Пеплом на руках твоих

      Ваэларра лежала на своей узкой кровати в покоях, выделенных ей лордом Эшфордом, уставившись в высокий потолок, где паутина трещин напоминала ей о разбитом состоянии души. Прошло три дня с тех пор, как Бейлор Таргариен, принц Драконьего Камня, наследник Железного трона, ушёл из этого мира, и внутри неё царила такая пустота, словно пламя выжгло всё дотла. Она думала, что боль притупится. Что тело, измученное голодом и бессонницей, просто перестанет чувствовать. Но боль не уходила, весь мир померк, и осталась лишь пустота, оседающая в сердце, как пепел после пожара.       На ней всё ещё было то же траурное платье из чёрного шёлка, помятое от дней, проведённых в постели. Она не ела ничего с тех пор, как тело отца предали пламени, и даже воды едва касалась губами — горло сжималось от одной мысли о глотке, словно всё вокруг отвернулось от неё, оставив лишь жажду, что жгла изнутри, но её было не утолить ничем.       Слёзы текли сами. Она даже не всхлипывала, они просто катились по вискам, терялись в волосах, впитывались в подушку, которая давно промокла насквозь. Ваэларра думала, что выплакала всё в первый же день, когда стояла у погребального костра и смотрела, как тело отца, завёрнутое в плащ с алым трёхглавым драконом, исчезает в пламени, но слёзы появлялись снова и снова, будто в теле не осталось ничего, кроме этой солёной влаги.       Она закрыла глаза, и перед ней встали похороны — яркое, ослепительное пламя костра на холме. Жрецы Семерых пели молитвы, но их слова казались ей пустыми. Огонь взвился высоко, пожирая всё, что осталось от Бейлора, и дым унёс его душу к богам, которых он чтил.       А потом перед глазами раз за разом вставало одно и то же.       Суд Семерых.       Отец, выходящий на ристалище, — высокий и прямой — она помнила, как сердце её ушло в пятки, когда она решила, что это Валарр, который задумал запомниться таким путём в истории. Помнила, как с облегчением выдохнула, увидев лицо Бейлора, снявшего шлем, потому что он сильнее, храбрее и мудрее. Ваэларра сжимала пальцы так, что ногти впивались в ладони, и молилась ликам Семерых всеми молитвами, которые когда-либо слышала.       Она отчётливо помнила миг, когда отец принял сторону того рыцаря, Дункана Высокого, потому что Бейлор Таргариен всегда стоял за честь и правду, чего бы это ни стоило.       Но на этот раз это стоило ему жизни.       Ваэларра зажмурилась, но видение не уходило. Булава. Проклятая булава в руках Мейкара. Тело отца, оседающее на землю после поединка. И снова Мейкар, её дядя, стоящий над телом брата с таким лицом, словно сам только что умер.       Она не помнила, как закричала тогда. Ей сказали потом, что её вопль слышали даже в замке, а оттаскивали от отца несколько человек.       Сейчас она лежала тихо. Слёзы текли сильнее, и Ваэларра подтянула колени к груди, обнимая саму себя, словно это могло защитить её от разверзшейся внутри бездны. Она всхлипнула, уткнувшись носом в подушку. Звук получился глухим, надорванным, больше похожим на вой раненого зверька, чем на плач.       Её тело сотрясалось от рыданий, приглушённых тканью, но внутри бушевала буря, пустота стремительно наполнялась отчаянием, как если бы прорвалась плотина.       Дрожащие пальцы принцессы впились в подушку, и мир сузился до этой комнаты, до этой боли, что не имела конца.       Она не знала, сколько прошло времени. Минуты? Часы? Солнце за окном стояло всё так же высоко, но для неё ход времени оборвался в тот самый миг, когда перестало биться сердце отца.       Взгляд упал на тумбу у кровати. Там на резной деревянной подставке лежал кинжал.       Небольшой, изящный, с лезвием из валирийской стали, веками хранившей свой узор. Рукоять венчал крупный рубин — камень, который отец сам выбирал для неё, собственноручно вправляя его в качестве украшения. Бейлор любил работать с камнем и металлом, говорил, что это успокаивает мысли после особо тяжелого заседания Совета. Она помнила, как он подарил ей этот кинжал на тринадцатые именины.       «Чтобы ты всегда могла защитить себя, маленькая моя…»       Его руки, сильные, но такие нежные, когда касались её, вложили оружие в её ладони.       Ваэларра села на кровати. Движение далось ей с большим трудом — тело затекло, голова кружилась от голода и слёз.       Рука сама потянулась к кинжалу. Пальцы сомкнулись на рукояти, ощутив прохладу камня, которого когда-то касался отец.       Она поднесла клинок к запястью.       