два

Две минуты. Хватило всего двух минут, чтобы Джек Хьюз оглушительно обрушил на Мака неисправимый итог. Наблюдая первые секунды того, как синие шлемы и клюшки чужой команды летят в разные стороны, как мужчины врезаются друг в друга, сжимая в крепких, победных объятиях каждого сокомандника, который находится к ним ближе всего, тело Мака не выдерживает, не поддается контролю, и его голова безмолвно опускается. Он не слышит, не может даже постараться распознать шум вокруг него, победные вскрики и смех — все смешивается в один непонятный гул. Голова гудит, но ни одной четкой мысли так и не сформировывается. Осознание, что это все, все закончилось, не может найти свое четкое место в подсознании. Как будто внутри все еще не угас крохотный огонек надежды, как будто сейчас, в любую секунду, судьи еще могут объявить о внезапном продолжении игры, об еще одном шансе отыграться. Конечно же, ничего не происходит. Празднующий гомон все еще остается шумом на заднем плане, шлем врезается в его лоб, пока голова прижимается к краю борта, руки бессильно свисают с колен. Может быть, ребята на скамейке говорят что-то, может быть, они утешают друг друга, с некоторой нежностью похлопывают друг друга по спине, все же чувствуя благодарность за весь проделанный, несомненно трудный путь, который они все прошли друг с другом, бок о бок, выкладываясь по полной ради себя, ради родных, ради команды, ради страны. Но Мак ничего из этого не слышит. Все вокруг него оказывается размытым, расплывчатым, точно так же, как и зрение, потому глаза закрываются сами собой, словно только ждали удачного момента оставить его полностью наедине с собой, на съедение самому себе. Вина. Вот что яркой, болезненной вспышкой врезается прямо в центр грудины, проникая комком в горло и оседает тяжелым грузом внутри. Сделанного было недостаточно. Пасы были недостаточными. Скорость была недостаточна. Маневры были недостаточными. Его было недостаточно. Если бы он только мог отмотать время буквально на десять минут назад, все бы было по-другому. Он не смог бы никого разочаровать. Ни болельщиков, окружающих его цепочкой по всей арене и затихшие сейчас, молча, с неверием наблюдая за ликованием другой страны; ни команду, которая надеялась на него, доверяла ему от начала до конца, верила в него; ни свою семью, которая прямо сейчас, наверняка, кидает издалека на него взгляды, полные слез — все от того, что он не оправдал надежд. Разочаровал. Не справился. Мак не помнит церемонию награждения. Не помнит ни единой детали, не помнит, как пожимал чьи-то руки, не помнит слова, сказанные ему, будь то его члены команды либо же от противоположной, не помнит путь до раздевалки. Сознание слегка проясняется только когда одинокая слеза падает на серебряную поверхность медали, снятой с шеи и сжатой в руках. Он сидит на скамейке в раздевалке, голова, по ощущениям, ни разу так и не поднималась с окончания игры. Коньки до сих пор крепко обхватывают его ноги, экипировка сжимает тело в разных его частях, словно это — единственное, что не дает ему развалиться по кусочкам. Слух тоже возвращается, что совсем не радует: тишина в комнате кажется оглушительной и прерывается лишь редкими всхлипами и сухим, кратким шепотом. Он снова погружается в себя. Все снова движется на автопилоте. Кадр снова меняется, но он снова оказывается на скамейке. Мокрые волосы неприятно липнут к задней части шеи, руки засунуты в карманы толстовки, каждый палец ощутимо подрагивает, пока нащупывает у ногтей кожу, за которую можно ухватиться и содрать. В ногах стоит уже собранная сумка. Речь тренеров и капитана команды не делает ситуацию лучше. Слова о том, что второе место — тоже отлично, не делают ситуацию лучше. Кажется, ничего и не сможет исправить или остановить поток мыслей и самокопания, зацикленный на повторе, словно неисправная запись фильма, в голове Мака. Он