Какая незначительная вещь, я хочу закрыть глаза

Ты была светла до странности И улыбкой - не проста. Я в лучах твоей туманности Понял юного Христа. Проглянул сквозь тучи прежние Яркий отблеск неземной. Нас колышет безмятежнее Изумрудною волной. Я твоей любовной ласкою Озарен – и вижу сны. Но, поверь, считаю сказкою Небывалый знак весны. " Александр Блок " К прекрасной даме. Ты была светла до странности. " В тот тихий, летний день, когда заняться было особо нечем, а ленивое проведение времени дома за старыми детективами тебе наскучило, ты отправился на рынок. И никто тебя не заставлял, скучающий восьмиклассник, привыкший всё просчитывать, тактично размыслил – купить перец в магазине будет в три раза дороже, а если пешком пройтись до местных торговых палаток, то можно сэкономить денег и купить к следующему году тетради. Без груза забот, ты направился по солнечной Москве, вдыхая обывательский запах пыли и свежего асфальта. Ещё тогда, наслаждаясь тем, как ты можешь анализировать и в этом упоении впитывать свою жизнь, ты был всем доволен. Когда всё можно просто так просчитать... Однозначно, сложная влюблённость с препятствиями входила в твои планы, так как ты не предполагал, что должно быть легко. У лотка с луком и салатным листом ты заметил свою бывшую одноклассницу Аню Носову – ну как бывшую, она оставалась ей и по сей день, просто отчего-то перестала ходить в школу, и причина звучала что "это будет плохо влиять", но ты в обычной школе ничего плохого не видел, это вроде то, что должно быть всегда и у всех, самое обычное времяпровождение, помогающее определиться и отфильтровать ненужное, но её-то зачем прячут? Этот вопрос мгновенно возник в тебе, заметив её, в лёгком, светло-белом льняном лёгком платьице с бабушкой, деловито сующей овощи в вёдра. Сама же Аня выглядела обычно – русые волосы, чуть мокрые на концах, на солнце казались посветлее, разбросаны по спине, руки и ноги тонкие, она выглядела расслабленной, ни в чем не подходящей под описание человека, которого надо прятать от общества. Наоборот, она бы могла... Выглядит вполне нормально, но из-за сложившихся обстоятельств вполне невесомо, нереально видеть человека, который вроде бы числится, но на деле его нет. Ты пытался вспомнить, какая она была чуть моложе, и образ представлялся смутно, но был таким невинным, безопасным и мягким, что ты был готов утверждать, что она понравилась уже теперь. И всё же интрига, почему она не может находиться в школе, как все нормальные люди, заставила тебя к ним подойти, изобразить ( хотя что изображать, если ты и так был такой) вежливый разговор встретившихся летом одноклассников, хотя там разговаривала больше бабушка, а сама Аня стояла как-то безучастно, равнодушно взирая на этот рынок, слушала вопросы : " Как ты Миша, поживаешь? Как в школе дела? Как учишься? На кого собираешься поступать? Сам на рынок ходишь, какой молодец! " . И ты увязался за ними, благо серенькие, тонущие в тихом лете многоэтажки находились рядом, но так далеко она внутри кроется, что сейчас и не верится, что здесь стоит. Тебе тоже поручили нести вёдра –" Как хорошо, что этот мальчик подошёл, настоящий парень, можно больше помидоров унести и купить " , а ты и был доволен тем, как тебя представили, и тем, что можешь смотреть на её тонкое платьице, так лениво развевающееся над телом и в нужных местах от колыхания ветра обтягивает, там, где как раз ничего нет. И при этом ты понимал, что от этого-то ее и скрывали – чтобы на неё так не смотрели. Именно поэтому этот плод казался наиболее привлекательным, потому что был спрятанным, потому что о нём нельзя было думать. Ты напросился отнести вёдра и в дом, квартирка не показалась тебе какой-то особенной, всё тот же старый, тридцатилетней давности ремонт с бледными обоями, летняя сырость стоялого жилья, обилие вещей на запас, которые практично спрятаны пожилым поколением. И неужели здесь она проводит большую часть времени, под надзором? Аня не выглядела недоразвитой, даже если она сейчас почти не говорила. — В современных школах творится бардак, — Деловито пояснила тебе её бабушка, вечно назойливая, считающая себя во всем правой, ты иронично про себя отметил, что с этого-то и начинается проблема в житейских детективах, — Дети непонятно на чем растут, тащат в школу всякую заразу, легко можно и заразиться, и постоянно разврат в этих школах, матерятся, скандалят, отпускать страшно. — С чего вы взяли... — Не все такие, конечно, есть и приличные ребята, как ты, например, Миша, однако большинство школьников сейчас неуправляемые. А Анечка моя душа ранимая, нежная, ну нельзя её туда отпускать, аж сердце за неё болит, тут она будет с нами, в безопасности, и мы всегда присмотрим, она же тут у нас не хуже будет развиваться, чем среди чужих людей, да и дедушка её учитель, всему что нужно научит и будет она хорошим человеком. Понимаешь, Аня моя чувствительная, её не нужно ранить, а там может что угодно произойти. Уж столько рассказывали... А она-то не справится, уж где нужно, мы с дедом прибежим, а одну еë пускать... Современное общество это общество аморалов. По твоей заинтересованности пожилая женщина поняла, что ты будешь её внимательно слушать, и она продолжила свои увещевания, и эта точка зрения стала тебе интересна. Если скрыть молодую девушку... девочку, то она не испортится, а будет чище и лучше, и продолжит чувствовать, вот только чувствительность эта не будет ничем испорчена и она не будет такой, как другие. Но... А что потом? Или не имеется другой план, она никогда не выйдет? Но если останется, как выразилась эта бабушка, хорошим человеком, то как это проявляться будет? Где? И что значит хороший – это неиспорченный? Наученный чему-то, что большинство по своему невежеству оставляют без внимания? — Пойду на лавочке посижу, я надеюсь никто не