Валирийская сталь блеснула в свете, пробивающемся сквозь шторы. Отец прежде всегда точил его сам, следил, чтобы лезвие было безупречным. Достаточно одного движения, чуть сильнее надавить, и вся эта боль, вся пустота, весь этот чудовищный мир просто перестанут существовать.       Без отца этот свет не имел смысла. Без его улыбки, без его голоса, без его рук, которые так умело заплетали ей косички, — он научился этому у служанок, чтобы проводить с ней больше времени, потому что настоящий отец, говорил он, должен уметь всё. Без их вечеров в библиотеке, когда он читал ей вслух старые легенды о Валирии, а она засыпала у него на коленях.       Лезвие коснулось кожи. Оно было холодным, но принцессе казалось, что обжигало её.       Она надавила.       Тонкая алая нить проступила на запястье, и в тот же миг в тишине комнаты прозвучал голос:       — Ваэларра.       Она вздрогнула, дёрнув руку так, что кинжал едва не выпал. Голос отца. Тёплый, чуть хрипловатый, каким он бывал по утрам, когда она вбегала к нему в покои и забиралась на постель, чтобы разбудить.       — Дочь моя, что ты делаешь?       Картина вспыхнула перед глазами так ярко, словно это было вчера. Отец сидел в кресле у камина, она у него на коленях, он пытается заплести ей косу, путается в прядях, смеётся над своей неуклюжестью. Его пальцы, такие огромные по сравнению с её, осторожно распутывают волосы.       «Потерпи, маленькая моя, сейчас я разберусь, тут главное — терпение…»       Кинжал выпал из ослабевших пальцев и с глухим стуком упал на ковёр.       Ваэларра закрыла лицо руками и зарыдала. В голос, навзрыд, задыхаясь, захлёбываясь слезами и собственными бессвязными словами, которые срывались с её губ между всхлипами:       — Прости… прости меня… папа, прости…       Она раскачивалась вперёд-назад, обхватив себя руками, чувствуя, как кровь из пореза на запястье капает на постель, оставляя тёмные капли на белой простыне. Ей было всё равно. Она просила прощения у Бейлора за то, что посмела думать о таком, за то, что забыла его уроки, за то, что чуть не предала всё, чему он её учил.       Отец учил её жить. Даже когда очень больно. Даже когда кажется, что сил больше нет.       Если она умрёт, то его любовь умрёт вместе с ней.       Солнце за окном медленно ползло к горизонту. Тени в комнате удлинялись, золотистый свет сменялся багровым, а потом серым. Ваэларра сидела на кровати, прижимая к груди окровавленный рукав, и смотрела, как завершается день.       Когда последние лучи погасли и комната погрузилась в сумерки, она подняла голову.       Слёзы высохли. Глаза опухли и болели, в висках стучало, но внутри, в самой глубине выжженной пустоты, начало разгораться что-то новое.       Мысли скользнули к дяде. К Мейкару Таргариену.       Впервые в жизни она ощутила укол такой острой ненависти, что на несколько мгновений та захлестнула её с ног до головы. Ваэларра никогда не испытывала подобного раньше — чистого пламени гнева и ярости, что выжигали всё на своём пути.       Мейкар.       Всю жизнь он потакал Эйриону. Всю жизнь закрывал глаза на выходки сына, на его жестокость, на его чудовищную натуру. И когда Эйрион переломал пальцы той девчонке, за которую вступился сир Дункан, Мейкар всё равно встал на его сторону.       И это его булава. Это его оружие проломило голову Бейлора. Дядя мог говорить что угодно: что винит себя, что нет ему теперь покоя, что готов отдать всё, чтобы вернуть брата.       Слова ничего не значили.       Перед глазами встало лицо дяди: растерянные и подавленные глаза. Он выглядел таким же убитым горем, как и она, но сейчас это не имело значения.       Она всегда любила Мейкара, но именно он был виноват.       Если бы он преподал сыну урок, если бы достойно его воспитал, если бы…       Ваэларра сжала челюсти и слезла с кровати. Её ноги подкосились, перед глазами качнулся мир, и ей пришлось ухватиться за столбик, чтобы не упасть. Голова по-прежнему кружилась, в глазах темнело, но она кое-как устояла.       Кинжал всё ещё валялся на ковре. Она нагнулась, подняла его — лезвие тускло блеснуло в сумерках — и сунула за пояс, под траурное платье.       Принцесса вытерла мокрые щёки, растирая их до боли, а затем шагнула к выходу, тихо прикрывая за собой дверь. Покои дяди находились недалеко от её собственных. Внутри неё бушевал настоящий шторм: воспоминания об отце смешивались с яростью, и пустота отступала, уступая место решимости.