понимает, прекрасно понимает, что далеко не единственный в этой комнате, кто сжирает самого себя в данный момент. Он — командный игрок, всегда был им и будет. В любых турнирах, в любых соревнованиях, Мак мыслит только о команде, о ее успехе, достигнутом совместным путем, о решениях, принятых общими умозаключениями, о ее комфорте. Но все промахи и незадачи он относит только к себе. Ты сделал так, чтобы команда проиграла. Ты не позволил им получить золото. Мак никого не винит в случившемся. МакДэвид сжимает его плечо и похлопывает по спине, говорит ему, что у него еще будут возможности. Маккиннон треплет его по голове, словно ребенка, уверяя, что тот отлично потрудился. Кросби кивает ему головой, а на выходе из раздевалки утверждает, что Мак показал себя настоящим профессионалом, что тот на верном пути, что с нетерпением ожидает его увидеть, через четыре года, уже капитаном. Мак не верит ни единому слову. Он не думает, что хочет слышать все это сейчас. Он не думает, что достоин всего этого. Безусловно, спустя время, когда чувства перестанут захлестывать его с головой, когда непрекращающаяся боль останется лишь в воспоминаниях, когда ощущение вины перестанет быть таким всепоглощающим, он вспомнит все эти слова и будет дорожить ими. Начнет ценно хранить каждое воспоминание об этом мероприятии, каждую секунду, проведенную в чужой стране, каждое взаимодействие с людьми, которые, когда-то, были недостижимыми легендами на постерах и карточках, купленные родителями. Но явно не сейчас. Не тогда, когда в огромной толпе, состоящей из игроков и членов их семей он замечает родные лица. Видит глаза, полные тоски и переживания, грусти и нежности. Он приближается и тут же оказывается в осторожных, но при этом крепких объятиях женских рук. Мак не слышит, что говорят ему знакомые голоса, не может разобрать ни единой фразы, только чувствует вибрацию, исходящую от груди мамы, пока прижимается головой к ней, словно ему снова семь и день в школе опять не задался, ее нежные руки, перебирающие его волосы у затылка, сильную руку отца на плечах, и ручки поменьше, проводящие по его спине снизу вверх с обеих его сторон. — Макки, мы так тобой гордимся. Небо, виднеющееся за окном автобуса, почти полностью стемнело. Мак старается не обращать внимание на свое отражение в стекле, которое смотрит прямо на него пустым, уставшим взглядом. Он отворачивается и опускает голову. Руки нащупывают в кармане телефон, но тот не подает признаков жизни. Мак вспоминает, что еще тогда, будто бы еще в прошлой жизни, поставил его на беззвучный режим. Он не достает его. Пока нет. Небольшой отголосок вины, что есть люди, человек, которые хотят услышать его, утешить его и которые до сих пор не получили никакого ответа, сдавливает его горло еще сильнее. Ему казалось, что сильнее уже было некуда. Влажная подушка неприятно прилипает к лицу. Мак поворачивает голову в сторону, осматриваясь вокруг. Он в комнате, в отеле. Он не знает, сколько сейчас времени, как давно он находится здесь, как дошел до номера. Постель не расправлена, верхняя одежда неудобно сковывает тело, ноги в носках начали замерзать. Единственный источник освещения — незашторенное окно, откуда пробиваются бледные полоски света городской суеты. Нащупав телефон на противоположной стороне кровати, взгляд улавливает время и надпись, оповещающую, что телефон до сих пор находится в беззвучном режиме. Уилл. Гудки разрывают гнетущую тишину номера. Мак старается дышать с ними в такт, но дыхание неровное, прерывистое, на грани. Пока он ждет ответа, глаза цепляются за открытый диалог. "Я тобой так горжусь". Мак не находит в себе силы смотреть на экран, глаза вынужденно закрываются, дыхание становится еще чаще. — Мак. Он не заметил, что звук гудков давно пропал. Знакомый голос прорывается сквозь белый, такой громкий шум в голове, успокаивая, прося заговорить. — Мы