Тоска

And I’m underneath the streetlight

But the light of joy I know

Is scared beyond belief way down in the shadows

Chris Rea – «The road to Hell. Part 2»

      Где конкретно находился этот мотель сказать было трудно. Местоположение у него было весьма абстрактное, предположительно далёкое и отнюдь не туристическое. Располагался он вдалеке от населённых пунктов, по правую руку был лес, по левую – тоже. Впрочем, к ночи начинало казаться, что правая и левая конечности окончательно перепутались, потому что от пёстрой, дергающейся в конвульсиях неоновой вывески начинало мутить и рябить в глазах. Если повезло с комнатой, то открывался вполне приятный глазу вид на плещующуся о берег воду, лениво лижущую камни и нескончаемые заросли какой-то цепкой растительности, заполонявшей весь пляж, пробиваясь даже сквозь щебень. В ином же случае, для туристов судьбой обделенных, мотелем предлагался вид на полупустующую внутреннюю парковку, которую, на пару с остальным зданием, еле-еле освещал разбитый фонарь у въезда. Отсюда же был виден и внутренний фасад здания, напоминавший не то подкову, не то криво обрубленную букву "П", с бесконечно тянущимся балконом и чередой дверей с облупившейся краской. Более приличных мест в радиусе пятидесяти миль не было, но, судя по количеству посетителей, начинало казаться, что большинство водителей либо умеют рассчитывать время точнее, либо просто предпочитают гнать дальше, лишь бы не ночевать у чëрта на куличках.       Если долго смотреть на парковку при скудном освещении и в ещё более скудном настроении, рано или поздно она либо сливалась в одно темное пятно, либо там начинали угадываться странные колышущиеся силуэты, угрожающе посматривающие прямо в глаза. В данном же случае парковка оставалась парковкой. Разве что воображение добавило пару новых трещин в асфальте, да дорисовало свежую вмятину на чьем-то внедорожнике, но в целом пейзаж был привычно унылым. Позов пялился на неё так долго, что заболели глаза и спина, честно говоря, начинала ныть, но в этом была вина исключительно многочасового сидячего положения за рулём. Мужчина зажмурился, наконец оторвал взгляд от малочисленных автомобилей и глянул на торговый автомат в двух шагах за спиной. Там упаковками навязчиво блистели орешки и батончики, пара прохладительных напитков и сэндвич такого сомнительного вида, что он скорее утолял аппетит, чем разжигал его, хотя перекусить было бы неплохо. Внизу, вроде как, должен был работать мотельный бар, а если плакаты не наврали, то там должны подавать жаренные колбаски, которые, вместе с холодным пивом, сейчас были бы очень кстати.       На парковке внезапно стало светло. Дима перестал засматриваться на ореховый батончик, выискивая в кармане монеты, и обернулся на источник света, которым оказались фары заезжающий машины. Красный седан, то ли "Шкода", то ли какой-то японец, с высоты было не разобрать. Неопознанный автомобиль зачем-то сделал два странных круга по пустой территории, хотя мест было более чем достаточно, более того, они все были одинаковые. Позов облокотился на ржавые перила и, достав из кармана мелочь, принялся машинально перебирать монеты, наблюдая за происходящим. Водитель наконец припарковался, выбрался из салона, вытащил дорожную сумку, а затем облокотился о багажник и многозначительно уставился в лес. Который, кажется, был по правую руку. Или по левую, черт их разберешь. Димка как-то задорно хмыкнул и потянулся за сигаретами, которые, как обнаружилось, очень непредусмотрительно были оставлены в номере и его задорное настроение никак поддержать не могли. Мужчина внизу наконец прекратил любоваться видами и кругом обошёл машину, придирчиво рассматривая её со всех сторон, а затем вдруг задрал голову и в упор посмотрел на Позова. Дима лениво скользнул по нему взглядом, и, не сочтя нужным кивать, совершенно невежливо повернулся спиной, направляясь в сторону комнаты. До номера было три широких шага. Дверь, поскрипев для приличия, захлопнулась, оставляя мужчину внизу наедине с пустым балконом, редкими огнями и черной стеной леса.       Внутри мотель оказался под стать своей наружности, ничуть не лучше, но и не настолько хуже, чтобы хвататься за сердце. Потолок местами протекал, на старом шкафу клубилась пыль, а стену над кроватью украшала картина такой безвкусицы, что Позов, глядя на неё, поймал себя на мысли, что нарисовал бы лучше. Мысль неплохо тешила самолюбие, хотя, если честно, к реальности не имела никакого отношения – последний раз он брал в руки кисть на школьном уроке рисования. Кровать располагалась напротив пузатого телевизора, который даже в выключенном состоянии издавал едва слышный писк, от которого начинало слегка подташнивать, если долго прислушаться. Справедливости ради, работал аппарат исправно, хотя картинка заметно рябила при переключении каналов. Назвать это место клоповником язык не поворачивался, но и до чего-то приличного ему было далеко. Впрочем, за свои деньги оно полностью соответствовало ожиданиям, возлагать которые Позов в привычку не брал.       Когда наконец, скинув надоевшую дорожную одежду, он добрался до душа, выяснилось, что горячей водой его сегодня не балуют. То ли это входило в перечень платных услуг, о которых ему любезно забыли сообщить на ресепшене, то ли это была очередная неурядица, своевременно подкинутая судьбой сразу после забытых в номере сигарет. Знатно отморозив кончики пальцев ледяными струями, но зато вполне приятно запахнув дешёвым гелем для душа с химозным ароматом лайма, Дима переоделся во что-то чистое и тут же выскочил на балкон.       Даже несмотря на порывы ветра, каким-то чудом долетавшие с пляжа, на улице было тепло, ничего другого от апреля и не ожидалось. Пахло, правда, жженой резиной и краской, – ею, видимо, недавно пытались заделать трещину в стене прямо под балконом, – но в любом случае всяко лучше, чем любоваться парковкой. Огонёк от зажигалки коснулся сигареты, Позов зачем-то щёлкнул ей ещё пару раз, а затем зажал тёплый корпус в ладонях, глядя на колышущуюся у воды растительность. Было странно что он вообще здесь оказался. Застревать в этой дыре он не планировал, более того, этот штат даже не значился в списке тех, что предполагалось посетить хотя бы проездом. Винить в этом сломавшуюся в самый неподходящий момент машину и страховку, покрывавшую ремонт только в одном-единственном сервисе на сотню миль вокруг, или полюбившийся городок, который Дима объездил вдоль и поперёк, потратив там кучу литров бензина и столько же времени было неясно. Да и вообще, чувство вины он старался искоренять в себе как явление : ну что плохо в том, что сегодня он остался здесь? Время его не гонит, ответственность никакой, душа так и должна проситься в пляс от того, как беспечна его жизнь в ближайшей перспективе. Душа, однако, почему-то не просилась. Она драматично смотрела в даль и оттягивала момент. Хотелось ей соответствовать, отдаться меланхолии, жалеть себя под заунывные кантри-песни из радио, которое, к слову, в номере тоже зачем-то имелось, и размышлять о бренности бытия, туша под себя окурки. Перспектива, если честно, так себе. Дима последний раз глубоко затянулся, бросил окурок вниз, и, захватив бумажник на пару с сигаретами, направился в бар на первом этаже, пока скверные суждения не успели превратиться в убеждения.