***

      Коридор тонул во тьме, лишь редкие факелы разгоняли мрак ровно настолько, чтобы не расшибиться о стены. Ваэларра шла на ощупь, почти не видя дороги — глаза опухли от слёз, да и подсвечник она не взяла с собой, боясь, что свет выдаст её раньше времени. Рука машинально придерживала кинжал под платьем, рукоять всё ещё хранила тепло её пальцев, а лезвие — её собственную кровь, запёкшуюся тёмной полоской на стали.       Она не знала, что скажет. Не была уверена, что сделает. Внутри неё всё клокотало в ужасном клубке чувств: ненависть, боль, отчаяние и липкая, тягучая пустота, что выедала душу изнутри. Мысли путались, натыкались друг на друга, разбивались вдребезги и снова собирались в острые осколки, что впивались в сердце без жалости и пощады.       Она помнила его лицо на похоронах. Помнила, как Мейкар стоял у костра, не сводя глаз с пламени, и как по его щекам текли слёзы, которые он даже не пытался скрыть.       Но тогда ей было всё равно. Тогда она не замечала ничего, готова была сама броситься в огонь, лишь бы пойти за отцом.       Сейчас, стоя перед дверью его покоев, она вдруг осознала, что не знает, что чувствует. Рука замерла в дюйме от деревянной поверхности, и сердце заколотилось где-то в горле, тяжёлыми, неровными ударами отдаваясь в висках.       Принцесса толкнула дверь.       В покоях горел только камин — тусклый, почти догоревший, угли едва тлели, бросая на стены дрожащие багровые отсветы. Ваэларра замерла на пороге, вглядываясь в полумрак, и первое, что она увидела, — это его силуэт. Огромный, искажённый, он плясал на стене за его спиной, точно живое существо, что смеялось над горем человека, сидевшего за столом, сгорбившись так, словно на плечи ему давила тяжесть целого мира.       Мейкар не спал.       Он сидел за тяжёлым дубовым столом, уронив голову на руки, и плечи его мелко подрагивали. Перед ним стояла бутылка вина — почти пустая, и ещё одна, опрокинутая, валялась тут же, тёмной лужей растеклось её содержимое по каменному полу. Он не был сильно пьян, нет, Ваэларра сразу это поняла по тому, как напряглась его спина, когда скрипнула дверь. Он просто пил. Пил, чтобы заглушить что-то внутри себя — то, что не заглушалось ни вином, ни временем.       Он рыдал.       Она видела это по тому, как вздрагивали его плечи, слышала по тем сдавленным, надорванным звукам, что вырывались из его груди, точно у подбитого стрелой зверя. Мейкар Таргариен, гроза мятежников и защитник королевства, рыдал здесь, в темноте, как ребёнок, что потерял всё, что имел.       И впервые с того самого дня внутри Ваэларры что-то дрогнуло.       Она сжала рукоять кинжала так, что костяшки побелели, и ненависть, что вела её сюда, сквозь тёмные коридоры и ледяной холод пустоты, вдруг споткнулась, наткнувшись на что-то тёплое и живое, что всё ещё теплилось в ней вопреки всему. Жалость. Проклятая, ненужная, раздирающая душу в клочья жалость к человеку, которого несколько мгновений назад она поклялась себе ненавидеть до конца своих дней.       — Maekus, — позвала она тихо.       Голос прозвучал глухо, сорванный от слёз и многодневного молчания, но в тишине покоев он показался ей оглушительно громким.       Мейкар вздрогнул так, точно его ударили. Руки дёрнулись, сметая со стола бутылку, и та с глухим стуком покатилась по каменному полу, расплёскивая остатки вина. Он вскинул голову, и Ваэларра увидела его лицо в отсветах потухающего камина.       Она никогда не видела дядю таким.       Всегда собранный, всегда прямой, всегда с уверенным взглядом и твёрдой осанкой, сейчас он выглядел разбитым. Глаза опухли и покраснели так, что фиолетовая радужка почти утонула в кровавых прожилках, волосы, вечно причёсанные назад, растрепались, падали на лицо спутанными прядями, и в них запутались сухие травинки — должно быть, с холма, где сожгли Бейлора.       Он не брился со дня похорон, и щетина покрывала щёки и подбородок неопрятной тенью.       Мейкар смотрел на неё и не различал.       Ваэларра поняла это сразу по тому, как блуждал его взгляд, как он щурился, пытаясь разглядеть того, кто стоял в дверях, как беспомощно шарил рукой по столу, точно пытался найти опору. Темнота, слёзы, вино — всё смешалось, лишив его способности видеть ясно.       Она шагнула вперёд.       Кинжал тяжело лежал в руке, рукоять врезалась в ладонь, напоминая о том, зачем она пришла. О том, что этот человек убил её отца. О том, что она должна его ненавидеть. О том, что если она не возненавидит его, вся её боль, вся пустота, все эти дни, проведённые в агонии, просто захлестнут её с головой и утопят в ледяной бездне окончательно и бесповоротно.       