против? — Твои мысли о воспитании прервала сама Носова, воскликнув это резко, нетерпеливым тоном, не ожидая возражений, и это было первым, что ты от неё услышал, в её голосе чувствовалась некоторая тонкость, робость, но и мелодичная затейливость, то, чего у других уже не было, что другие похоронили за обывательством и пошлостью, уже успели это сделать. Причём сейчас она явственно стрельнула в тебя глазами, как будто впервые заметив, пытаясь показать, чтобы ты шёл за ней, если прежде она не могла свободно говорить, то теперь смогла бы, если хоть кто её выслушает. А ты хотел узнать, кто она... Почему её так необходимо оставлять в том виде, в каком она была, почему не нужно портить. – Это единственное, куда меня отпускают, — Всё тем же тоном произнесла она, с усилием вздохнув, и ты заметил, какая она на самом деле бледная, сквозь кожу проблескивали синие вены. Ну конечно, если никуда не выходить, а она, как ты догадывался, никуда не ходила. Но при этом ты знал, что ты бледнокожий сам, так как предпочитал почти всё время проводить у себя дома, в своей берлоге, а не на улице, как другие. Но не настолько бледным, как она, это же нездорово. Как они не понимают? И при этом всём она выглядела как нельзя органично, мило, благородно, достойно, в общем, если бы она была бы нормальной, ты бы позвал её погулять, и эта мысль появилась у тебя впервые, только в отношении её, ты подумал, что захотел бы с ней общаться больше, но... Ей и это не разрешат ведь. — Но почему? — Непонимающе переспросил ты. — Думают, что со мной что-то случится. Смешно. Я же не инвалид. — А что с тобой? — Да фиг знает, — Махнула рукой она, — Написано, что что-то с лёгкими, но я же вроде дышу, что ещё нужно. Они говорят, что я слишком чувствительная, но я не знаю, как это выражается, поэтому не могу сказать, я же никуда не хожу и никаких эмоций не испытываю, — И, переключившись на вопросы, поинтересовалась у тебя, — А что там, как в школе? Что происходит, что должно происходить? — Ну... — Ты мгновенно забыл все слова и всё, о чем мог бы ей рассказать, — Подрались вот недавно... Ну как недавно, сейчас лето, а это было перед концом вроде бы, и проще говоря, по глупой причине... — Как интересно! — Да тебе там не понравится... — Сказал ты, — А что ты делаешь в свободное время? Я знаю что тебя никуда не пустят, просто спрашиваю что ты делаешь, когда ты одна. Ну в плане... Чем занимаешься по жизни? — У меня и вариантов особо нет. Делаю уроки, зависаю в интернете. Думаю о том, что, ну если бы мне предоставилась возможность, — Она потянулась, — Я выбрала бы другую жизнь. Не в смысле стать кем-то другим, а просто в другой ситуации быть, и тогда была бы жизнь, а не просто прозябание. Можно сказать, что всё, чем я сейчас занимаюсь, это просто жду другую жизнь. Это звучало логично. Но если они сказали, что ей лучше дома, то зачем нарушать эти правила, и если это может быть для неё небезопасно, это же не просто так было выявлено, что ей стоит беречься... Ты вглядывался в неё, пытаясь понять её, и внезапно она, без всяких обывательских нот, имеющая мечту, пусть даже вполне нормальную, более возвышенная, но сама по себе нереальная, невесомая, почти зажатая этими обстоятельствами, показалось тебе привлекательной настолько, что это впервые в жизни тебя сильно взбудоражило, что ты был готов признать, что увидел нечто прекрасное, что стоит помнить, но не трогать, и она, как она говорила, пускай и не так, как другие, была младше и почти остановилась в этом, и что многое ей было неведанно, но от этого она ничего и не теряла, наоборот, в этой потерянности и была привлекательность, о которой ты мог бы вспоминать. — Ты... Говоришь очень красиво. Не так, как другие. — Сказал ты свой первый ей комплимент. — Ну вот и зачем этот талант скрывать, — Развела руками она, — И блин, я говорю, они не понимают, я со скуки уже на стену лезу, уже скоро говорить так правда не смогу. Каждый день одно и то же, я так с ума сойду, не зная, что упускаю и что могла бы делать. Ты вздохнул. Надо было сказать что-то приятное, надо догадаться и настроиться. — Ну ты... Они просто понимают, что если ты придёшь, ты будешь самой лучшей. Поэтому жаль такое отпускать, — На это она звонко, наивно рассмеялась, почти абсолютно чистым колокольчиком, что являлось действительно тонким звуком, и ты к ней проникся чём-то приятным. — Буду так считать, это даст мне надежды все таки, — Она доверчиво посмотрела на тебя, это дало ей стимул, и ты подумал, что Аня была уже обязана запомнить то, как ты к ней относился и не забывать этого, по крайней мере, ты пока единственный, кто смог увидеть её, единственный, кто сказал ей, как она уникальна — О нет, меня зовут домой, опять, — Твоя одноклассница закатила глаза, — Скорее всего, я так умру, не увидев света. И оставила после себя сладкое, тонкое, но с нотками пряной горечи послевкусие. Ты понял это вполне обдуманно, что тебе она нравится, можно даже сказать, ты был влюблён, но не обывательски, суть в том, что не обывательски. Тебя устраивало просто то, что она где-то существует, что никто её больше не видит, что с ней ничего не случилось, потому что обязательно бы случилось, тебя устраивало, что ты придумал, что она словно весна, которая никогда не наступит, потому что слишком чиста и нереалистична, чтобы быть. И, ты считал, что ей не стоило снова возвращаться в общество, приходить, снова возвращаться в школу, не нужно это, вовсе не стоит, жаль она, вероятно, этого не понимает, и ты понимал её переживания, но считал что лучше бы она не выросла, чем решила бы выйти. Ты ведь тоже привык так считать и был сторонником этого мнения. *** В школьном коридоре, этом холодном, с драными стенами, школьном коридоре ты заметил её, у маленького умывальника, прижимающую руку к носу, как-то растерянно. В последнее время