***

      Здесь, к его удивлению, были люди. На барной стойке, подперев щеку кулаком, дремал карикатурный седовласый дальнобойщик в рваной джинсовой желетке. У музыкального автомата, который светился разноцветными лампочками и тихо наигрывал что-то блюзовое, крутилась парочка, а у дальней стены неспешно попивала что-то из массивной керамической кружки тучная дама с пышной прической, которая возвышалась над её головой, как хорошо взбитое суфле. Уж больно кинематографично здесь всё выглядело : будто съёмочная площадка какого-то вестерна из восьмидесятых, слегка приправленного налётом Великой депрессии, со всем этим приглушённым светом, поцарапанными деревянными столами и тусклыми неоновыми вывесками на стенах.       Дима заказал обещанные на ресепшене колбаски, кружку тёмного пива и уселся за свободный столик у окна, откидваясь на скрипящую диванную обшивку и пытаясь найти то, чем можно было бы занять мысли и руки, пока его заказ будут готовить. На глаза попалась валявшаясь на столе ручка и салфетка, Позов победно улыбнулся – спасение от скуки явилось в самом незатейливом обличье – и принялся по памяти перерисовать картину из номера, старательно выводя линии и то и дело ненароком прорывая тонкую бумагу острым стержнем. Он так сосредоточенно хмурил брови и прикусывал губу, что на мгновение даже поверил, что навыки рисования забыты и утеряны не были, а просто настаивались до лучших времен. Закончив с приступом творчества Димка взглянул на получившуюся картину. На салфетке, конечно, угадывался пейзаж, и дерево отдалённо напоминало себя, а не бесформенную кляксу от пролитого кофе, но всё изображение в совокупности больше походило на каракули пятилетнего ребёнка, дорвавшегося до карандашей. Лучше в окно смотрел, ей Богу. – Глазам своим не верю! – голос звучал сверху и откуда-то справа, а что более удивительно – звучал он знакомо. Позов поднял взгляд, всё ещё полный разочарования своими художественными потугами, и уставился на источник шума. Им оказался парень с парковки, который сейчас смотрел на него с искренним изумлением и хлопал длинными ресницами. У него были темные, почти чёрные волосы, смешная бледно-зелёная толстовка, а под ней угадывалась какая-то побрякушка на шее, тонкая цепочка или кулон, контур которой просматривался в районе ключицы. – Позов, ты что-ли? – парень экспрессивно всплеснул руками, а затем рухнул на диван напротив. Тут же его взгляд упал на разрисованную салфетку, и он даже склонил голову набок, пытаясь получше рассмотреть художество, после чего вновь уставился на Диму с весёлым недоумением во взгляде. Знакомый у этого молодого человека не только голос, лицо тоже навеяло смутные воспоминания. Несомненно, час назад он его видел, но при ближайшем рассмотрении становилось совершенно очевидно : они уже где-то встречались и раньше. И не просто виделись, а контактировали достаточно близко, чтобы помнить друг друга. Предположительных мест встречи могло быть множество, от заправки до библиотеки, но то, что собеседник мало того что говорил на родном языке, так ещё и назвал по фамилии, количество вариантов сильно сужало. – Я. – наконец выдохнул Дима, кивнул и впился взглядом в чужое лицо, пытаясь нащупать в памяти нужную полку с воспоминаниями. Стоило задать встречный вопрос, чуть менее конкретный, конечно, но дающий возможностью прояснить с кем, собственно, он сейчас имеет честь говорить. – Не узнал? – весело усмехнулся парень. Прежде чем Позов успел выдать хоть какую-то вербальную или невербальную реакцию, собеседник вновь заговорил, спеша заполнить неловкую паузу. – Я Серëга Матвиенко, мы на одном потоке в университете учились. – точно. Теперь Позов признал в этой бородатой физиономии того парня, который когда-то сидел через ряд от него в лекционной аудитории и с которым они время от времени болтали в коридорах между парами. Память услужливо подкинула картинку молодого, ещё безбородого лица, которое замечательно ложилось на то, что он лицезрел сейчас. Губы сами собой растянулись в ответной улыбке. – Боже, прости. – вздохнул он, наконец переставая пялится и ещё раз глядя на салфетку на столе. Надо было её немедленно выбросить, этот художественный позор мозолил глаза, уж больно несимпатично вышло, даже для любительского наброска на коленке. А еще было бы неплохо исторгнуть из себя нечто большее, чем нелепое извинение в перемешку с богохульством, но тут прямо над ухом материализовалась официантка, громко опустившая на столешницу кружку и тарелку. Прежде чем Дима успел пробормотать благодарности или хотя бы кивнуть, девушка скрылась за деревянными дверцами кухни, которые после её ухода ещё несколько раз качнулись взад-вперёд. Позов ещё раз обвёл взглядом Серёжу, его открытую радостную улыбку, и глянул в тарелку. Еда на постере однозначно рисовалась куда более аппетитной. – Ты ничего не закажешь? – ляпнул он первое, что пришло в голову, и тут же мысленно дал себе подзатыльник. Вопрос был идиотским, более того, совершенно не в тему. Матвиенко мог заказать что-то до того, как подсел к нему, это было бы более чем логично, в баре, в конце-концов сидят не для того, чтобы любоваться интерьерами. Не стоило, наверное, мучать себя бессмысленными размышлениями об уже высказанном, но слово, как известно, не воробей. Или какие птицы в этих краях обитают? Дима представил сурового ворона с плаката хоррора и поморщился. – Тебя как сюда занесло? – Да так, – рассеяно отозвался Сергей, упорно вглядываясь в салфеточный этюд, склоняя голову то влево, то вправо, словно пытался разглядеть в каракулях нечто большее, чем они являлись. – Решил мир глянуть. – не особенно, кажется, его эта тема интересует, лучше было про еду. Да про что угодно, только не про это. Можно было и догадаться, Позова самого такого характера распросы в восторг не приводили. Он отхлебнул пива из кружки и приступил к трапезе.       Тонике меланхоличные настроения не улетучились, продолжали рассматривать воображаемые пейзажи и старательно абстрагироваться от внешнего мира, всеми возможными способами игнорируя светящийся силуэт, который на фоне однообразных ёлок рисовался образом куда более привлекательным, чем хотелось бы признавать. Чтобы сместить фокус на него нужно было приложить усилие, которое в условиях всепоглощающей усталости и головной боли, казалось совершенно невыносимой ношей. Хотя, по большей части, необходимой, ибо давление в висках нарастало всë больше, по мере того, как яркое жёлтое пятно уплывало всë дальше. Дышалось легко, но как-то неприятно, с привкусом дешёвого масла. Даже послевкусие еды во рту больше не казался таким уж наслаждением, тем более что солод его особо не перебивал. Позов мазнул языком по губам, коротко выдохнул и сделал ещё один глоток, а затем заметил, что салфетка со своего места на столе перекочевала Матвиенко в руки. Он почему-то был так ошарашен этим фактом, что чуть не поперхнулся пивом, кадык дёрнулся, а в горле защипало. – Это ты нарисовал? – поинтересовался Серёжа, поднимая глаза от салфетки. У Димки чуть не вырвался нервный смешок, скорее даже истерический, на грани фола, от которого защекотало в носу. Он немного отодвинул от себя тарелку, промокнул губы чистой салфеткой и кивнул. – Не быть мне художником. – задумчиво протянул он, покосившись на рисунок в чужих руках. Вдруг вышло не так уж плохо, как рисовало разыгравшееся воображение? Но с такого ракурса, к сожалению, было не разглядеть детали, только общие очертания. – По-моему симпатично. – пожал плечами Серёжа, а затем аккуратно сложил салфетку пополам и спрятал в один из карманов своей забавной кофты. Дима удивлённо обвёл его взглядом, адресовал такой же поражённый взгляд полупустой кружке с пивом и издал неопределённый звук, то ли хмыканье, то ли попытку сдержать эмоции, которым в этом заведении, казалось бы, места отведено не было. Но они-то были. – А у тебя колбаски, смотрю, так себе. – Серёга кивнул на тарелку, кривя губы в сочувственной усмешке. Дима глянул на еду, потом на Серëжу, и подвинул тарелку в центр стола, мол, если хочешь, угощайся, мне не жалко. – Да нет, я не голодный, – отмахнулся он. – Хотя выглядят они неплохо. – задумчиво протянул он, провел по краю тарелки кончиком пальца, а затем отрицательно мотнул головой.       