Но ноги не слушались. Они несли её вперёд, ближе к нему, ближе к этому разбитому, рыдающему человеку, который смотрел сквозь неё.       — Baelos? — выдохнул Мейкар, и это имя, сорвавшееся с его губ, прозвучало для неё так, словно ей влепили пощечину. — Lēkȳs… imandūljās… Yne imandūljās…       Он поднялся резко, едва не упав, опрокинув стул, что с грохотом рухнул на каменный пол, а потом Мейкар шагнул к ней… нет, не к ней, к тому видению, что явилось ему из тьмы, к призраку брата, что пришёл за ним в ночи.       И опустился на колени.       Ваэларра застыла, когда его руки вцепились в её юбку. Он сжимал чёрный шёлк так сильно, точно боялся, что видение исчезнет, растворится в воздухе, оставив его одного в этой комнате, полной теней и боли. Потом он прижался лицом к её животу, уткнулся лбом в ткань траурного платья, и зарыдал навзрыд.       — Imandūljās, lēkȳs, imandūljās… — слова вырывались из него вместе со слезами. — Jeldan daor… Aōt Sīkudos kīvio ñuhe tepan, arlios uēpos jaehossi kīvio ñuhe tepan, vōskos lurȳssi kīvio ñuhe tepan… jeldan daor… Lo kōtton… lo āmāzigon kōtton… Baelos… Baelos, yne imandūljās…       Слёзы Мейкара пропитывали ткань платья, горячие и едкие, обжигавшие не хуже огня, и Ваэларра чувствовала их кожей живота, ощущала, как они жгут сквозь шёлк, прожигают насквозь, добираются до истекающего кровью сердца.       В этот миг что-то внутри неё рухнуло окончательно.       Она вдруг ясно увидела их. Двух мальчишек, что когда-то носились по коридорам Драконьего Камня, дрались деревянными мечами и спали в одной постели, потому что боялись темноты.       Отец рассказывал ей. Рассказывал так часто, что она помнила эти истории наизусть. Как Мейкар, всего на четыре года младше, таскался за Бейлором хвостиком и готов был лезть в любую переделку, лишь бы быть рядом со старшим братом. Как они вместе украли яблоки из королевского сада и потом прятались от стражи под лестницей, зажимая рты друг другу, чтобы не расхохотаться вслух. Как Мейкар ревел в три ручья, когда Бейлора отправили в оруженосцы, и как они вместе сражались во времена восстания Блэкфайра.       «Мы были не разлей вода, — говорил отец, и глаза его теплели, когда он вспоминал те годы. — Мейкар был не просто братом. Он был моей опорой и частью моей души. Я любил его больше жизни».       А она чуть не убила его.       Чуть не лишила жизни человека, которого отец любил больше всех на свете после неё самой. Чуть не перерезала горло тому, кто рыдал сейчас у её ног, обливая слезами её платье и моля о прощении брата, которого уже не вернуть.       Кинжал выпал из ослабевших пальцев. Валирийская сталь глухо звякнула о каменный пол, и звук этот показался Ваэларре таким оглушительным в тишине, прерываемой лишь рыданиями дяди, что она вздрогнула всем телом.       А потом ноги подкосились.       Она упала на колени прямо напротив него, не чувствуя холода камня, не ощущая сырости, не чувствуя ничего, кроме чудовищной, разрывающей грудь боли. Руки сами обхватили его плечи, прижали к себе так сильно, точно она пыталась удержать его в этом мире, не дать последовать за братом туда, откуда не возвращаются.       — Lykirī… — выдохнула она в его спутанные серебряные волосы, и голос её сорвался, разбился вдребезги, потому что слёзы уже душили её, рвались наружу неудержимым потоком. — Lykirī, kepus… lykirī…       И она зарыдала вместе с ним.       Ваэларра плакала навзрыд, уткнувшись лицом в его плечо, чувствуя, как вздрагивает его тело в такт её собственным рыданиям, ощущая, как его руки сжимают её с такой силой, точно он боялся, что и она исчезнет, растворится, как призрак брата, стоило лишь разжать объятия.       — Riñus ñuhus, — прошептал он, и голос Мейкара чудился ей голосом отца. — Yne imandūljās. Yne imandūljās, kostilus… imandūljās…       — Avy imandūljan, — прошептала она, отстранившись на мгновение, чтобы утереть ему слёзы. — Avy imandūljan, kepus.       Они сидели на холодном каменном полу, вцепившись друг в друга так, точно это было единственное, что удерживало их от падения в бездну. Две сломленные души, потерявшие самого дорогого человека на свете. Дядя и племянница, что пришла убивать, но вместо этого нашла в объятиях убийцы то единственное утешение, которого не мог дать ей больше никто.       