она ходила какая-то потерянная, грустная... Да что там говорить, она была такая всегда, когда вернулась в общество, но не в первый день – в первый день она ещё верила, что всё будет хорошо, была радостна, что вернулась и может здесь быть, но улыбка и надежда медленно сходили с лица на нет и превратились в разочарование. Какая наивность и как это всё произошло, ты знал, что так будет, это было естественно, её же предупреждали, но она всё равно пришла, в это такое слишком сложное для неё место. Зачем она сама залезла в эту ловушку, если здесь может быть плохо для неё? Зачем снизошла? Ведь могла бы остаться в прежней, нетронутой жизни, и ничего бы не произошло... Зато теперь ты можешь видеть её, трогать, говорить с ней. Она такой же человек, как и все другие. Но прежде ты не мог говорить с ней, касаться её из-за того, насколько хрупкой она казалась, и ты не хотел её обидеть, разбить, как могли сделать другие. Все другие. То теперь, если у неё что-то случится, ты мог бы к ней и подойти. Заметил между пальцев кровь. — Аня, что... Что случилось? Она подняла взгляд, взметнула неровно покрашенными волосами, тихо усмехнулась: — Заехали мне так. — Кто? — Ну кто тут дерётся. Исаев. Опять ко мне примазался. Дашуля эта ещё коза, свои комментарии насмешливые вставляла... — Тише, тише, не ругайся, — Ты перебил её, пытался прикрыть ей рот, и заметна стала маленькая полоска крови, стекающая ей на губы, — Да ты не так вытираешь. Сосуды слабые? Подожди, давай я дам тебе платочек, и всё пройдёт. Все пройдёт, ты не продолжай только им говорить. И она была здесь, стояла, растерявшись, не зная, как себя вести в этом странном, с громкими и неотесанными подростками мире, но ты не жалел, что она пришла сюда, потому что только так ты мог её защитить. Коснуться взаправду, например, её носика, промыть холодной водой кровь, пока она бы стояла так скромно. И пообещать: — Ты меня, меня держись, и тебя не тронут. Я постараюсь так сделать и помочь, чтобы так не случалось. Это ты не умеешь, не знаешь, что говорить, потому что ты не знаешь, потому тебя и трогают. "Нет, она например ещё даже слишком хрупка, чтобы её коснуться, и не стоит с ней этого делать. Даже за руку. Как они, мрази, посмели? " — Анечка, это из-за фоток наверное, да? Ох, как мне жаль, но нормальных людей это не должно заставлять менять к тебе мнение. Ты же не такая, тебе это не свойственно, ты выше всего этого, тебя просто они ими прижали и думали что теперь можно осудить. Это их испорченность, а не твоя, тебя ничего не портит. Ты их сделала просто потому, что не знала, что это плохо и тебя просто прижали, тем самым твоё тело это не так плохо, оно лучше, чем у них, ты чище и они всего лишь нашли твою слабость. — Этими словами ты успокаивал себя. Ну сделала Аня эти интимные фотографии, их все нашли, но она это сделала только из-за того, что ничего не понимает, из-за того, что не умеет интернетом пользоваться... Ты помнил, как взволновался, когда увидел их, ты не мог поверить, что она могла такое сделать, а потом догадка пришла сама собой, это сделали специально, чтобы её унизить, чтобы она не смогла прижиться в этом мире, и, когда ты их приобрел в "развёрнутом виде", то дошло, что это ты увидел её более открытую, уязвимую, и в этом была вся именно её прелесть, она и была раскрыта настолько, что ее теперь нужно было постоянно защищать и честь её отстаивать, если уже все всё у неё видели. — Да я себя не обвиняю. Просто какое это имеет значение, ну сделала их и сделала, им-то какая разница? — Уже оттерев кровь с носа, продолжила она. — Ну я так и сказала ему, когда он начал возникать. Что это не его дело. Вот и заехал. — Они нашли эту слабость и теперь будут обвинять тебя. Они будут считать, что ты себя же и поставила под удар. Первая. — Ну их проблема, — И ты снова, сперва замешкавшись, переспросив, точно ли можно её касаться, совсем слабо взял её за плечо, это был первый раз, как ты коснулся её, и это было гораздо лучше, чем то, что ты у неё там видел, потому что считал, что она не такая и что с ней в её ситуации так невозможно было поступить, она же не настолько приспособлена к этому миру, чтобы делать такие фотографии без последствий для себя. — В самом деле? Что ты будешь делать, когда не сможешь им возразить? Аня, уже пути назад нет, тебе же так теперь всё время будет доставаться. Ну ты держись меня, пожалуйста, — Ты осознавал, что это даже хорошо, что нашли её уязвимое место, или по крайней мере, то, что может считаться таким, и сейчас она не будет чувствовать себя свободно, её можно будет защитить, успокоить, — Ну ты же не знаешь, как себя здесь вести. Держись меня, я помогу, тебя не тронут. — Ты огляделся и заметил, какой всё же дешёвый здесь кафель, светло-синий, с белым налётом плесени, это выглядело иронично, — И вообще, что ты здесь делаешь? Это рукомойник для начальной школы. И он почти не работает, смотри, воды нет. Так что давай, пожалуйста, уйдём отсюда и ты будешь аккуратнее... Слушай меня и я помогу, и тебе больше не будет так больно. Тебе будет полегче, хотя тебя так же будут трогать, но я сделаю так, чтобы это не было так, как сейчас. Ты не помнил, не знал, что она ответила, она не могла не согласиться в данной ситуации, но теперь даже такая серьёзная и скучная прежде обстановка казалась маленьким лабиринтом, где между коридоров нужно было искать её, следить, чтобы она снова не была так ранена, чтобы не потерялась, чтобы ничего с ней не случилось, искать и найти её. К слову, теперь ты стал считать, что вы встречались, если, конечно, она могла бы . Она не могла не согласиться, у неё не было других вариантов. За неё никто бы не вступился, кроме тебя, механизм выживания, если такая натура, ни о чем не зная, пришла бы сюда, она бы не смогла себя защитить... А ты, Дятлов, мог ей в этом