Из музыкального автомата в углу поплыла тягучая мелодия, что-то старое, с надрывной гитарой и женским вокалом, который рассказывал историю про очередную разбитую жизнь где-то в Неваде. Мужчина прислушался, прикрыв глаза, и одобрительно качнул головой в такт, профессионально так, со знанием дела. Надо было срочно как-то поддержать разговор. Со стороны это выглядело так, будто Матвиенко всеми силами пытался вытянуть из него хоть фразу, пока Димка корчился в неясных сомнениях, как герой немого кино в неудачном кадре. Впрочем, так всё и было, и его это категорически не устраивало. Не затем он спускался в бар, чтобы сидеть истуканом. – Нравится музыка? – окончательно бросив попытки поесть, он вновь прильнул губами к стакану и мазнул взглядом по музыкальному автомату. Стало интересно, где его откопали и почему он всё ещё работает – на вид аппарату было лет сорок, не меньше, местами на нём облупилась краска, а экран выглядел уж совсем мутным. – Хорошая. – улыбнулся он. – Я такую в баре в Техасе слышал. – хихикнул парень, а затем наклонился чуть ближе, упираясь локтями в стол. – Там ещё бармен такой здоровый дядька был, всем скидки делал, если подпивали. – Серёжа взглянул на местного бармена, худощавого мужика с глубоко посаженными глазами, который держал в пальцах треснутый стакан и машинально натирал его какой-то тряпкой. – Толпа горланит, а он стоит довольный, улыбается. – Дима представил эту картину : прокуренный зал, громкие голоса, здоровяк за стойкой, довольно щурящийся от всеобщего веселья и невольно улыбнулся. В голове всё ещё шумело от усталости, но улыбка получилась почти умиротворённой. – А здесь, конечно, не Техас. – опять заговорил он. Позов снова не успел ничего ответить, то ли Серëжа был невыносимым болтуном то ли он слишком медленно реагировал было неясно. Скорее всего всë вместе, но что-то подсказывало, что его вины здесь явно больше. – Как в вестерне каком-то дурацком. – он хохотнул со своей фразы и вдруг посмотрел на Диму с любопытством. Позов опять улыбнулся. Не только ему показалось, что веет здесь чем-то древним и аутентичным. – Слушай, ну надо же так встретиться, – Позов покачал головой, всё ещё с улыбкой. – Сотни миль вокруг, десятки мотелей, и мы оба торчим в этом. –неплохое начало. Сергей засмеялся и принялся часто кивать, словно услышал самую удачную шутку вечера. Действительно, абсурд. Из всех мест, из всех людей они встретились вот так, в глуши, за столом с липкой поверхностью, на которой предыдущий посетитель оставил круг от кофейной кружки. – А я, если честно, уже начал привыкать к таким сюрпризам. Жизнь вообще штука непредсказуемая. Думаешь, что всё идёт по плану, а она подкидывает что-то новенькое. – он задумчиво почесал подбородок, заросший щетиной, и заговорил чуть тише. – То колесо проколешь в пустыне, то человека встретишь, которого лет сто не видел. – Дима хмыкнул, скорее согласно, чем насмешливо и наконец опустошил кружку. – А салфетку ты зачем забрал? – его, пожалуй, это действительно интересовало. Не то чтобы хотелось оставить её себе на память или впихнуть в рамку вместо безвкусного оригинала, но Серёже она, кажется, нравилась больше чем ему самому, и это наводило на вопросы. – Ты изменился. – совсем невпопад сказал он, разглядывая Диму так пристально, что стало неуютно. Им двоим, кажется, нужно было подучиться вести светские беседы, оба сбивались то на глубокомысленное молчание, то на слишком личные наблюдения. – Раньше ты был, ну, не знаю, – он глянул в сторону окна. – Проще, что ли. А сейчас какой-то замороженный. – Дима усмехнулся и отвёл взгляд, уставившись на трещину в стене, похожую на карту неизвестной страны. Видимо, сильно в глаза бросалась его отстранённость, эта вечная лёгкая отключка от реальности, которая стала входить в привычку. – Повзрослел, видимо. – расплывчато бросил он, рассматривая как лампа отбрасывает тени на потолок. – Работа, дорога, вечная гонка. Сам знаешь. – Не знаю. – покачал головой Серёга. – Я от гонки как раз сбежал. Работу бросил, квартиру сдал, купил рюкзак и поехал, куда глаза глядят. – он снова заулыбался, причём совершенно беззаботно, словно речь шла о приятном приключении, а не о кардинальной смене жизни, которая у многих вызывает священный ужас. – Воздух, знаешь, другой. И люди другие. Или я сам другим становлюсь. – Ты так романтично описываешь, – усмехнулся Димка, переставая надеяться на то, что по трассе промчится хоть одна машина и разгонит странную атмосферу, сгустившуюся вокруг них. – Не будь я уже здесь, то точно бы на твои слова повёлся. – Серёжа как-то смущённо улыбнулся, опустив глаза. Красноречия у него было хоть отбавляй – по крайней мере, так подсказывали смутные университетские воспоминания. – На самом деле там глупо всë вышло. – протянул он, крутя что-то невидимое в пальцах. Может подбирал удачное выражение, а может просто нервничал. – То, что я здесь – это счастливая случайность. – Вряд ли что-то может быть глупее, чем торчать здесь и рисовать каракули на салфетках. Здесь, по-моему, от хорошей жизни никто не оказался. – Дима обвëл взглядом бар. Парочка у музыкального автомата наконец ушла, дальнобойщик всхрапнул и переложил голову на другую руку, даже во сне умудряясь сохранять достоинство. Тучная дама допивала своё пиво, глядя в одну точку на стене. Диме надоело мучить себя духотой и ароматом жареного непонятно чего, въевшимся в одежду, волосы и даже в мысли. Хотелось на воздух. – Пройдёмся? – поинтересовался он, тут же поднимаясь с места. – Тут пляж через дорогу.       Он размашисто указал куда-то в сторону окна и Матвиенко кивнул, тоже начиная выбираться из-за стола, цепляясь за край, чтобы не потерять равновесие. Стоило парню оторваться от дивана и сделать шаг навстречу, как его качнуло из стороны в сторону. Лицо на секунду побледнело до синевы и тут же приобрело здоровый оттенок, хотя он стремительно склонялся куда-то в бок и вот-вот норовил рухнуть на не первой свежести пол, покрытый разводами от бесчисленных уборок. Позов успел обхватить его за плечи, каким-то чудом собрав крупицы скорости реакции, дремавшей в усталом теле. Серёжу удалось удержать на ногах, хотя он, судя по отсутствующему выражению лица, своего чудесного спасения ещё не осознал. Матвиенко проморгался, часто-часто хлопая ресницами, и поднял глаза на Диму, который смотрел на него непонимающии взглядом. – В глазах потемнело. – пояснил он хрипловато, встрепенулся, как воробей после дождя, и глянул на чужую руку, всё ещё лежащую на плече. Димка тут же её одернул и одарил собеседника ещё одной порцией недоумения. – Может все-таки стоило поесть? – скептически приподнимая бровь, уточнил он, разглядывая бледное лицо Серёжи. Матвиенко отмахнулся и поспешила на выход.

***

      Странное было ощущение. Уже даже не бралось в расчет то, как спонтанно произошла встреча, размышлялось сейчас именно о её послевкусии, которое, к слову, оставляло на языке лёгкий оттенок умиротворения. Найти что-то родное в чужой стране удивительно легко, на каждом шагу поджидали знакомые ароматы и гастрономические впечатления, всё те же мысли бродили в головах прохожих, и диалоги звучали уж больно привычные. Гораздо сложнее было за это "родное" уцепиться, да покрепче, чтоб не сдуло ветром перемен и не закружило в вихре сожаленией и тоски, вечно дежуривший на периферии. Впрочем, названная тоска кружились вокруг вне зависимости от местонахождения и часового пояса. В данный момент она гоняла о берег волны и гуляла в чужих вьющихся волосах, пахла еловыми ветками и морским бризом. Между прочим, с душой тоска выстроила неплохой дуэт, вертелась всегда где-то поблизости, щекотала кончики пальцев в самый неподходящий момент и и зачем-то отгоняла ненужные тревоги, от которых по ночам ныла спина и сводило плечи. По мере того как огни мотеля отдалялись, переставало давить в груди, сжимавшие горло, а может и легкие, руки, наконец отпустили. Можно было и пораньше, но в целом было грех жаловаться.       Серёжа практически светился. Не в переносном смысле, а в самом что ни на есть прямом, казалось, от него исходит приглушенное свечение, как от старого ночника в тёмной комнате. От него веяло теплом и безудержным оптимизмом, оправданым, судя по всему, ибо все его истории каким-то чудом кончались без истерик и пролитых слёз, в них совершенно не было привычных для Димы драм и разбитых вдребезги надежд. Глядя на него жгло в глазах и саднило в груди, будто он смотрел на что-то слишком яркое, для его привыкших к полумраку глаз. Если долго смотреть на лампочку, эффект тот же : когда отводишь взгляд, видишь повсюду белые пятна, которые через время исчезают, сливаясь с привычным пейзажем и оставляя после себя раздражение сетчатки. В данном же случае, куда бы Дима ни пытался спрятать взгляд – в воду, в небо, в тёмный лес на горизонте, – он всегда, как магнитная стрелка к северу, возвращался к Серёже. Не могло всë быть так красочно, как подкидывало разыгравшееся воображение. Помимо того, что в его привычную картину мира существо с перманентным озорством в глазах категорически не вписывалось, так это ещё и было попросту нереалистично.       Позов поднял глаза и облегченно вздохнул. Матвиенко шагал рядом совершенно спокойно, приподнимал уголки губ в улыбке и грел руки в карманах, глядя то перед собой на тёмную тропинку, то на воду, что плескалась где-то справа, и время от времени посматривал на Димку. Стоило встретиться взглядами, как Позов стушевался и машинально полез за сигаретами, суетливо выхватил одну из пачки губами, прикурил, затянулся и только потом спохватился, протягивая пачку Серёже. – Ты, кажется не куришь. – почти сразу опомнился он, замечая, что даже сейчас Матвиенко продолжает рассматривать его лицо. Льстило это ровно до того момента, пока Димке не показалось, что высматривают там чужие глаза что-то лишнее, что-то, чего быть не должно по определению. Будь это мелкая царапина, случайная грязь или родинка, ощущалось это так, будто он сам здесь лишний и его присутствие в этом взгляде – досадная оплошность. Не сдержав порыв, он резко провёл ладонью по лицу, стирая воображаемое нечто, и вернул сигарету в пачку, так толком и не затянувшись. – Не курю. – он метнул взгляд Диме за спину, где в темноте угадывались очертания какой-то лавочки, и тут же добавил, заметив, что сигарета исчезла : – Но ты кури. – кажется воспринял он это лично. – Да нет. – задумчиво отозвался он.       