Руки Мейкара дрожали на её спине. Сквозь ткань платья она ощущала, как ходуном ходит его грудь, как рвётся наружу воздух из лёгких вместе с глухими, надорванными звуками.       Ваэларра отстранилась первая.       Не потому, что захотела. Просто рука сама потянулась к его лицу — вытереть эти слёзы, что текли не переставая, смешиваясь с её собственными. Пальцы коснулись мокрой щеки, дрожащие и холодные, провели по скуле, стирая влагу, зацепились за колючую щетину.       Мейкар смотрел на неё в упор покрасневшими, опухшими глазами, в которых плескалось столько боли, что у неё перехватило дыхание, и в этом взгляде не было ничего, кроме отчаяния.       — Imandūljās, — выдохнул он снова, одними губами, и это слово резануло её острее кинжала.       Она не думала дальше совсем.       Губы, солёные от слёз, сами нашли его. Ваэларра прижалась к ним ртом, и мир вокруг перестал существовать. Не было больше этой комнаты, залитой багровыми отсветами камина. Не было Мейкара. Не было отца. Не было боли.       Только это.       Только солёный вкус чужих слёз на губах и отчаянная, животная потребность заполнить пустоту хоть чем-то — пусть даже этим неправильным. Пусть даже таким, за что её проклянут все Семеро разом.       Она целовала его и ждала.       Ждала, что он оттолкнёт. Что схватит за плечи, встряхнёт, даст пощёчину — вышвырнет в коридор, назовёт сумасшедшей девчонкой, которая не понимает, что творит. Она почти молилась о том, чтобы он остановил её, чтобы дал ей ту оплеуху, которой она заслуживала, чтобы ненавидеть себя за этот миг потом до конца жизни.       Но дядя не отталкивал.       Мейкар застыл на мгновение — на одно бесконечное, растянувшееся в вечность мгновение, — и Ваэларра успела подумать, что сейчас всё кончится. Сейчас он очнётся, придёт в себя, поймёт, кто перед ним на коленях и что она делает.       А потом его ладони скользнули по её талии.       Медленно. Почти несмело. Так, словно он боялся спугнуть видение, что явилось ему из темноты, — призрака, что пахнет пеплом и траурным шёлком и целует так, точно это последний поцелуй в её жизни.       Он притянул её к себе.       Ваэларру пронзила крупная дрожь с головы до пят, когда его руки сомкнулись на её спине, прижимая к широкой груди, пахнущей вином и дымом. Она дёрнулась в его руках так сильно, что стукнулась зубами о его зубы, но боли не почувствовала. Весь её мир сузился до его ладоней, его дыхания и губ, наконец ответивших на поцелуй.       Она видела сквозь собственную пелену слёз, как дрожат его ресницы, как катятся по щекам новые слёзы, смешиваясь с её, как пальцы впиваются в ткань платья на спине, мнут её, сжимают, точно он пытается удержать ускользающую жизнь.       Ваэларра закрыла глаза, приоткрывая губы для его языка, на кончике которого ощущалась спиртная кислинка, не в силах остановиться. Принцесса чувствовала, как сильные пальцы зарываются в её волосы, распуская узел, рассыпая каштановые пряди с серебряными по плечам.       Она не знала, кто первый потянул ткань. Кажется, руки жили своей жизнью — отдельно от мыслей, отдельно от боли, отдельно от всего, что было до этого мгновения. Пальцы сами вцепились в его камзол, потянули вниз с плеч, путаясь в завязках. Мейкар помогал ей, не глядя, не размыкая губ, — просто рвал тесёмки, скидывая с себя одежду, будто она жгла его.       Ваэларра чувствовала его ладони везде.       На спине горячие, широкие, они гладили сквозь шёлк, прижимали ближе, не давая отстраниться ни на дюйм. На затылке пальцы перебирали распущенные волосы, накручивали на себя пряди, тянули так, что кожа головы приятно немела. На талии сжимали до боли, до синяков, которые останутся наутро, но ей было всё равно.       Она не видела его тела. Только ощущала кончиками дрожащих пальцев, что шарили по широким плечам, по крепким мышцам груди, по выступающим позвонкам, которые можно было пересчитать, если надавить сильнее. Мейкар был горячим. Обжигающе горячим, точно живой огонь, к которому она прижималась, чтобы согреться после трёх дней в ледяной пустоте.       Её платье сползло с плеч само. Чёрный шёлк упал бесшумно, и Ваэларра вздрогнула не от холода, от собственной наготы, открывшейся перед ним. Но Мейкар даже не смотрел. Он вообще не разглядывал её, а просто прижался губами к её ключице, втянул кожу и поцеловал так нежно, что у неё подкосились колени.       — Maekus, — выдохнула она и имя, сорвалось с её губ, словно слова молитвы.       