помочь, от чего-то уберечь, как хрупкий цветок, из которого, если его чуть тронуть, правда потечёт кровь. *** И действительно, какой смысл им, этой навязчивой, грубой, громкой толпе её трогать, когда они просто не замечали в ней того, чего замечал в ней ты, а именно того, из-за чего её так сильно оберегали и держали дома, видимо, не хотели, чтобы это испортилось, просто от такой токсичной и грязной среды. Ты видел в ней, что она не такая, как они, ни тени, ни намёка пошлости, только лишь далёкий, немного разочарованный, с утерянной надеждой, возвышенный взгляд, как будто она пришла сюда, чтобы найти что-то ценное, но суть в том, что этого ценного здесь не было, а было здесь место пошлое, порочное, грязное. Или то, что она пришла сюда доказать, что сможет быть как все, но доказала, что наоборот, не сможет, и, сейчас достаточно стойко и сдержанно огрызаясь, просто холодно сохраняла себя в первозданном виде. Ты только тогда, когда не мог к ней подойти, смотрел на неё со стороны – например, это было на физкультуре, когда она, с глубоким сдержанным взглядом, с темным макияжем, в приталенных штанах, которые выглядели на ней как-то слишком выдержанно, как она, как будто ни на кого не надеявшись, просто несла в себе это разочарование, жеманно отведя взгляд, но, наверное, едкие комментарии ранили её и их приходилось терпеть, в одиночку здесь не было у неё толку; и, верил ты, что она, чётко решив всё перетерпеть, всё же будет искать того, кто её защитит, это как минимум резонный вариант, и тебе нравилось наблюдать за ней в поисках. Ты наблюдал за тем, как она пыталась убедить Епифанова это сделать – странно, что выбрала именно его, повелась на внешнюю громкость и вызывающее поведение, но и не понимала, что тому будет просто некогда, что он отвернется от неё как от назойливой мухи, просто потому, что он не такой, как ты, и не понимает её прелести... Но что, в конце концов, управляет обществом – стоит быть на виду всё время или же обо всём договориться, пусть тайно, но получив желаемое? — Анечка, я... — Выдохнул ты, боясь показать, что можешь её напугать или она не поймёт, — Давай я попробую с ним договориться. Меня он послушает, не тебя. Сама ты ничего не добьёшься, — К счастью, Епифанов был твой друг, и, по сути, от тебя зависел. Поставить ему дорогой коньяк или пообещать денег – и это правдоруб может подчиниться. Сперва выскажет якобы важное мнение. Но подчинится, по крайней мере, потому что твоя просьба покажется ему как минимум глупой. " С условием, что ты просто будешь со мной... Быть. " Ты не знал, чего от неё вообще хотел. Хотел, чтобы тот высказал ей всё, кем она является и с чего вообще возомнила, что кто-то здесь сможет её защитить. А потом ты, со всём уважением к ней, мягко поддержишь... Никуда она не денется. Ты просто хотел видеть её и замечать, и, наверное, оттого что она была тем, чем была прежде, это было сейчас удивительной загадкой, от которой сводило всё тело, а она казалась подернута сумраком, как будто ненадёжно существовала в этом мире. И всё же, купив для неё отсутствие этих слухов, ты получил её разочарованную, но равнодушную. Она больше не приходила сюда, чтобы показать себя, потому что думала, что на неё никто не смотрел, а ей самой было уже неинтересно. Она не подходила ни к кому первая и не думала завоевывать здесь место, как все нормальные люди, наоборот, будто ждала, когда к ней подойдут, и только тогда она удостоит своим вниманием. Ты думал над тем, что она и пришла сюда просто для того, чтобы показать именно себя, другими словами, повыебываться, где-то это вычитав, если это словосочетание можно было применить по отношению к ней, если ей подходит это понятие, когда она всего лишь хотела быть как все другие люди, копируя их поведение и видя лишь их внешнюю часть. И, если не получается, то из-за этого ради стоит впадать в разочарование и больше не пытаться? Когда она вошла сюда, у неё был более уверенный взгляд – но теперь, постепенно, она становилась всё той же милой, мягкой, сотканной из всё того же нежного образа Аней, которую ты хотел принять, даже если она станет вести себя настолько по-другому. Ты попросил и у других, более ведомых, заведомо пообещав им многое, то, что мог предоставить, насколько это возможно – да дешевки, начиная от сделанной вовремя домашки до запретных психотропных таблеток, взятых тайно у отца, попросил у всего этого быдла, у всей этой толпы, тихо, втайне, поодиночке, что пусть они её трогают, если она посмеет что-то говорить... До тех пор, пока она не станет твоей девушкой. Или пока не начнёт хотя бы с тобой общаться. Ты помнил их усмешки, ухмылки, но тем не менее предложенное они взяли, для них исполнить договоренное было не сложно, как и не сложно потом прекратить. Не ошибается только тот, кто добивается указанного любым путём. И в таком случае становится всё равно на то, кто там что думает. Но она... Тоже так считала. Но всё же... Как она относилась хотя бы к тебе, если ты не такой, как они? Если не причинял боль, не хотел ее уколоть или обидеть, если восхищался ей и хотел быть с ней, и ты был готов принять её любой, любой, даже если она будет неправа или будет делать полную чушь, а она будет. — Аня, зачем ты рисуешь на руках, зачем эти полосы, — Сказал ты, наблюдая за ней, за тем, что она делала, на этой перемене, за нарисованными чёрной ручкой затейливыми глазами и узорами на её белой руке, за тем, что она себе придумала. Но маленькие загадки, которые у неё были, иногда пустяковые, иногда совсем глупые, как же они притягивали, и она это делала совершенно не искусственно, не стараясь, это так выходило потому что она ничего не скрывала. — Я в депрессии, Дятлов, если ты знаешь, что это такое. — Сказала она совершенно беззлобно, как-то игриво тебе показалось, как будто хотела прибавить свою