Курить на самом деле не хотелось изначально – это была попытка отвлечься, спрятаться за дымовой завесой от слишком пристального внимания, успехом явно не увенчавшаяся. Теперь надо было как-то дать понять, что не было в его действии скрытого подтекста, никакого посыла или отказа. А лучше перестать так много думать и анализировать каждую секунду этого случайного вечера и начать наконец побольше говорить, пока тишина не съела всё то хорошее, что между ними начало возникать. Серёжа свернул с протоптанной дорожки, что вела вдоль берега куда-то в темноту, и зашагал к деревянной лавке, одиноко торчащей из песка у кромки воды. Обернувшись через пару метров, он зазывающе кивнул головой, причем так уверенно, будто не сомневался, что Дима послушно поплетётся следом. Он, в целом, и не думал сопротивляться, ноги сами понесли его по холодному песку, проваливаясь в рыхлую поверхность и оставляя за собой следы, которые тут же сливались с окружающей темнотой. – Ну и холодина. – Матвиенко поёжился, глубже засовывая руки в карманы толстовки. Профиль у него красивый, не сказать что прям точеный, как у хвалёных античных скульптур, но смотрелся удивительно гармонично на фоне тёмной воды и светящейся лунной дорожки. Сейчас с трудом вспоминались черты его лица в университетские годы. Вероятно, они не сильно изменились за это время, но, признаться честно, увидь он Серёжу где-то мельком в толпе, ни за что бы не узнал. Слишком много лет прошло, слишком много воды утекло – и в прямом, и в переносном смысле. – Когда в машине сидишь не замечаешь, а как выйдешь – сразу понимаешь, почему людей на улице нет. – продолжил Серёжа, выдыхая облачко пара. Дима хмыкнул, наблюдая как ветер гоняет мелкий песок по пляжу.       Луна отражалась в воде дрожащей дорожкой, и от этого казалось что по морю можно дойти до самого горизонта. Будь он поотчаяннее или поглупее, обязательно бы попробовал, но даже с расстояния пяти метров и сквозь сотню мыслей чувствовался холодновато-манящий бриз, только и ждущий, когда кто-то из зевак подберётся слишком близко. Бриз, впрочем, с тоской тоже бы сошёлся характерами. Если так подумать, то для сравнения он подходил отменно – будто в толковом словаре эти два понятия значились как синонимы, а если перечитывать их много раз подряд, то там и Димкина фамилия обязательно появится, аккурат рядом с определениями. – Зато тихо. – наконец он смог подобрать хоть какие-то слова. – Никто не сигналит и не орёт под окнами. Только вода и ветер. – И тоска зелёная. – добавил Серёжа, скептически поглядывая на росший рядом куст какого-то прибрежного растения с жёсткими листьями. Тоски здесь действительно было хоть отбавляй, она смешивалась с солёными брызгами и оседала на коже липким холодком. Он потёр замёрзшие ладони друг о друга, глянул на Позова, сидевшего в одной тонкой майке, и улыбнулся удивлённо и чуть насмешливо. – Тебе не холодно? – Я закалённый. – усмехнулся Димка. На улице, на самом деле, очень даже тёпло.       Серёжа долго рассматривал что-то у себя в ногах. Скорее даже не высматривал, а целенаправленно искал, будто в сотне одинаковых песчинок, перемешанных с мелкой галькой, затерялась важная мысль или новая тема для разговора. Позов невольно последовал за его взглядом, уставившись в тот же участок песка, и через мгновенье ему начали рисоваться дороги и нескончаемые эстакады, по бокам которых мелькали придорожные магазины, заправки и мотели. Один из них, к слову, всё так же маячил за спиной, по левую руку, в этот раз вне всякого сомнения, потому что свет от его фонаря каким-то чудом пробивался сквозь кусты и падал на песок жёлтыми прямоугольниками. Под сомнения теперь ставился завтрашний день, если ему уже в грунте шоссе в ад мерещится, то страшно представить во что оно превратиться когда действительно будет перед глазами. Впрочем, неважно – Серёжа наконец наклонился, поднял с песка плоский камень, покрутил в пальцах, взвешивая на ладони, подскочил с места и вдруг размахнулся, запуская его в воду. Он несколько раз подпрыгнул на поверхности, оставляя за собой расходящиеся круги, и утонул где-то совсем далеко, за лунной дорожкой. – Неплохо. – оценил Дима, провожая взглядом последний круг, медленно тающий в темноте. Затем поднялся и сделал шаг навстречу, останавливаясь рядом с Серёжей. – Где научился? – В детстве у бабушки на озере. – он ещё раз взглянул на остаточную рябь воды и вернулся к Диме. – Там такие соревнования были, – задумчиво протянул Сергей. – Я всегда проигрывал. – он поискал глазами ещё один камень, ухватил его с песка, но вместо того чтобы бросить, протянул Диме. Блинчики запускать он не умел, более того, до этого момента никогда и не задумывался о том, что ему когда-то пригодится такой навык. Пальцы соприкоснулись и Позов взвесил гальку на ладони. Ничего ему это действие не дало, камень камнем. Долго тянуть не стал, прицелился, размахнулся и запустил. Камень ударился о воду один раз и тут же утонул, даже не попытавшись подпрыгнуть. С этим у него, видимо, отношения сложились такие же, как и с рисованием : не стоило даже пытаться. Внутри неприятно царапнула внезапная обида, но тут же куда-то делась, в секунду заслоняемая вернувшимся в поле зрения светящимся силуэтом. Меланхоличные настроения за него почему-то охотно цеплялись. Серёжа легко толкнул его локтем в бок и опять уселся на лавку, похлопав ладонью по дереву рядом с собой. Дима фыркнул и рухнул рядом. – Ты так и не поел. – зачем-то вспомнил Позов. Он ему не мать, в самом деле, чтобы так заботливо хлопотать о приемах пищи. Матвиенко откинулся на спинку скамейки, ненароком – а может, и намеренно, чёрт его знает, – прислоняясь к Позовскому плечу. Дима так и не отодвинулся. – Ты бы знал сколько я сегодня в себя сендвичей на заправке впихнул, – улыбнулся он. – Вопросы бы отпали. – Да ты сам там чуть не отпал. – хмыкнул Димка. – Мои колбаски, судя по всему, были сделаны из того же сырья, что и покрышки на машине. Я жевал и думал : может, это резина и есть, а я зря придираюсь? – Боже, – Серёжа совершенно неожиданно захохотал. Громко так, заливисто, совсем не сдерживаясь, откинув голову назад и запрокинув лицо к звёздному небу. Это странным образом льстило. – Теперь я точно есть не хочу. Спасибо, ты спас мне желудок. – в приступе притворной благодарности он схватил Диму за рукав майки и слегка потряс. Стоило, наверное, отдёрнуть руку или хотя бы подыграть, изобразив возмущение, но Позов ничего из этого делать не стал. Он попытался обратиться к закромам мыслей за объяснением своей реакции, выдумать что-нибудь эдакое, чтобы заведомо оправдать этим и дальнейшие свои бездействия, но всё, что копошилось в голове и задумчиво рассматривало ночной пейзаж, показательно повернулось к нему спиной. – Надеюсь, завтрак там будет съедобным. – сказал он, когда Серёга отпустил рукав. – Хотя деньги я бы на это не ставил. – А давай поставим? – вдруг азартно предложил мужчина. – Спорим, что завтра утром я найду в меню что-то приличное? Если нахожу – ты платишь за мой завтрак. – сложилось ощущение, что он придумал это заранее, пока они шли к лавке или пока молча глядели на воду. А может и проворачивал такое раз-другой и, судя по хитрым глазам, всегда оставался в плюсе. Он был так уверен в своей победе, так самоуверенно улыбался, что разыгралось желание его как можно скорее переиграть. – Идёт. – легко согласился Позов. – Но если ты проиграешь, то платишь за еду в другом месте. – Договорились! – Серëжа протянул ладонь. Рукопожатие почему-то вышло на пару секунд дольше принятого.       Они сидели молча уже минут пять, и это было удивительно : тишина не заставляла искать новые темы для разговора. Случалось такое крайне редко, с Позовым, конечно, можно было и целый день молчать, он по своей сути человек не болтливый, но сейчас его почему-то не грызла за это совесть, не сверлила дыру в затылке мысль о том, что надо бы поддержать беседу. Вода размеренно плескалась о берег, выдыхая солёную пену, в кустах монотонно шелестел ветер, перебирая жёсткие листья, и где-то далеко, за лесом, ухала ночная птица. Серёжа шумно втянул носом воздух и обернулся в сторону деревьев. – Чем это пахнет? – Дима тоже втянул носом воздух. Сквозь запах моря и водорослей пробивалось что-то знакомое. – Костер кто-то жжёт. – определил он, затем глянул на Серëжу. В глазах у него плескалось что-то тревожное. – Был бы пожар мы бы увидели. – на всякий случай добавил он. Непонятно, правда, пытался он так успокоить его или себя. – Люди. – мечтательно протянул Серёжа, вновь возвращаясь в исходное положение и откидываясь на спинку лавки. – Сидят у огня, греются, байки травят небось. – Завидовать – последнее дело. – назидательно заметил Дима. – А я не завидую, – Серёжа повернулся к нему и совершенно естественно стряхнул что-то с его плеча, какую-то соринку или травинку, прилипшую к майке. – Думаю просто, что нам такой костёр сейчас был бы очень кстати. – Дима перехватил его руку, прежде чем она успела вернуться в карман, сам не зная зачем, задержал на секунду, сжимая запястье и отпустил. Что-то у него точно даёт сбой, причём конкретный такой, масштабный. – Холодные. – сказал он первое, что пришло в голову, чтобы хоть как-то объяснить этот жест. Лучше бы, наверное, промолчал. – Ага. – согласно вздохнул Сережа, сунул руку в карман и вытащил из него еще один плоский камешек, который, видимо, прихватил про запас, пока они сидели, нащупал среди песка и припрятал до лучших времён. – Пошли, научу тебя. – улбынулся он поглядывая на воду.