Он подхватил её под ягодицы рывком, легко, точно она ничего не весила. Ваэларра обхватила его талию ногами инстинктивно, сама не понимая, как это вышло: просто ноги сами взметнулись, сомкнулись на пояснице, прижимаясь плотнее, вжимаясь в него всем телом. Её грудь расплющилась о его грудь, живот ощутил жёсткие мышцы пресса, и сквозь тонкую ткань нижней сорочки, что ещё оставалась на нём, она чувствовала, как бешено колотится его сердце.       Мейкар нёс её куда-то, не размыкая поцелуя. Она целовала его жадно, кусала губы, зализывала укусы, пила его дыхание и задыхалась сама. Впервые за три дня боль отступила.       Но, к сожалению, не исчезла. Она просто отодвинулась куда-то далеко-далеко, за стену его объятий, за гулкий стук его сердца, за вкус его слёз на своём языке. Здесь, в его руках, можно было не думать. Можно было просто чувствовать его тепло и силу, эту отчаянную нежность, с которой он прижимал её к себе.       Кровать со скрипом приняла их в свои объятия. Перина прогнулась под тяжестью двух тел, и Ваэларра оказалась снизу, прижатая его весом к прохладным простыням, пахнущим льном. Мейкар нависал над ней — тяжёлый и горячий.       Она смотрела на него и не видела ничего, кроме блеска фиолетовых глаз в полумраке.       А потом его губы скользнули по её шее.       Медленно и почти невесомо. Он целовал её под челюстью, за ухом, в ямочку у ключицы, где пульсировала жилка, и от каждого поцелуя по телу разбегались мурашки, собирались внизу живота тугим, знакомым узлом.       Ваэларра запустила пальцы в его волосы. Сжала у корней, когда губы Мейкара добрались до груди, и выгнулась ему навстречу, сама не понимая, чего хочет. Щетина царапнула нежную кожу, и от этой лёгкой боли внутри всё перевернулось.       Он взял сосок в рот.       Ваэларра ахнула — вслух, забывшись, не сдержав этот звук, что вырвался из самой глубины души. Ей стало стыдно сразу же, это обожгло изнутри горячей волной — как она может? Сейчас? Когда отец… когда всего три дня… когда она пришла сюда с кинжалом…       Мейкар замер.       Он медленно и встревоженно поднял голову, посмотрел на неё так, словно спрашивал разрешения. Или прощения. Ваэларра увидела в его глазах тот же ужас и стыд, что жили в ней самой, — и не выдержала.       — Kelīs daor, — прошептала она одними губами.       Он не ответил ничего. Мейкар склонился снова и зализал укус, провёл языком по припухшему соску, осторожно, бережно, точно боялся сделать больно, а потом прихватил губами сильнее, и Ваэларра выгнулась дугой, закусив губу, чтобы снова не застонать вслух.       Ей было стыдно.       Стыдно за этот стон. За то, как тело отзывается на его ласки. За то, что она не мылась три дня — просто лежала и плакала, а теперь он целует её грудь, и ему, кажется, нет никакого дела до этого. Стыдно за то, что здесь, в этой постели, с дядей, она впервые за эти дни чувствовала себя живой.       Его поцелуи скользнули ниже.       Живот втянулся сам, когда губы Мейкара прошлись по рёбрам, по ложбинке пупка, задевая каждый чувствительный участок. Она слышала его дыхание, тяжёлое, прерывистое, чувствовала, как дрожат его руки на её бёдрах, и понимала, что ещё немного, и он…       — Maekus, — позвала она хрипло.       Дёрнула за волосы, заставляя поднять голову. Потянула на себя — настойчиво, требовательно, вкладывая в это движение всю ту отчаянную жажду, что жгла её изнутри.       Он поднялся.       Навис над ней вновь, с помутневшими от боли и желания глазами. Она обхватила его лицо ладонями, притянула к себе и поцеловала сама в сведённые судорогой губы, в мокрые щёки, в закрытые веки, где всё ещё блестели непрошенные слёзы.       Её ногти царапнули его спину — легонько, оставляя красные полосы на разгорячённой коже. Мейкар вздрогнул, выдохнул ей в губы что-то неразборчивое на валирийском и прижался лбом к её лбу, замирая на мгновение.       Ваэларра не думала, что делает. Тело двигалось само, ведомое чем-то древним, что жило в ней.       Она толкнула Мейкара в грудь.       Легонько совсем, но он поддался. Перекатился на спину, увлекая её за собой, и вот уже она сидела сверху, оседлав его бёдра, чувствуя жар его разгорячённого тела. Мейкар смотрел на неё снизу вверх — растерянно, с такой нежностью в покрасневших глазах, что у неё перехватило дыхание.       — Vāelarrus, — выдохнул он.       И всё. Все цепи стыда окончательно слетели, оставив вместо принцессы только оголенный нерв.       