важность или от тебя с твоими вопросами отмахаться. И ты не повёлся, не воспринимал её "депрессии" всерьёз, очередное модное слово для признания собственной значимости. — Если ты сможешь объснить причину, конечно. Пока я её не вижу. — Потому что я уже не хочу здесь быть. Здесь смертельно скучно. — Она вытянула руку, с поцарапанным чёрным лаком, выглядевшим у неё всё так же нежно, наивно, это просто образ. Но и такой она тебе нравилась, с постоянными требованиями к миру, с ленивым созерцанием, с такими претензиями, с черно-цветными дешёвыми шмотками. Какой бы она глупой ни была, при виде её тебе хотелось броситься перед ней на колени. И ты ничего не мог с этим сделать. Только лишь настаивать. — Если ничего интереснее нет, можем ко мне. Пожалуйста, это не займёт много времени, я сделаю тебе уроки и потом... — Ты не мог придумать, ты от неё больше ничего не хотел. — На данный момент ничего интереснее правда нет... — Задумчиво произносила она, и соглашалась... ... Ты сидел в этой неприятной, грязной курилке и прижимал Аню к себе, насколько, насколько ее тело казалось тебе невесомым, мягко вдыхая её запах. То, что она считала себя каким-то там неформалом, наряжаясь каждый день как на утренник, не особо тебе мешало, наоборот добавляло ей того, что она, наверное, так пыталась спрятать – уязвимости. Она сидела на тебе и разговаривала с Епифановым. Тот находился в особо игривом своём настроении, когда, стоит задеть одну его мысль, он начинал втирать дальше все, что уверенно думает про ситуацию и , начиная втирать, задавал всё, что только можно. Вот у кого язык-то развязывается. Но она-то хотела с ним говорить, это ей было нужно. Ты просил его отшить её, и он относился к этому делу достаточно радостно (?), собирался шутить как угодно, пожалуй, она его сама достала тем, что так навязчиво, с обожанием, клеилась, и ты так хотел это до неё довести... Неужели она не видит и не понимает, как легко заблуждается? Как легко её обмануть? Ты наблюдал за тем, как Аня моргает, стараясь это делать мило, медленными, но суетливыми движениями смахивает волосы, с обожанием смотрит. Неужели пытается соблазнить Епифанова? Но это выходит из рук вон плохо... Но если бы она обращалась к тебе, то ты готов был бы сделать всё, что угодно, ради подобного блеска её глаз. — Почему же именно я? — Усмехался он, но делал это как-то игриво, ты видел во взгляде его заинтересованность, это был насмешливый азарт, который она могла бы не так воспринять, думать, что он правда может на неё взглянуть, но кто она перед ним? — Я нахожу тебя достаточно сильным и смелым, чтобы из-за этого хотеть с тобой быть, — Произнесла она проникновенно, — Всё это время я ждала именно тебя, потому что ты пробудил во мне желание жить. И жить внезапно, то есть бороться против всего того, что могло бы нас удерживать. А он сморозил какую-то чушь в ответ. — Но от твоего порыва мне не интересно то, что просто безвольно будет болтаться, что не сможет возбудить меня. Пусть это возбуждает тех, кто готов терпеть эту безвольную милость и не заметит глупых поступков. Говоря на твоём языке, то ты просто недостаточно взрослая для меня. — Но ты же сам меня позвал, сказал что хотел бы, чтобы я пришла. —Да, и, наверное, сделал это зря. Ты же делаешь всё назло, сама лезешь туда, куда говорят не лезть, где ты не приспособлена будешь. Ну, говори же, почему я так тебе нравлюсь, хочется посмотреть, как же ты мыслишь. Прям интересно стало. — Ну, ты сильный... — В голосе Ани слышалась неуверенность, но она не отступала, — И крутой. — Как же, как же ты меня забавляешь, но по сути, это грустно. — Епифанов рассмеялся, — Как же ты наивно мыслишь, и я по-твоему должен тебя спасти? Заниматься всеми твоими делами? Мне что, по-твоему делать нечего? В каких мечтах ты росла, что ничего не понимаешь? — Когда надо было вступаться за тебя, я вступилась. Потому что у меня есть свое мнение. — Вздохнула она. Носова же правда за него вступилась, откровенно, в начале, и не для того, чтобы её заметили, а для того, чтобы что-то сделать, что она считала нужным. Но Епифанову чхать было на то, кто там его поддержал. Ему было всё равно, когда издевались над ним, потому что он сам был не прочь над кем-нибудь поиздеваться. Ты, расчувствовавшись, совершенно не в тему вдыхал её запах, чуть растрепанных мягких волос, медленно перебирал. — Да у тебя ничего нет, даже ума, — Ты знал, что если его задеть, он начинает пускаться в пространственные высказывания и размышления, доказывать правоту с ехидной усмешкой, и, то как он говорит, действительно воспринималось. Ты так не умел. Но это действительно воспринималось за правду, и ты вслушался в то, как Она это воспримет, — Всë вот ты не знаешь, не понимаешь, того, как люди живут и что они делают, потому что ты не тот человек, который когда-либо может выжить. Спорим, что ты не доживёшь до весны? Тебя малейшая проблема сломает. Потому что ты такая есть. Такие, как ты, не выживали никогда, ни в какие времена. Их либо держат под колпаком всю жизнь, любое движение ветра уже их подкосит. И если тебе что-либо объяснить, ты не поймёшь. Потому что ты такая и есть, только сваливаешь ответственность, до сих пор лежит в основе твоего мнения? Что ты такая живёшь и что тебе все должны? И все уже знают, кто ты, поэтому от тебя ничего уже не хотят и не просят. Потому что ты не сможешь, и это видно. Даже по поступкам. — Но, как же... — Ты видел во взгляде её растерянность, и, вроде бы пытаясь успокоить, медленно провёл ладонями по её спине, хотел, чтобы она растекалась под тобой, а в форменной белой рубашке её образ был таким строгим, но невинным, ты, всё же вслушиваясь в разговор, пролез под рубашку, касаясь мягкой кожи, чёрной ткани лифчика, она не отреагировала никак, продолжая следить за диалогом — Я не отступлюсь от своих