***

      Теплилась надежда, что за время его отсутствия в номере чудесным образом всë изменится. Появится, может, нормальный кофе в стареньком пластиковом стаканчике, телевизор фонить перестанет, перейдя на более-менее внятный диалект человеческой речи, или кровать станет чуточку шире. Но ничего из этого, конечно, не произошло. Дима тяжело уселся на край кровати и глянул на картину. Что-то было не так. Картина, разумеется, всё ещё была отвратительна : мазня мазнёй, наляпанная кем-то в приступе псевдо-вдохновения, и ничего кроме закатанных глаз вызвать не могла. Но что-то явно отсутсвовало. Он глазами пробежался по комантае, проверил что паспорт и телефон на столе лежали так же, как и оставил, сумка всё так же валялась у шкафа, подушка и шторы пребывали в том же положении, что и пару часов назад. Визуально всё было в полном порядке, не хватало не чего-то материального, не какой-то вещи, которую можно было бы потрогать или переставить с места на место. Куда-то делась тоска. Позов машинально приложил руку к груди, где обычно давило и тут же отдёрнул, это было лишним жестом, слишком откровенным даже для пустой комнаты.       В воображаемом еловом пейзаже уже не маячил яркий силуэт, не светился тёплым светом среди тёмных деревьев. Душа, конечно, по-прежнему отрешённо пялилась в бесконечность, как делала это всегда, но её верный спутник отсутствовал. Это участило пульс и вызвало короткий тревожный вздох, от которого бросило в совершенно непривычный жар, от которого зазвенело в ушах. Но меланхоличные настроения, вившие из него нити Бог весть сколько времени, исчезли. Дима нахмурился, вынул из пачки сигарету, закурил, жадно затягиваясь, и поспешил на балкон пока пепел не прожёг казённый ковёр и пока непривычная лёгкость не вытолкнула его из номера навстречу ночи и холодному ветру. Отсутствие тоски почему-то вызывало тревогу.       Больше в голове ничего не осталось. Совсем пусто, будто кто-то забрался на чердаки сознания, вытащил оттуда все коробки с накопленным за годы хламом, все давно забытые тревоги и привычные переживания и сжёг к чертовой матери, чтобы глаза не мозолили. Дима попытался подумать о чем-то потенциально неприятномо том, например, что завтра опять придётся искать какой-то мотель, а на худой конец вообще ночевать в машине, свернувшись калачиком на заднем сиденье под завывание ветра. Мысль лениво стукнула в голову, отозвалась где-то на периферии и уплыла дальше, даже не попытавшись зацепиться за кору, не запустив привычного внутреннего диалога или хоть каких-то переживаний, что было совершенно неприемлемо для его организма. Её не получалось обдумать или развить, как бы Позов ни старался, как бы ни пытался заставить себя переживать, ничего не выходило. Он затянулся ещё раз, покрутил сигарету в пальцах, разглядывая тлеющий огонёк, и тяжело опустился в шаткое пластиковое кресло, что стояло в углу балкона. Несмотря на то, что от самой ножки до подлокотника тянулась глубокая, способная в любой момент разойтись окончательно, трещина, стояло оно на удивление устойчиво, да и вес держало на совесть.       Димка медленно курил, задрав голову к небу, пытаясь высмотреть на тёмном небосводе пару-тройку созвездий, но ничего у него не выходило : звёзды расплывались и очевидно его дразнили. Обозвав самую яркую, по его скромному мнению, звезду "Сириусом" – хотя понятия не имел, Сириус ли это вообще, – он впервые за вечер заметил, как по трассе промчалась машина. Она, вероятно, нарушила скоростной режим, вжимая педаль в пол, что явно здесь никого не волновало, ни гаишников, ни местных жителей, которых тут отродясь не водилось, и скрылась в темноте справа, унося с собой фары и шум мотора. И если с момента его заселения это авто было первым, то это впечатляло. Не могло что-то иметь настолько невыгодное положение, и при этом до сих пор не обанкротиться. Впрочем, держалось это заведение на позовоподобных путешественниках, застрявших здесь по воле случая или поломанных машин, никак иначе это объяснить было нельзя. Не такая уж это и дыра, если на то пошло. Если сделать косметический ремонт и поваров нормальных нанять, то можно превратить это место в неплохой отель. И картину ещё бы выбрость, редкостная дрянь.       Со стороны комнаты послышался шум, стук, если быть конкретным, который Позова из блаженных размышлений вытянул, как рыбу из воды. Он затушил сигарету о перила, прикрыл балконную дверь и дошёл до входной двери, дёргая ручку не успев даже подумать. На пороге стоял Матвиенко. Его сзади подсвечивал фонарь, висевший над входом, сквозь копну взлохмаченных волос пробивались светлые лучи, ореолом расходясь вокруг головы, и Дима от неожиданности коротко хмыкнул. Неужто Серёжа успел соскучиться? Верилось в это, конечно, слабо, но было приятно. Позов сделал шаг в сторону, почему-то решив, что Серёжа непременно хочет войти, а не что-то спросить или сказать с порога, явно не для того он поднимался на второй этаж в такое время. Матвиенко, соответствуя ожиданиям, по-кошачьи юркнул в номер и обвёл взглядом комнату, задержался на картине и поморщился. – Теперь понятно. – задумчиво протянул он, разглядывая мазню со всех сторон, даже прищурился для верности. – Как ты с этим живёшь? – А я на неё не смотрю. – буркнул Дима, пожимая плечами. – Отворачиваюсь. – Разумно. – Матвиенко подошёл ближе, вглядываясь в разноцветные разводы, и даже потрогал пальцем фактуру краски. – Мне кажется художник точно хотел изобразить что-то конкретное, но рука дрогнула. – Или мозг. – безрадостно отозвался Позов, наблюдая за его изысканиями. – Или мозг. – согласился Серёжа и вдруг рассмеялся. У него тоже, видимо, что-то в башке даёт сбой, хотя ему, судя по всему, этот сбой приносит только восторг и лёгкость, с которой Позов давно распрощался. А может, и нет никакого сбоя, просто живёт человек хорошей жизнью, мелочам радуется, а Димке лишь бы ярлыков навешать, да состояние своё оправдать, спрятаться за диагнозами, которых, впрочем, никто и не ставил. – Может её перевесить? – вполголоса предложил он, когда Серёжа отсмеялся. – Ну, или хотя бы закрыть чем-нибудь. – Чем? – он недоверчиво глянул на Диму, затем на картину, потом опять на Диму. Если эту самодеятельность не прекратить, то завешивать придется уже его. – Не знаю. – Позов огляделся, сканируя взглядом скудное убранство номера. – Полотенцем, курткой.. Да хоть газетой. – А давай толстовкой? – вдруг предложил Серёжа и стянул с себя бледно-зелёную кофту, оставшись в майке, которая облегала плечи и подчёркивала загар на руках. Позов вполне логично предположил, что толстовка должна была быть его, ну не с гостя же снимать, в самом деле, чтобы прикрыть чужое безобразие. Но Серёжа, очевидно, думал иначе. – Она всё равно лёгкая, не упадёт. – объяснил он, подошёл к картине, примерился, чуть склонив голову набок, и накинул толстовку на раму, прикрывая картину тканью. Получилось криво, но гораздо лучше чем было. – Вот, – довольно сказал он, отходя на шаг. – Другое дело. А у меня за стеной, – он махнул рукой в сторону. – Какая-то парочка так громко трахается, что у меня стены трясутся. – Позов фыркнул, пытаясь сдержать смех, но он все равно прорвался наружу коротким хрипловатым выдохом. – И ты пришёл ко мне? – он приподнял бровь и сел на край кровати. – А куда мне идти? – Серёжа развёл руками. – Сидеть и слушать этот концерт? У меня через час крыша поедет. – А если у меня тоже стены тонкие? – вполне резонно поинтересовался Дима. – Ну так вместе слушать будем. – он ухмыльнулся, сверкнув глазами в полумраке. – Вдвоём веселее. А у тебя душ работает? – внезапно поинтересовался он. Позов кивнул. – Только воды горячей нет. – вздохнул он. Серёжу его ответ явно не устроил он скептически глянул на Диму, и зашагал в ванную, оставил его сидеть на краю кровати в полном недоумении. Оттуда донёсся звук открываемого крана, шум воды, а потом Серёжин довольный смешок. – Есть! – крикнул он из-за стены. – Что? – встрепенулся Дима, поднимаясь с места. Горячей воды точно не было, он это на своей шкуре проверил, когда стоял под ледяными струями и считал секунды до конца экзекуции. Больше желанием повторять такой сомнительный опыт он не горел. – Вода, говорю, есть. – Серёжа выглянул из-за угла, тряхнув тёмной копной волос, и улыбнулся во весь рот. – Горячяя. – Пиздец. – протянул Позов, корча недовольную мину, которая должна была изображать возмущение, но выходила скорее растерянной. Из крана действительно текла вода, Дима просунул руку и скривился ещё больше. Настоящий кипяток, как и полагается нормальной воде из-под крана в приличных местах. – А я в холодной мылся. – Серёжа усмехнулся. – А можно я у тебя в душ схожу? – тут же спросил он и указал большим пальцем в сторону входной двери. – За вещами только сбегаю. – Валяй. – кивнул Димка.       Серёжа вернулся удивительно быстро, не прошло и пяти минут, как в дверь постучали, хотя Позов даже не успел толком сообразить, когда он ушёл. Матвиенко нарисовался с ворохом одежды в руках : через плечо было перекинуто полотенце, из-под подмышки торчал край какой-то футболки, а в свободной руке болтался пакет с шампунем, судя по характерному зелёному флакону. Он на ходу кинул что-то про то, что "он быстро" и дверь за ним закрылась, щёлкнул замок, а через секунду донёсся шум воды. Дима так и остался стоять посреди номера, глядя на закрытую дверь ванной и пытаясь понять, что вообще происходит. Пару часов назад он разглядывал пустую парковку и думал о том, как странно и неправильно всё устроено в этом мире, а теперь в его ванной мылся совершенно посторонний человек, которого он, по сути, видел второй раз в жизни после долгих лет разлуки, и который каким-то неведомым образом умудрился не только влезть в его личное пространство, но и сделать так, что это пространство перестало казаться личным. С одной стороны, всё это было неправильно, с другой – абсолютно нелогично и приятно. Он потёр лицо ладонями и вышел на балкон, сел в кресло, достал сигарету, прикурил, глубоко затянулся и уставился в темноту.       