Она склонилась к нему, целуя долго, тягуче, вкладывая в этот поцелуй всю ту боль, что не умещалась в груди. Его горячие и чуть дрожащие руки легли ей на талию. Ладони погладили бока, поднялись выше, к лопаткам, обвели каждый позвонок, точно пытались запомнить на ощупь.       Она целовала его и таяла.       Ладони Мейкара скользили по её телу без спешки — изучали, гладили, ласкали. Спустились по ягодицам, сжали, притягивая ближе, и она почувствовала его своей плотью твёрдый, готовый, пульсирующий член. Он прошёлся руками по бёдрам, раздвигая их чуть шире, и Ваэларра выдохнула ему в губы.       Она боялась.       Своей смелости. Того, как легко тело забывало о трауре, реагируя на ласку. Того, как низ живота сводило сладкой судорогой от одного лишь прикосновения его пальцев к пояснице.       Рука скользнула вниз сама.       Ваэларра замерла на мгновение, когда пальцы коснулись его плоти. Она сомкнула пальцы, ощущая каждую венку на члене.       Мейкар выдохнул сквозь зубы и тут дёрнулся вперёд, но тут же застыл, давая ей время.       Ваэларра гладила его медленно, почти неумело. Она просто водила ладонью, привыкая к ощущению, набираясь смелости для того, что должно было случиться дальше. Смотрела в его фиолетовые глаза, мутные от желания и боли, и видела в них только себя — растрёпанную, раскрасневшуюся, но такую живую.       Принцесса приподняла бёдра.       Направляла его своей дрожащей рукой, закусив губу, чувствуя, как головка члена касается её плоти, скользит по влажным складкам, ищет вход. Мейкар помогал ей — держал бережно за талию, не торопя, позволяя привыкнуть к каждому толчку.       Когда он вошёл в неё, Ваэларра зажмурилась.       Так глубоко, что казалось — он достаёт до самой души, заполняет ту пустоту, что выедала её изнутри последние три дня. Она сидела на нём, не двигаясь, привыкая к этой наполненности, и слёзы снова потекли по щекам, они капали на его грудь с её подбородка.       — Vāelarrus, — позвал он хрипло. — Yne urnēs.       Она открыла глаза.       Мейкар гладил её по бедру успокаивающе и бесконечно нежно. Он не торопил и ждал, когда она будет готова.       Ваэларра качнула бёдрами сама.       Приподнялась почти до конца и опустилась обратно, чувствуя, как внутри разливается горячая волна. Мейкар выдохнул, запрокинув голову, и пальцы его на её талии сжались крепче.       Она двигалась на нём плавно, почти лениво, не торопясь и не гонясь за разрядкой. Просто хотела ощущать это единение, эту близость, это тепло, которое затмевало ледяную пустоту в груди.       Он целовал её всё это время.       В губы коротко и жадно, в солёные щёки нежно, в закрытые веки благоговейно. Его губы не высыхали ни на миг — он пил её слёзы, принимая эту боль как свою.       Рука Мейкара скользнула между их телами.       Она почувствовала его пальцы там, внизу, нащупали самую чувствительную точку, погладили осторожно, в такт её движениям. Ваэларра всхлипнула от переизбытка ощущений, от того, как нежно он касался её, словно она была сделана из тончайшего стекла.       Она ускорилась, сама не заметив как.       Движения стали глубже, ритмичнее, и пальцы Мейкара не отставали — гладили, давили, сводили с ума, пока внутри не начало закипать горячей волной удовольствия.       — Maekus, — выдохнула она ему в губы. — Sīr nykēla…       Он кивнул. Поцеловал жадно, прикусил нижнюю губу, зализал укус и сжал клитор сильнее между пальцев, ровно в тот миг, когда Ваэларра застонала ему в рот, задыхаясь от спазмов, что сотрясали тело изнутри. Она сжималась вокруг него ритмично и ощущала сквозь пелену наваждения, как Мейкар дёрнулся в ней раз, другой, разливая тепло семени, и замер, прижимая к себе так сильно, что стало трудно дышать.       Ваэларра чувствовала, как вздрагивает его тело в такт пульсации внутри.       Она осталась сидеть на нём.       Только через несколько минут он вышел из неё, и она ощутила, как по бедру стекает тёплое и липкое, как медленно успокаивается дыхание под её грудью. Мейкар гладил её по спине устало и расслабленно, она всё ещё не верила до конца, что это случилось.       А потом он обхватил её за талию и потянул вниз.       Ваэларра подчинилась и оказалась лежащей на его груди, щекой мокрой от слёз. Сердце под её ухом колотилось ровно и гулко. Мейкар обнял её крепко. Руки сомкнулись на талии, прижимая к себе так, словно он боялся, что она исчезнет, растворится в утреннем свете.       Она закрыла глаза.       Она была жива и всё ещё могла ощущать.       И этого было достаточно. Хотя бы на эту ночь.

