Жажда моей свободы

Она всегда была идеальной. Хван Еджи знала это. Она чувствовала это каждой клеточкой своего тела, когда просыпалась за два часа до рассвета, чтобы растянуться, когда раз за разом повторяла одно и то же движение перед зеркалом, добиваясь безупречной линии, когда вежливо улыбалась, даже если внутри бушевал шторм. Идеальная форма, идеальный танец, идеальный лидер. Клетка, которую она сама для себя построила, была отполирована до блеска и украшена бриллиантами чужих ожиданий. Поэтому, когда поздно ночью в танцевальный зал ворвался ураган по имени Шин Рюджин, Еджи почувствовала, как от сквозняка дрогнула стенка этой клетки. Рюджин не умела быть идеальной. Она была живой. Она вбежала, запыхавшаяся, растрепанная, с глазами, горящими тем особенным светом, который появляется у неё только тогда, когда она замышляет очередную «авантюру». — Ну сколько можно, Еджи? — выдохнула Рюджин, плюхаясь на пол прямо в центре зала, не боясь испачкаться. — Ты тут с самого обеда. Ты вообще видела, какая ночь? Еджи замерла в пируэте, но не опустила руку. Она смотрела на младшую сверху вниз, отмечая растрепавшиеся волосы, сбившиеся набок носки и полное отсутствие какого-либо почтения к святому времени тренировки. — Я должна доработать эту связку, — голос Еджи звучал ровно, как стекло. — Через два дня камбэк. — Плевать на камбэк, — отрезала Рюджин. — Там, на крыше, звезды. Ты видела звезды, Еджи? Настоящие? Не те, что нарисованы на декорациях? Лидер нахмурилась. Слова Рюджин царапали что-то внутри, что-то, что она старательно прятала под слоем дисциплины. — Рюджин, встань. Ты простудишься. Иди в комнату. — Пойдем со мной. Это был не вопрос. Это был вызов. Рюджин смотрела на неё снизу вверх, и в её взгляде не было ни капли просьбы. В нем была уверенность, что Еджи согласится. И эта уверенность пугала больше всего. — Я не могу. Я должна… — Что ты должна? Быть лучшей? Ты и так лучшая. Ты всегда лучшая, — Рюджин резко встала и подошла почти вплотную. — Ты заперта в этой «лучшести», как в клетке. А я хочу показать тебе, что такое свобода. Свобода. Жажда свободы была тем самым томлением, которое Еджи испытывала каждый раз, глядя на Рюджин. Та делала, что хотела. Смеялась, когда хотела. Грустила, не пряча глаз. Она не боялась быть неидеальной, и от этого становилась только прекраснее. — И что ты предлагаешь? — голос Еджи дрогнул, выдавая внутреннюю борьбу. Вместо ответа Рюджин схватила её за руку. Её пальцы были холодными, но хватка — стальной. — Бежим. И Еджи побежала. Впервые за долгое время она позволила кому-то вести себя. Они неслись по коридорам общежития, давясь смехом, как нашкодившие дети. Сердце Еджи колотилось где-то в горле — не от усталости, а от того пьянящего чувства запретного счастья. На крыше действительно было небо. Огромное, черное, усыпанное мириадами звезд, которые в городе почти не видны. Холодный ветер трепал волосы, унося прочь остатки стерильной идеальности из головы Еджи. — Ну как? — тихо спросила Рюджин, садясь на бортик и похлопывая рядом с собой. Еджи осторожно села рядом, чувствуя спиной холод металла, а плечом — тепло Рюджин. Она подняла голову и выдохнула. — Красиво. — Ты красивая, — просто сказала Рюджин, глядя не на небо, а на профиль Еджи. Еджи замерла. Она чувствовала этот взгляд кожей. Медленно повернув голову, она встретилась с глазами Рюджин. В них не было насмешки или обычного для Рюджин озорства. Там была глубина. Такая же темная и манящая, как это небо. — Рюджин… — начала Еджи, но договорить не успела. Рюджин потянулась к ней. Её движения не были резкими, как в танце, они были плавными, почти робкими. Она прикоснулась губами к губам Еджи легко, как крыло бабочки. Это длилось лишь мгновение, но Еджи показалось, что она наконец-то сделала вдох после того, как провела всю жизнь под водой. Когда Рюджин отстранилась, на её ресницах блестели снежинки. Начался первый снег. — Прости, — прошептала Рюджин, но в глазах не было раскаяния. Еджи не ответила. Вместо этого она сама потянулась вперед, накрывая губы Рюджин во второй раз. Более уверенно, более жадно. В этом поцелуе не было идеальности. В нем была та самая жажда жизни, то безумное желание быть свободной, которое она так долго в себе подавляла. Она целовала Рюджин, и снег падал на их волосы, плечи, и где-то внизу, в танцевальном зале, так и осталась гореть забытая лампа. Отстранившись, Еджи прислонилась лбом ко лбу Рюджин, тяжело дыша. — Знаешь, — прошептала Еджи, проводя пальцем по заснеженной брови девушки напротив. — Я всегда думала, что свобода — это когда можно делать всё, что хочешь. Быть идеальной или сбежать на крышу. — А теперь? — выдохнула Рюджин, боясь спугнуть момент. — А теперь я поняла, — Еджи улыбнулась той улыбкой, которую Рюджин видела так редко — настоящей, беззащитной, счастливой. — Свобода — это когда можно не бояться быть собой. И позволить себе любить тебя. Рюджин всхлипнула, то ли от холода, то ли от счастья, и спрятала лицо на плече у Еджи. — Замерзла? — спросила Еджи, кутая её в свою толстовку. — Нет, — донеслось глухое. — Мне тепло. Они сидели на крыше, обнявшись, пока город внизу жил своей суетливой жизнью. Они сидели вдвоем в центре вселенной, которая только что перевернулась, и снег тихо ложился на их сплетенные пальцы. Хван Еджи наконец-то перестала быть идеальной. Она была живой. И она была свободной. В плену у рук любимой девушки Шин Рюджин.