Ночь была всё такой же, теплой, звёздной и ужасно бескрайней. Внизу всë ещё плескалась вода, ветер шелестел в кустах, и по-прежнему ухала птица. Теперь всё это воспринималось не как декорация к его личной драме, а как то, что есть само по себе, безотносительно его настроения и мыслей. Звёзды, как назло, сегодня были особенно яркими, насмехались, что ли, над его философствованиями. Самая крупная из них мерцала над горизонтом, подмигивая ему с высоты. Сколько он так просидел он не знал. В голове больше не было той пустоты, что мучила его час назад, теперь там копошились обрывки мыслей, воспоминаний, странных ощущений, которые он не мог и не хотел классифицировать. Шум воды за спиной стих. Дима не обернулся, продолжая смотреть в темноту, но слух обострился, уловил скрип двери, шаги по комнате, шорох одежды, ещё шаги, уже ближе, видимо к балкону. Стеклянная дверь скрипнула, и зашел Серёжа. Волосы у него были мокрыми, тёмные пряди прилипли ко лбу и вискам, кое-где с них стекали капельки воды, поблёскивая в лунном свете. – И как тебе не холодно? – спросил он, останавливаясь рядом и облокачиваясь на перила балкона. Голос звучал мягко, почти ласково. – Градусов пятнадцать ведь. – Не так уж и холодно. – коротко ответил Дима так и не обернувшись. Серёжа хмыкнул, но ничего не сказал, повернулся и внимательно рассмотрел позовский профиль. – Всë нормально? – мужчина покосился на него, приподнимая бровь. – В смысле? – Ну, – Серёжа замялся, подбирая слова. – На пляже ты был какой-то не такой, а сейчас – нормальный. – Дима хотел съязвить что-то про то, что он всегда такой, но как-то быстро это желание иссякло, Мативенко, кажется, интересовался искренне, да более того, он был прав – Димка и сам чувствовал эту перемену, только не мог её объяснить. – В себя пришёл после дороги. – нашёлся он наконец. Серёжа усмехнулся и шагнул ближе, положил руки Диме на плечи и начал массировать, так уверенно, будто делал это всю жизнь. – Ты чего? – дёрнулся было он, но Серёжины пальцы сжались только крепче. – Сиди спокойно. – бросил он. Позов почему-то послушался. – Где ты научился? – молчать становилось странно. Паузу затягивать не хотелось, она грозила заполниться чем-то таким, к чему он не был готов. Ему было до ужаса неловко, но Матвиенко его чувств совершено не разделял. Стоял себе спокойно, разминал какие-то мышцы и бегал пальцами по спине и шее, раз за разом вызывая волну нежелательных мурашек. Он, похоже, к их встрече относился как к чему-то само собой разумеющемуся, на секунду Дима даже допустил мысль, что они действительно договаривались увидеться, а он напрочь об этом забыл. В таком случае было бы ещё хуже, наверное. – Помолчи. – тихо и удивительно серьезно сказал Серëжа. Позов удивленно повернул к нему голову, скользнув взглядом по глазам и губам, но тут же был возвращён в прежнее положение – чужие руки развернули его голову обратно к темноте. – Я в походы раньше много ходил, а когда с тяжёлым рюкзаком постоянно ходишь спина болеть начинает. – вполголоса заговорил он. – Вот и пришлось научиться. – пальцы перемещались от плеч к шее, от шеи к лопаткам, находили какие-то точки, продавливали и разминали. Дима сидел неподвижно, вцепившись взглядом в темноту за перилами, и старался дышать ровно, хотя выходило у него не очень удачно. Он никак не мог расслабиться, сколько бы не пытался, хотя очень хотелось, ведь было приятно. Единственное, пока он так и не понял нравится ли ему сам факт массажа или то, что делает его Серëжа, но сути это не меняло. Позов запрокинул голову намереваясь что-то спросить. – Не дёргайся. – тихо сказал Матвиенко, причём находился он так близко, что дыхание коснулось затылка. Опять захотелось сказать что-нибудь колкое про личное пространство и непрошеные вторжения, но он даже вздохнуть не успел, потому что мужчина надавил на какую-то точку у самого основания шеи и в глазах звёзды засияли от острой и совершенно неожиданной боли. Дима дёрнулся вперёд так резко, что чуть не врезался головой в перила, хотя это ему бы принесло явно меньше физических страданий. Он обернулся, в глазах плескалось самое натуральное возмущение, филигранно соедененное с недоумением и остаточным испугом. – Ты что творишь? – выдохнул он, потирая шею ладонью и сверля Серёжу взглядом, который должен был внушать хоть какой-то ужас или вину, но, кажется не производил ровно никакого эффекта. – Я же просил не дёргаться. – спокойно ответил Матвиенко. Это уже не в какие рамки не лезло, в голосе его не было ни капли раскаяния и даже сожаления. – Извини. – даже это прозвучало как-то буднично, между дел, будто речь шла о случайно задетой ноге или пролитом на пол пиве. Серёжа шагнул ближе, снова сокращая расстояние и снова вторгаясь в личное пространство и прежде чем Димино возмущение успело оформиться в слова, прежде чем он вообще понял, куда движется этот невозможный человек, губы коснулись шеи. Поцелуй пришёлся куда-то в ямку за ухом, где кожа особенно тонкая и чувствительная, от чего по спине пробежал такой разряд мурашек, что Дима на секунду забыл, что собирался негодовать. Он был не в силах отстраниться, не в силах даже возмутиться, потому что всё это требовало времени, а времени ему не дали. Серёжа уже стоял ровно, с самым невозмутимым видом, будто ничего не произошло, не было этого поцелуя и Диме всё просто показалось в ночном полумраке. Позов внимательно всмотрелся в его лицо, в глазах плясали какие-то чёртики, или может, это луна так отражалась. В случае с Матвиенко это было одно и тоже. – Что это было? – выдохнул он, касаясь пальцами того места на шее, где сквозь кожу горел след от поцелуя. Димка, конечно, попробовал сначала обратиться к сознанию за ответом на этот вопрос, пошарил по закоулкам памяти в поисках подходящей реакции, но не его это специализация, извините-простите, с внутренними разборами полëтов у него всегда было сложно. Разбираться надо как нормальные люди – через диалог и прямое столкновение лоб в лоб. Позов не то чтобы был против такого развития событий, его просто возмущало, что кто-то так нагло вторгается в его личное пространство, а он ничего не хочет с этим сделать. Совсем ничего. Никаких эмоций, желания дать сдачи или хотя бы обозначить границы. Наверное, правильнее было бы, если бы он просто не умел или не мог с этим разбираться – не хватало навыков или социальной ловкости. Но к его глубокому изумлению он именно не хотел. – Что? – невозмутимо хлопнул глазами Матвиенко. Не выглядел он особенно виноватым или смущённым, стоял себе ровно, смотрел прямо, и только по тому, как старательно пытался спрятать улыбку, было ясно, что в этой ситуации он чувствует себя гораздо увереннее, чем Дима. Он явно всё контролировал, каждое движение, каждую паузу, каждый взгляд, свой и чужой, и это подталкивало Позова окончательно передать бразды правления ему и перестать, наконец, думать и позволить очевидному случится. Очевидное, в данном случае визуалируемое как серëжина рука, потянулась к лицу, но в этот раз Дима успел её перехватить. Когда ладони были на плечах они казались теплыми, но сейчас, когда он держал за запястье и проводил по нему большим пальцем, они были совершенно холодными. То ли Серёжа сильно нервничал, то ли просто замёрз. – Что ты делаешь? – уместнее, наверное, было бы задать этот вопрос себе, потому что не Серёжа сейчас считал чужой пульс. Он, стоит заметить, был слегка учащён. Вопреки ожиданиям, Матвиенко вырываться не стал, даже не дёрнулся, да в этом и не было нужды, не настолько крепкой была хватка, Дима скорее не держал, а касался. Много всего происходило. Позов много ощущал, чуть меньше понимал, потому что понимать тут было нечего, и совершенно не думал. – Брось, Дим. – Серëжа перешёл на шепот, такой вкрадчивый, что вызвал у Димы рваный вздох. Он, кажется, вот-вот заскулит от переизбытка всего вокруг, шёпота, глаз, холода и тепла одновременно, поэтому на секунду прикрывает глаза. Когда веки поднимаются, он наконец отпускает чужую руку и она тут же касается его щеки. Ладонь ледяная, причем настолько, что по телу идет дрожь, Позов спешит накрыть её своей, скорее из побуждения согреть, чем чтобы контролировать. Серëжа целует.       Он будто всю жизнь только и делал, что целовал Диму на холодных балконах в придорожных мотелях, и это просто очередной раз. Позов всматривался в Серёжино лицо с близкого расстояния, рассматривал ресницы, родинку на скуле, лёгкую щетину, которая, наверное, будет колоться, если поцелуй затянется. Между ними происходит что-то, чему он не может подобрать названия, а не подбирать названия Дима не умеет. Мысли ворочаются лениво и совершенно нехотя. Он думает о том, что губы у Серёжи тёплые даже вопреки ледяным рукам и настойчивые ровно настолько, чтобы не возникло желания отодвинуться. Надо бы, наверное, что-то сделать, спросить или возмутиться, но желания нет. А ещё он отмечает, что целуется Матвиенко аккуратно и никак не может понять, кажется ему это забавным или правильным. Он отстраняется через пару секунд, Дима ловит себя на том, что следит за его губами – вдруг снова потянется, а ещё успевает заметить, как дрогнули ресницы, Серёжа, кажется, сам не до конца верил, что это произойдёт. – Ты чего? – вполголоса спрашивает Дима. Матвиенко пожимает плечами и улыбается уголками губ. – А что? – неясная интонация, её Позов не улавливет. – Надо было спрашивать? – Дима думает секунду. Надо было, наверное. Но кого это теперь волнует. – Я сделаю тебе чай. – он отпускает Серëжину руку и возвращается в номер. Матвиенко следует за ним.       