***

      Рассвет пробивался сквозь узкие окна коридора светлыми полосами, когда Ваэларра выскользнула за дверь покоев дяди.       Она наспех закуталась в платье — кое-как натянула через голову, запахнула на груди, даже не пытаясь разобраться в многочисленных завязках. Чёрный шёлк был помят, но она не обращала на это внимания. Губы саднило — они припухли, горели, хранили вкус его поцелуев. Волосы принцессы рассыпались по плечам спутанными прядями — зажим остался лежать где-то там, на полу у кровати, вместе со шпильками, которые она даже не пыталась искать.       Ваэларра прикрыла дверь беззвучно и прислонилась к косяку на мгновение, чтобы перевести дух, собраться с мыслями, вспомнить, кто она и где находится. Сердце колотилось бешено, в висках стучала кровь, и перед глазами всё ещё стояло лицо Мейкара.       Она развернулась, чтобы скорее уйти, открыла глаза.       И наткнулась взглядом на Валарра.       Брат стоял в трёх шагах — бледный, как полотно, с такими же опухшими от слёз глазами, какие были у неё самой ещё вчера. Он смотрел на неё в упор, и в этом взгляде не было ничего, кроме усталости.       Ваэларра застыла.       — Валарр? — выдохнула она хрипло, не узнавая собственного голоса. — Ты что тут делаешь?       Он моргнул медленно, точно просыпаясь. Перевёл взгляд с её лица куда-то в сторону, на стену, на узкое окно, за которым алел рассвет.       — Я пришёл навестить тебя, — ответил он тихо. — Но не нашёл в твоей комнате. Пошёл к дяде… чтобы найти тебя. — Принц замолчал и сглотнул слюну. — Думал… думал, что вдруг ты наделаешь глупостей.       Ваэларра вцепилась пальцами в край платья так, что костяшки побелели. Глупостей. О да, она наделала глупостей, да ещё каких. Если бы брат только знал, что она сделала…       Но Валарр молчал.       Он стоял, прислонившись плечом к каменной стене, и смотрел в окно пустым, невидящим взглядом. Тени залегали под его глазами тёмными провалами — он явно не спал всю ночь. Или все три ночи, так же, как и она.       Она боялась, что он поймёт.       Боялась, что увидит — по этим губам, по этому растрёпанному виду, по тому, как дрожат её руки, — и тогда всё рухнет. Он всегда чувствовал её, всегда знал, что у неё на душе, всегда видел насквозь. Они ведь близнецы.       Но Валарр смотрел в окно, не понимая. Или, он делал вид, что не понимал.       — Прости, — выдохнул он вдруг, и Ваэларра вздрогнула. — Что не навестил тебя раньше. Я не мог… просто не мог.       Она шагнула к нему, сама не заметив как.       Осторожно обхватила его плечи руками, прижалась щекой к груди, чувствуя, как под тонкой тканью камзола бешено колотится сердце так же, как и её собственное.       — Всё хорошо, — прошептала она в его сорочку. — Я здесь. Я рядом.       Валарр обнял её в ответ.       Руки сомкнулись на спине крепко, как в детстве, когда они вдвоём прятались от всего мира в своих покоях и верили, что так будет всегда. Он поцеловал её в макушку бережно, почти невесомо, и от этого жеста у неё защипало в глазах.       — Я всегда буду рядом, — пообещал он. — Что бы ни случилось. Слышишь? Всегда.       Ваэларра кивнула, уткнувшись носом в его плечо, чтобы он не видел слёз, что снова наворачивались на глаза.       — Идём. — Валарр отстранился первым, но руки не убрал, а перехватил её ладонь, сжал в своей. — Тебе стоит поесть. Ты ничего не ела эти дни.