слов, понимаешь? — Ну, как знаешь. Я всё тебе объяснил, но ты недостаточно способна, чтобы это понять. Говоришь, меня любишь, но не понимаешь, что это такое. Потому что постоянно что-то требуешь. Это не вызывает раздражения, нет, просто смех, как ты наивна и надеешься. Такие, как ты, не выживают. Просто не выживают. А если и остаются в живых, то будут вечными жертвами чего-то, и другие это обязательно заметят. Жертвой буллинга например , будет удивительно, если ты не станешь ей, то значит, тебя просто не заметили. Если остаются в живых такие, то всё время будут проигрывать даже в обычных делах, так неужели им ходить и помогать всё время? Что за благотворительность? Ты не выживешь, просто не выживешь, и никогда не изменишься. Она не отвела взгляд, пристально глядя на него, внимательно. Это её задело? Конечно, задело, ты надеялся, что да, совершенно не могло быть по-другому. — Вон лучше обрати внимание на него, человека может такие куклы безмолвные привлекают, будет тебя успокаивать и... — Ты уже точно не слушал, что тот скажет, просто впился в неё, пытаясь крепче удержать. Этот придурок сказал, что она не доживёт до весны, но ведь это и было так. Такие, как она, слишком хрупкие, чтобы жить, но ты хотел её хотя бы сейчас держать, на этой грязной лестнице, впиваться в губы поцелуем, говоря, что она слишком юна, чтобы это можно было с ней делать, но её несло быть с Епифановым, и она обожглась. Аня никак не реагировала, но потребовала твоего мнения. — И ты согласен с ним? Я не доживу до весны? — Ты медленно кивнул, но пытался убедить ее глупой, слишком аляпистой речью, что пусть это так, что это на самом деле так, но зато она лучше, чем другие, она более нетронутая, чистая, что она в отличие от них всех, ни на что плохое не способна, что ты ей восхищался за то, что она... Тут слов не нашёл, но сказал, что пусть короче она не расстраивалась. Пусть смирится. Это мало её убедило. Но тем не менее она ответила на поцелуй уже лучше и нежнее, более чувственнее, и был он у нее, получается, первым. Ты пытался успокоить её, но хотел, чтобы она считала так же, как говорил Епифанов, ты был согласен, и по сути благодаря тому, что он её раскусил и понял её суть, она была сейчас с тобой. — И что мне делать, я не знаю, — Вдруг поделилась мыслями она. С тобой! — Если я действительно такая, как он говорит...То что делать дальше, я получается зря пришла и это мне навредит. И он прав был, когда сказал что любовь моя не настояща, возможно я любви и не хотела, понимаешь, не хотела любви, и с моей стороны было бы эгоистично её от него просить. Но я до сих пор хочу с ним быть. Вероятно, просто от желания собственной значимости. Чтобы он это во мне подтвердил. А он увидел меня... Такой. И если это правда, то как я не понимала... Или мне это говорили раньше... То есть неужели я так недоразвита, как он говорит, но я вот сейчас думаю над этим и мне казалось,что вроде бы нет. И почему я должна его выслушивать? Стоит ли уважать, если он такого мнения? Или правду сказал всё же, как оно и есть, просто я не видела? Слушай, ты можешь меня сейчас не лапать? Я настроена сейчас вообще-то говорить. *** И ты приглашал её к себе домой чтобы просто делать уроки. Если она тебя не любила – если она вообще не знала, что это такое, любить, то ты хотя бы хотел проводить прежде скучный вечер в её присутствии. И вы правда делали уроки. Ты считал, что это и вовсе ей не нужно, как-то она раньше обходилась без этого, но сейчас их делать было нужно. Она много отвлекалась, задумчиво подложив руку на подбородок, ей было неинтересно и она могла заниматься своими делами, но самое главное, что рядом и... Тебе было нужно только присутствие. Вот больше ничего абсолютно не было нужно, даже если мысленно она будет отсутствовать. Просто... Что-то уже когда-то ты чувствовал такое, но не мог уловить, когда. Аня вообще была первой девушкой, которая тебе нравилась, но нравилась-то она не поэтому, а потому, что её когда-то не было, о ней говорили, что она не существует или навеки "похоронена" дома, что она не может быть среди людей, и это звучало в твоём воображении не так глупо, как ты повторял, а более невесомо, более нереально, что ли как она казалась просто ценна своим исчезающим присутствием. Когда-то ты думал об этом более подробно и серьёзно. Как говорил Епифанов, а ты пытался верить другу и понять весь тот бред, что тот несет, она из тех, кто не выживает. И ты хотел сохранить хоть это, потому что прежде не знал женщин вообще, и не общался с ними, потому что живые они были... Чужие, холодные, не родные, то есть, не свои. Ты в себе покопался, или, наверное, просто однажды понял, что всегда имел в душе – матери-то не было. И прежде ты не замечал, что не так, не знал, зачем и почему, но с тобой просто так никто не общался, и не было материнской руки, она, наверное, когда-то была, и вдруг исчезла, пропала, умерла, и ты себя не помнил, но помнил эту потребность в ней, но не знал, как она выражается и что даёт, а говорить об этом было и неловко, и не понятно, то есть этого ты не понимал. Как ты мог повлиять на то, чего нет, на то, что у тебя нет матери? Ты не видел и не хотел испытывать неполноценность или думать о ней. Ты не испытывал одиночества, вроде бы нет... Просто не понимал эту невыраженную потребность. И, наверное, что-то такое ты и требовал от Ани, именно такой её и видел, или, потому что не было матери, искал именно такую, которая тоже вроде бы и не могла быть живой и существовать, в этом они и были похожи, хотя так говорить, наверное, и нагло, и грязно. Но ты испытывал к ней чувства с мягким, даже потерянным, грустным трепетом, в плане того, что становилось немного грустно, когда ты её видел, но ты считал, что так должно быть, и именно этого ждал. Ты думал, что испытываешь или должен испытывать именно