Чайник удаётся найти в тумбочке под столом, он старый, с облупившейся краской на ручке, но на вид кажется рабочим. Дима открывает его, проверяет, есть ли внутри накипь, находит, но решает не заморачиваться, под рукой все равной лимонной кислоты нет. Чайные пакетики он любезно достаёт из сумки, они у него всегда с собой, на всякий случай, если кроме противного улуна с ароматизатором клубники мотель его ничем не порадует. Сегодня случай как раз тот самый. Он закидывает по пакетику в две заляпанные кружки, которые нашлись на подносе прикрытые бумажкой с рекламой местной достопримечательности. Пока закипает вода, Дима изо всех сил старается придумать, что ему сделать или сказать. Подсознание молчит, закрылось на все замки, и сегодня на него надеяться не стоит, это теперь очевидно. Пора перестать за него прятаться, послушать, наконец, эмоции, а не разум, да хоть что-то, что не будет рационализировать каждое слово, жест и взгляд, раскладывая их по полочкам, как коллекцию марок. Серёжа смотрит в спину, Дима этот взгляд чувствует кожей, он приходится ровно между лопаток и ему даже нет нужды оборачиваться, чтобы знать что Матвиенко улыбается. Чайник щелкает, он разливает воду по кружкам и смотрит как она приобретает красноватый оттенок. – Ты думаешь. – произносит Матвиенко, когда по комнате разносится едва уловимый запах малины или вишни, толком было не разобрать. Позов поворачивается и заторможенно кивает. Его взгляд – это что-то утомительное и свободное одновременно. Серëжа предпочитает об этом не думать и, стоит признать, у него не выходит. – Пытаюсь перестать. – лениво улыбается Дима, подходит ближе, протягивая кружку и садится рядом на край кровати, вновь глядя на чужой профиль.       Чай остывает, ягодный аромат выветривается. Позов вертит кружку в руках, разглядывая трещину на ободке уходящую куда-то вглубь керамики. Он никогда не умел пить горячий чай, вечно обжигал нёбо, язык и губы, потом ждал пока остынет, отвлекался на что-то, а в итоге пил уже холодным, когда все приличные люди уже давно убрали посуду. По этой же причине он терпеть не мог термосы – вроде с момента заварки прошло уже пару часов, делаешь глоток, надеясь на тёпленькое, а получаешь обжигающий кипяток, от которого хочется выплюнуть всё обратно, и кривишься, потому что термос со своей задачей справляется прекрасно, но Дима им всё равно не доволен. Серёжа сидит плечом к плечу и сам себе улыбается, иногда поглядывая на колышущуюся штору, которую ветер с балкона то поднимает, то опускает в каком-то непонятном темпе. – Остынет ведь. – говорит он, указывая подбородком на кружку. Дима пожимает плечами. – Я люблю холодный. – Серëжа усмехается, приподнимается ровно настолько, чтобы ему удалось поставить кружку на стол, и возвращается на место. Но в этот раз садится лицом к Позову, разворачивается всем корпусом, поджимает под себя ногу, устраивается поудобнее и опять на него смотрит. Димка, кажется, уже привык. Это перестало вызывать недоумение или что-то, отдалённо напоминавшее негодование. Слишком много всего случилось за этот вечер, чтобы реагировать на чужой взгляд как на что-то из ряда вон выходящее. Он повернулся к Матвиенко, встречаясь с ним глазами, и попытался сохранить серьёзное выражение лица, просто чтобы проверить, получится ли. Не вышло, уголки губ поползли вверх. Ну и черт с ними. – Что? – Ничего. – он протягивает руку и касается шеи, пальцы у него уже не холодные, согрелась от кружки, но дрожь по телу все равно идет. – Просто смотрю. – хочется спросить, что там можно увидеть такого интересного, чтобы пялится так бесстыже, но молчит. Никто из знакомых Серëжи – а их, кажется, было много за эти годы – не умеет молчать так всесторонне охватывая тему. – Можно я тебя поцелую? – спрашивает он почти без придыхания. Дима кивает, потому что говорить все равно сил нет.       Серёжа наклоняется, и Позов смотрит на него в упор, не отводя взгляда. Все-таки смотреть в глаза, когда тебя целуют – странно и почти неприлично. Но он пытается разобраться сейчас с другой, более насущной проблемой : куда, собственно, деть кружку. Думается о том, что надо бы поставить её куда-нибудь, потому что держать кружку в руках во время такого занятия выглядит глупо. Координация нарушится, чай обязательно расплескает и зальёт кровать, а постельное бельё здесь и так не первой свежести. Но поставить её на тумбочку – значит совершить лишнее движение и показать, что чай важнее, чем поцелуй. Когда поцелуй случается, Дима всё-таки закрывает глаза. В темноте легче сосредоточиться на ощущениях. Пальцы на его шее чуть заметно дрожат. Поцелуй выходит дольше чем в первый раз, уже не так аккуратно и гораздо более эмоционально насыщенно. Кружка кренится в руке, и Позов успевает подумать, что чай всё равно холодный, даже если прольётся, ничего страшного. Уже как-то и не важно, от этой мысли на лице пробивается улыбка. Серёжа отстраняется, смотрит на чай, потом на Диму, потом опять на чай. – Мы никогда не избавимся от неё? – спрашивает он, кивая на кружку, которая всё ещё зажата в диминых пальцах, таким тоном, будто речь идёт о любовнице, которую он только что заметил. – Она была первой. – ухмыляется мужчина, проводя языком по губам. Матвиенко так и не убирает руку с шеи. – В смысле? – судя по глазам, он искренне не понимает, хлопает ресницами, хмурит лоб, но тоже зачем-то улыбается, будто сам факт этого разговора его уже веселит. – Ну, – Дима пожимает плечами, от чего рука на его шее чуть смещается, пальцами скользя по коже. – Ты только пришёл, а она уже была. У неё приоритет. – Серёжа громко и заливисто хохочет, запрокидывая голову так, что становится видно всю шею, до самых ключиц, и перемещает руку на плечо чуть сжимая. Дима смотрит на то как двигается кадык и как пульсирует вена где-то у самого уха, – и пялится уже он, совершенно не пытаясь скрыть интерес. Красиво. Очень. – Я симпатичнее. – Сережа откидывается назад, облокачиваясь на локти и хитро поглядывает на Димку. – Признай. – На комплименты напрашиваешься? – усмехается Позов и наконец ставит кружку на стол. Стоит Серёже сказать "да", и Дима тот час рассыплется в красивых словах и цветастых фразах, наговорит с три короба, обрисует каждый миллиметр и каждую чёрточку. Но меланхолия, обычно подталкивающая его на такие душевные излияния, ушла и еë совершенно неожиданно заменил лёгкий и пьянящий азарт, подбивающий Позова не сдаваться сразу, а подразнить Матвиенко ещё хотя бы немного. – Только если чуть-чуть. – непринуждённо отзывается Серёжа и так широко улыбается, что видны все зубы, ямочки на щеках, и лёгкая складочка у глаз. Дима сдаётся. Точнее, делает вид, что сдаётся, потому что на самом деле уже давно всё решено, просто приятно тянуть и чувствовать это напряжение. Он лезет целоваться, и Серёжа тут же охотно отвечает, будто только этого и ждал.       Поцелуй длится достаточно долго, чтобы Дима перестал замечать, где заканчивается его дыхание и начинается Серёжино. Они возятся в темноте, сбивают одеяло, задевают подушку, которая падает на пол и задевает штору, от чего та приходит в движении и скрипит кольцам о карниз. Дима слышит этот звук откуда-то издалека и думает, что надо бы поднять, но Серёжа отвлекает – губами, руками, всем собой. Подушка остаётся лежать там, где упала. В какой-то момент становится тесно. Слишком много одежды, слишком мало кожи и находится они слишком далеко друг от друга. Позов тянет Серёжину футболку вверх, тот поднимает руки, и не ясно, поддается или наоборот дразнит, и через секунду она летит в сторону балкона и повисает на ручке двери, Дима успевает подумать, что это красиво, но слишком быстро отвлекается. Остальная одежда куда-то исчезает, то ли они её снимают, то ли она сама по себе растворяется в воздухе, мужчина не уверен. Важно только то, как руки касаются кожи и как горячо становится везде, куда эти руки добираются, а ещё то, что Серёжа смотрит открыто и хитро. – Аккуратнее, – шепчет Мативенко, улыбаясь. – Это моя любимая. – уходит некоторое время, чтобы сообразить, к чему вообще была эта реплика. Но Позов в конце концов делает усилие, напрягает разум, продирается сквозь туман и понимает : футболка. Он говорит про футболку. – Была любимая. – поправляет Дима и тянется к нему снова, не даëт возможности ответить чтобы не слушать глупости. Это можно отложить на потом, сегодня Позов достаточно их сказал и обдумал. Они двигаются торопливо, сбивая дыхание, путаясь в простынях и совершенно не контролируя свои движения. Дима задевает локтем тумбочку, кружка звякает, но каким-то чудом не падает. – Ты её береги. – шепчет Серёжа, с трудом отводя взгляд в сторону тумбы. Глаза у него масленые, расфокусированные, но он каким-то образом умудряется пояснячать даже при таких обстоятельствах. – Она же первая была. – Дима фыркает, зарываясь лицом ему в шею. – Заткнись. – Нет. – тянет Матвиенко, целуя в плечо, в ключицу и куда-то ещё.       