачной пеленой в глазах.       «Плеер» — она помнила, с какой интонацией Гоуст произнёс это слово в их первую встречу, но… Запомнил. Принёс. Она ошибалась. Мия часто заморгала, всё же заставила себя поднять глаза на него.       Гоуст откинулся на спинку дивана полностью и лежал с закрытыми глазами.       — Ты невозможный… — выдохнула она, сама не понимая, комплимент это или нет. — Спасибо.       Он не пошевелился, даже глаз не открыл, сохраняя ту же позу. Спит? Она знала, что навряд ли. Гоуст всегда только делает вид, что спит. И что ему всё равно.       Этой ночью она уснула с музыкой в ушах, которую до этого не слышала. И всё думала: «он выбирал или взял первые попавшиеся?»

"Твоя мама говорила тебе,

Что нельзя разговаривать с незнакомцами. Посмотри в зеркало, скажи,

Думаешь, твоя жизнь в опасности? Да Больше никаких слёз."