это, если бы видел, вживую, правда собственную мать. И, наверное, даже Ане стоило бы знать, что конкретно ты в ней видел, как к ней относился и кем её считал для себя. Но рассказать это – значит открыть душу нараспашку. Можно было сделать и это, но ты был уверен, что она не поймёт, что она не способна это понять вообще. Слишком глупа для этого. Вот сейчас, например, она вместо того, чтобы снова заниматься бессмысленным переписыванием таблиц из учебник в тетрадь, она смотрела какие-то японские грустные анимации, которые невозможно было понять, ты пробовал, но видел там лишь какое-то тёмное мелькание, со вспышками, с неестественными нарисованными крупными лицами, с каким-то далёким от жизни сюжетом, и ты пытался ее убедить, что это вообще не нужно смотреть, что это глупо, наивно и абсолютно примитивно, но она лишь закатывала глаза и не слушала. Заставляла тебя смотреть тоже, и ты смотрел, заранее осуждая. Но на самом деле, как ни всматривался, просто понять их не мог. Это картинки, почти мультики, о технологическом процессе, о слишком резких поединках, о непонятных, слишком вычурных и ярких персонажах, которых в жизни не существует, всего, что творилось в них, ты знал, что не бывает, и, надо же такое именно ей найти, чтобы с этого себя копировать... Ты говорил ей об этом, но она твёрдо отрезала, что это ей интересно." Но ведь не всегда интересно будет, это слишком не подходит, чтобы смотреть такое постоянно, — Убеждал ты её. А сам в некотором роде думал, как тебе понять эти сюжеты этих мультиков и комиксов, но они никак с тобой не соотносились, а, значит, теряли свою ценность? К тому же ты замечал, что теряешь и нить сюжета, и то, что хотят донести, забываешь то, что происходило в них раньше и совершенно ничего не понимаешь, оттого они и не могут понравиться, потому что ты не понимал. Но это всё не оттого, что ты глуп – ведь многие книги, целые фолианты, ты наоборот хорошо и вдумчиво понимал, из тех, что написаны строгим или деловым языком. А эти аниме вроде бы сделаны для примитивных людей – и Аня их любит и понимает, а ты нет, значит, вероятнее всего, дело в них самих. Хотя то, что ты видел на экране, немного тебя привлекало, ты понимал, что это нужно тебе, чтобы хотя бы увидеть Аню, то, как она мыслила, хотя бы это понять. Чем она отличается от тебя... Чего хочет и о чем мечтает. Ты бредил в сомнениях, что она и сама хочет быть, как герои этого аниме. Хотя в то время, что вы жили и находились, это было как минимум неуместно, не в тему, слишком специфично. Ты хотел её понять и её увидеть, поэтому так вглядывался. Но убеждал её, что это нелепо, но она-то знала, как на самом деле это для неё и нужно, и актуально. Ты и сам видел её в этом непонятном свете, в этом клиповом, мелькающем мышлении, которое представлялось временным, нереалистичным, с заслойкой какой-то крутости и действительно слишком вычурного образа... Она не была обычной женщиной, в привычном для тебя понимании, не была обычной, и эта-то аномалия тебя завораживала. Ты не мог это себе объяснить, хотя до этого объяснял себе в этой жизни вообще всё. И от этого со многими людьми даже не общался, потому что с ними всё и так понятно было, поэтому ради них не стоило выдавливать свои эмоции, которые всё равно бы не получались. Но она... Она изменилась и не была такой, как ты себе её представлял. И от этого было неприятно, как будто она сама в себе убила то, кем могла бы являться, а сама стала кем-то непонятным. Но от этого тебе хотелось постоянно держать ее подле себя, ничего не говорить, потому что не поймёт, а пытаться понять... Просто пытаться понять. — Почему ты смотришь это? — А что нужно делать по-твоему? — Переспросила она весьма скромно, как тебе казалось. — Ну например, классические детективы читать, книги по психологии, научные, которые объясняют, как мир устроен, там же всё понятно и они помогают думать. Как я, например, читаю. — Ты прям меня душишь старьем, Дятлов, а это больше всего мне не нравится. Поэтому у тебя друзей нет. — Как и у тебя, — Показывал её положение ты. А то она слишком о себе будет думать. Но всё же... Она оставалась с тобой, хоть ты и казался ей старомодным, был всё же одноклассником, ровесником, которого можно использовать в своих целях, хотя не всего ей хватало и она всё же хотела более активной жизни, но... Сперва, думал ты, ей стоило бы на себя посмотреть, как она слаба, что для неё эта активная жизнь невозможна в принципе, и, как бы ни старалась и придумывала себе она, для неё максимум – это просто сходить к кому-нибудь в гости, к такому, как он. И можно о своих представлениях, думал ты, говорить только у тебя – другие бы не оценили и посмеялись, а ты... У тебя безопасно. Ты думал и вполне правильно думал, что она оставалась у тебя просто потому, что ей это было безопасно. Ты не трогал её, ты от неё ничего не требовал, ты знал, что она знает, что ты её не тронешь, а значит, она могла знать, что с ней ничего не случится, пока она с тобой, и это казалось тебе наиболее важным. Конечно – просила она, и прям требовала, чтобы ты с ней что-то взрослое сделал, причём чаще такие просьбы выглядели навязчиво и всё настойчивее, но ты объяснял ей, что это на самом деле не нужно, что не стоит ей этого просить, она же и себе хуже сделает, и, наверное, это её не устраивало, но как она не понимает, что это всё было с её стороны лишь капризом и она не до конца понимает, чего конкретно требует. Но, впрочем, от отказа ей находиться с тобой было скучно... И ты пытался удержать, всё время находился заботливо рядом. Впивался в неё, падал перед ней на колени, целовал её не как взрослого, а как своего ребёнка. Однажды, когда она не хотела делать уроки, ты всё же решил рассказать о своих планах на будущее. Только ей. Чтобы она знала, что ты за человек. И ты объяснил ей, почему же ты не такой, как другие. —У меня на будущее есть серьёзные планы. И, пожалуй, всё то общество, которое сейчас мне в этом мешает, никогда не сможет добиться того, чего добьюсь я. В этом и суть человека, не стоит доказывать что-то коллективу поверхностному, а стоит добиваться самому по себе, тихо, но уверенно, и я уверен в том, что стану врачом, буду нормальным, абсолютно нормальным и успешным человеком, в отличие от других, которые скорее всего оступятся. У меня есть к этому склонность, что я добьюсь, стану, как отец. Просто нужно подождать некоторое время. Будет не сразу, но я готов. Поэтому я не трачу время на подростковые глупости, иначе не добьюсь. Всё будет происходить долго, но в конце жизни я буду благодарен. — Я имею в виду, что если я способен долго ждать, то буду долго ждать. — Дополнил ты.