Дальше становится не до разговоров, наступает момент, когда думать становится совсем некогда. Потому что отаются только ощущения, горячая кожа под пальцами, сбитое дыхание, вздохи и стоны, которые никто от себя не ожидал и уже совершенно не скрывал. Надо было, наверное, раньше догадаться, что так хорошо бывает. Что Серёжа – это, оказывается, именно то, чего ему не хватало все эти годы. Дима пытается сосредоточиться, правда пытается. Но когда Серёжа на нём сверху, наглый такой, сбившийся с ритма, и ещё всё время улыбается – даже когда целует уголки губ ползут вверх. – Ты чего счастливый такой? – выдыхает он в перерыве между поцелуями. – Ничего, – шепчет Серёжа, проводя пальцем по позовской ключице и чуть откидывая голову назад. – Просто приятно. – Мне тоже приятно, но я как-то держу лицо. – Пиздишь. – Дима хочет возразить, но в этот момент Серёжа двигается чуть иначе, и все мысли вылетают из головы, вместе с возражениями и спорами. – Что? – тянет он с невинным видом. – Ничего, – выдыхает Дима, перемещая руку ему на бёдра. – Не останавливайся. – Серёжа двигается в каком-то своём ритме, то ускоряясь, то замедляясь, и Позов чувствует, что сходит с ума. В хорошем смысле, на сколько это вообще возможно. – А лицо? – Позов тянет его за волосы, не больно, просто чтобы придвинуть ближе, и целует, чтобы не болтал. Серёжа мычит что-то неразборчивое и совершенно не сопротивляется.       Кровать отвратительно громко и навязчиво скрипит в такт движениям. Честное слово, Дима думал, что такое бывает только в дешёвых порнофильмах, где звукорежиссёры лажают с эффектами, что в любой другой ситуации вывело бы его из колеи, а сейчас почему-то совершенно не заботит. Серёжа что-то шепчет, Дима не разбирает слов, только интонацию, которая подталкивает его чуть ускориться и снова целоваться. Когда все заканчивается они еще долго тяжело дышат и цепляются друг за друга губами и пальцами. Зря, наверное, Димка переживал, что чай на кровать прольёт. Чай не пролился. А вот постельное всё-таки менять придётся. – И чем мы лучше? – он поворачивает голову и смотрит на Серëжу. Волосы у него растрепались, глаза блестят, на губах сияет довольная улыбка. – Что? – улыбка, впрочем, скорее блаженная чем довольная. – Соседей твоих. – поясняет Дима, путая пальцы в чужих волосах и накручивая пряди на палец. Матвиенко смеется. – Ну не знаю, – он опять хитро прищуривается, хотя сил на хитрость уже, кажется, остаться не должно было. – Я все-таки симпатичнее. – Не то слово. – соглашается Дима и сам удивляется тому, как легко это говорится. Он все еще пытается понять, должна ли быть неловкость. По идее – должна. По всем канонам жанра – обязана. Случилось что-то важное и интимное, и теперь надо как-то это пережить. Неловкости, впрочем, нет. Вообще. Абсолютный вакуум там, где по инструкции полагалось быть смущению и неловким паузам. – О чём думаешь? – спрашивает Серёжа, не открывая глаз, его голос звучит сонно и непривычно хрипловато. – Мне совершенно не неловко. – улыбается Дима. – А должно быть? – Серёжа чуть приподнимает голову, глядит на Позова сквозь прищуренные веки и касается губами плеча. – По идее да. – совершенно серьезно отзывается мужчина. Матвиенко фыркает утыкаясь носом куда-то в ключицу. – Ты по идеям специалист? – Иногда. – пожимает плечами он, Серёжа чуть ерзает и кладëт руку на чужое бедро. – И что говорят твои идеи? – Говорят, что мы только что переспали. – кивает он сам себе. Наблюдение, конечно, невероятное. Позов переводит взгляд на потолок и задумчиво хмыкает, разглядывая разводы на старой побелке. Сережа давит смешок утыкаясь лицом уже в подушку, чтобы не смеяться громко. – Что там такого интересного? – интересуется он, чуть поворачивая голову. – Где? – На потолке. – Трещина, – Дима кивает куда-то вверх, прослеживая взглядом извилистую линию, которая тянется от люстры к углу. – Такая же, как у тебя в номере, наверное. – У меня потолок крошится, у тебя потолок крошится, – театрально вздыхает Серёжа. – Прямо знак судьбы. – Или экономия на стройматериалах. – парирует Дима, Матвиенко перекатывается на бок и подпирает голову рукой. – Ты всегда так? – Как? – Всё опошляешь. – Только когда нервничаю. – А ты нервничаешь? – Дима думает. Нервничает? Скорее не знает, что делать дальше. Слишком много вариантов. – Не знаю, – признаётся он. – Просто странно всё. – Хорошо странно или плохо? – Хорошо. Наверное. – Наверное? – переспрашивает Серёжа, в голосе звучит усмешка. Дима поворачивается к нему и приподнимает брови вверх настолько высоко, насколько вообще может. Когда Серёжа в психотерапевты заделаться успел, Позов не понял. Но спрашивать почему-то не хочет. – Я пойду. – зевает Позов. Мативенко принимает полусидячее положение и хмурится. – Куда? – На балкон. Покурю. – Серёжа вздыхает, но руку с бедра не убирает, напротив, сжимает чуть сильнее. – Замёрзнешь. – Я закалённый. – отмахивается Дима. – Ты идиот. – беззлобно констатирует Серёжа. – И это тоже. – улыбается он, спуская ноги с кровати и натягивает первое, что подворачивается под руку. Шорты находятся сразу, они валяются рядом с тумбой, а вот с верхом сложнее. Взгляд падает на серёжину футболку, повисшую на ручке балконной двери. Дима стягивает её, натягивает через голову и поправляет на плечах. Матвиенко смотрит на него приподнявшись на локте, а в глазах у него опять черти пляшут, честное слово. – Это моя. – Знаю. – Тебе идёт. – Дима оборачивается и усмехается. – Ты просто хочешь её вернуть. – Неа. – Серёжа падает обратно на подушку, довольно потягиваясь.       Дима выходит на балкон, достаёт сигарету и прикуривает глядя на воду. Луна всё так же висит над морем, дорожка всё так же дрожит на волнах. Серёжа выходит следом через минуту, в чём мать родила, только с простынёй наперевес. Дима смотрит на него круглыми глазами, задерживая взгляд там, где, наверное, не стоит. Матвиенко, скорее всего, на это и расчитывал. Серёжа нахально улыбается и встаёт рядом, прижимаясь плечом. – Ты идиот. – Знаю. Дай затянуться. – Дима передает сигарету и Матвиенко заходится в приступе кашля после первой же затяжки. – Ну и гадость. – хрипит он, вытирая выступившие слёзы. Позов громко смеется, глядя ему в глаза. – Надо будет искать, где тут запасное постельное бельё. – тянет Димка, когда смех стихает. – Скажи на ресепшене, что мы пролили чай. – предлагает Матвиенко, всё ещё потирая горло. – И они поверят? – Не поверят, – Серёжа придвигается ближе, утыкается носом ему в плечо. – Но это их проблемы. – Со мной произошла удивительная вещь. – покрутив в пальцах сигарету, выдыхает Позов, глядя куда-то в темноту. Собеседник усмехается не поднимая головы. – Да. – кивает он, будто знает, о чём речь. – Я не о тебе. – выдохнул он. – Хотя нет, о тебе. – тут же добавил мужчина. Яркое свечение рисовалось с серёжиным лицом, значит, это его заслуга, что Позов оказался лишён меланхолии. – Не бери в голову, – улыбнулся он. – Я просто устал. – Можно я останусь? – Разумеется.

***

– Ты идёшь? – кричит Матвиенко, потирая ладони в перчатках – тёмно-синих, тонких, явно рассчитанных на совсем другой климат, – и высматривает позовскую макушку, которая маячит где-то у входа на заправку, то появляясь, то исчезая за стеклянными дверями. Ответом Дима не удостаивает. Вместо этого он перепрыгивая через сугробы, наметённые у колонок, добегает до машины и усаживается за руль, хлопая дверью так, что по салону идёт вибрация. Глядит, как Серёжа падает на пассажирское сиденье, отряхивая снег с куртки, и заводит двигатель. Стартер вздрагивает, кашляет, но заводится, с третьего раза, как обычно в такой холод. – Пиздец мороз. – фыркает он, выезжая на заснеженную трассу. Кто бы мог подумать, что Колорадо в феврале теплом баловать не будет. Куда не глянь – снег, лёд и опять снег. Бескрайние поля, засыпанные белым, тянутся до самого горизонта, сливаясь с небом того же оттенка. Деревья иногда просматриваются, голые и неприлично растопыренные, как скелеты каких-то доисторических животных, но это уже детали, на которые можно не обращать внимания, если очень постараться. Серёжа закатывает глаза, этот жест Дима видит даже без зеркала, и вытаскивает из рюкзака термос, делая несколько глотков. От горячего пара тут же запотевает ближайшее окно, стекло покрывается мутной пеленой, сквозь которую поля кажутся ещё более снежными. – Хочешь? – по-доброму усмехается Матвиенко, протягивая термос в сторону водителя, разнося по салону запах чая. Дима кидает на него недовольный взгляд. – Ни за что. – Я всё спросить хотел, – Серёжа прячет чай обратно в рюкзак, заботливо закручивая крышку, и внимательно смотрит на Диму. – Ты когда-то сказал, что с тобой произошла удивительная вещь. – Позов согласно кивает, не отрывая глаз от дороги. Снег летит на лобовое стекло, дворники методично смахивают его в стороны. – И так и не рассказал, какая именно. – напоминает Серёжа. Дима вздыхает. – Я понял, – он коротко глянул на Серëжу. – Или почувствовал, до сих пор не знаю, – он криво, чуть растерянно, хмыкнул и вернул взгляд на дорогу. – Что тоска – ничто, и ей больше ничего от меня не требуется. Её больше нет внутри меня.       Снег за окном всё падал и падал, застилая бесконечный горизонт. Где-то в этой белой мгле терялись деревья, дома и вся остальная жизнь. А еще гудел мотор под капотом и скрипела подвеска. Матвиенко положил руку ему на бедро.       Искренний Дима – красноречивый Дима. Иногла даже слишком. Иногда даже для Серëжи.