проиграли, — шепчет он через мгновение, горло не прекращает сдавливать, кажется, уже вечность. Он пытается сделать вдох, но выходит только жалкий хрип. Глаза крепко зажмуриваются, тело с силой придавливает к кровати. Он боится своих же слов. Боится услышать насмешку или разочарование в чужом голосе. На какое-то время комната снова погружается в тишину, слышны лишь звуки дыхания двух человек. Мак не знает, что еще сказать. Он не знает как передать все то, что чувствует. Он хочет попросить о помощи, но не знает, чем ему может помочь Уилл, находясь на другом континенте. За океаном. Далеко. — Ты сделал более, чем достаточно, слышишь? — раздается в итоге из телефона. Его голос едва громче шепота, слова выходят неспешно, твердо, уверенно, — Я смотрел, я видел, как ты выкладываешься, я не мог оторвать глаз, Мак. Ты играл так, как и половина твоей команды не пыталась. — Но мы все равно не смогли. Я не смог… — Мак пытается, правда пытается услышать то, что говорит ему Уилл, но предательские мысли, кричащие о том, что он всего лишь самозванец, и подобным утешающим фразам просто не место в его голове, они продолжают душить его, заставляют вознести стену между словами его лучшего друга и сознанием. — Макки, тебе девятнадцать лет и ты уже играл на Олимпиаде. Ты представляешь, что ты будешь вытворять через четыре года? Я уверен, на следующих олимпийских играх у других стран не будет даже мысли о золоте, они просто сложат клюшки на льду и уедут по домам. Ну, только если против тебя не буду играть я, — на конце его фразы слышится небольшая улыбка, и Мак выдавливает из себя в ответ мокрый смешок, находит в себе силы смахнуть тыльной стороной ладони дорожки слез, которые он даже не заметил. — Я так, блять, горжусь тобой, ты и представить не можешь, — еще тише продолжает Уилл, и Мак затаивает дыхание. Не то чтобы подобные фразы были необычны для их общения, но интонация, с которой это было сказано, заставляет руку Мака вцепиться в ткань его толстовки на груди, сжать ее в ладони, а воздух застревает в горле, но уже не душит. Единственный звук, как кажется ему самому, который может расслышать Уилл на другой стороне — звук его громко стучащего сердца. — Мне правда жаль, что это не тот исход, который ты хотел получить. Совсем не то, чего ты заслуживаешь. — А как же Америка? Ты не рад за них? — тихо, спустя минуту, спрашивает Мак, в какой-то степени боясь услышать ответ, но желание озвучить мысль пересиливает страх. — Рад. Но не тогда, когда ты на другом континенте, — и Мак понимает, что он имеет в виду. Что будь они рядом друг с другом, было бы легче. Маку было бы проще перенести все это, Уиллу было бы проще найти способ помочь ему справиться с самим собой. Потому что когда они вместе — все кажется проще. Конечно, поддержка семьи сыграла свою немаловажную роль, и Мак их любит, — любит так, как никого никогда не любил и не полюбит, и это просто, — но Уилл… Уилл — это другое. Он — это что-то более сложное, что-то глубже и непонятнее, что-то, до чего Маку еще предстоит дойти и принять. Но пока что, достаточно и того, что они имеют сейчас: время друг друга, внимание друг друга, поддержку друг друга. — Я скучаю, — выдыхает Мак, поворачиваясь на бок, крепко сжимая телефон обеими ладонями, пока голова кажется эйфорически пустой, в сравнении с тем, какой была на протяжении всего дня. Эффект их с Уиллом разговора поражает Мака, хотя, в этом и не должно быть ничего удивительного — за все три недели, пока тот находится в другой стране, им удавалось пообщаться всего пару раз — сказывалась огромная разница во времени и плотный график обоих. Привыкнув проводить каждый свой день и каждую секунду бодрствования с другим человеком, было странно находиться без него, не иметь даже возможности поделиться всем, что копится в голове. Он и в правду очень сильно скучал. — Я тоже, чемпион. Потерпи всего два дня. Два дня.