— Поэтому мне школа нужна, в отличие от некоторых. Это же ты ходишь в школу попонтоваться только. Удивительно, что мы там встретились. — Себя показать. Ну да, конечно. Красиво ты заливаешь, Дятлов. Всё получится, а если нет? Если будешь, как я, мыслить, самому придётся у врачей лечиться... *** Ты заметил, что сошлась как-то Аня с Верой. Местной отличницей, в принципе не глупой, но абсолютно непривлекательной (?), хотя она казалась тебе совершенно нормальной, по крайней мере, не такой, как другие, более наглые что ли, девушки. С Верой ей бы было хорошо – хотя ты предпочёл, чтобы она не сошлась ни с кем в принципе. Если другие не смогли её оценить, то и хорошо, что не стали этого делать, здесь каждый мог представлять опасность, как и Вера, которая себе на уме, завлекает Аню, ходит с ней всё время, держит подле себя, но, когда нужно проводить время с другими, слушает все, что те про Носову говорят. Аня скрылась за новой подружкой, единственной, кто мог бы с ней общаться и общался в принципе, ты видел, как Носова ей улыбалась, демонстрировала неформальные какие-то настроения, однако в большинстве времени просто размышляла, и Вера, возможно , при всей своей традиционности, тоже повелась на депрессивный образ и высказывала ему восхищение. А ещё была Будилова. Будиловой Аня не нравилась, впрочем, та наверное и олицетворяла собой все те пороки, о которых говорили что они "аморальные" – громкая, крикливая, невероятно грубая, абсолютно пошлая, и зачем хоть ей вообще школа, если она уже всё умеет? Прожженная женщина, которых ты презирал, но презирал, вероятно, оттого, что они презирали тебя. Ты слышал от неё пару раз, что ты "додик", "слабак", как будто её мнение было авторитарным, как будто она так легко может ставить на людях клейма. И при этом никто не ставил её на место. И к Ане она тоже примазалась почти сразу, возводя в нуль всю её репутацию, смеясь над теми фотками, где та, вероятно, так слишком откровенно раскрылась, пародируя её движения, от этого Носова тоже как-то зажималась, потому что невозможно было эти громкие нападки не заметить, этот крикливый смех, даже если делать отстранённый вид. Но тебя это устраивало, потому что это показывало Ане, кто она есть, и это мнение вводило иерархию. И она не становилась более смелой от этого, что ли. А тут они с Верой организовали коалицию. Решали какие-то свои дела, не обращали внимания на нападки Будиловой, которая в любое время могла пройтись и по Вере, которая прежде её терпела, да даже и нормально обособлялись так вдвоём. Однако ты заметил, как однажды их стервозная одноклассница, подойдя к ним, медленно, но едко провела ногтем по Аниной руке, источая яд: — Много ли ты о себе возомнила? Сама никто, зрачки расширены, вид больной, а сама ещё обо мне что-то говоришь, выдумываешь, как только фантазии хватило мозгом то отбитым. — Та и внушала чувство вины, что кто-то более неудачливый посмел придумывать и осуждать её, и внушала комплексы неполноценности, и показывала место. По сути такой же человек, который всегда находится в центре внимания, и не является таким безобидным, так как авторитарное мнение вьедается в мозг и остаётся там на долгое время. А Будилова и правда была слишком себялюбива, чтобы что угодно сделать, и не чувствовать муки совести, наоборот она могла испытывать радость просто от того, что кого-то опустит, и лучше бы это было просто физически, чем словесно. Тебя удивляло, что именно Будилова нравилась Епифанову и он нашёл в ней много хорошего, почти боготворя, но... Ты-то не лез, а если Аня ей ответит, то может и неприятности крупные получить. Но, сделав невинный вид, Аня повернулась к Вере: — И зачем же ты это сделала? Мы же обсирали её вместе. Вера помялась: — Она просто то, что ты говорила, спрашивала. Ну я и могу сказать ведь. Дальше, не стесняясь, Аня высказала им обеим что-то непонятное, нечленораздельное, но с Верой вроде не разругалась, а продолжила у неё допытываться, как будто ей аж было интересно, чем та обосновывалась и почему "продала", хотя та просто хотела получить внимание и от Будиловой, и от Ани. — То есть ты то, что мы говорили про неё, ей передала потому что посчитала это нужным? Хотя тогда мы были этим довольны. Аня выглядела разочарованной, но это, пожалуй, была её первая в этом ситуация, и то она, докопавшись до Веры, узнала, отчего это произошло и сделала какие-то свои выводы. А позже просто подошла к Будиловой и высказала: —И я не договорила! Да я так считаю. Это моё мнение. И меня например не устраивает, что ты живёшь и зачем это делаешь. В плане того что хорошего от тебя. Какая это кому польза. И за то, что ты про меня говоришь, я могу делать что угодно. – И та в ответ лишь хищно, нагловато как-то посмеялась, но явственно подчеркнула, что считает Аню просто наивной, что в данной ситуации, где все казались выглядеть взрослее, унижает ещё сильнее, но ни во что жёсткое это не вылилось. — Пипец вообще, ну что хоть реально все здесь такие токсичные, даже пообщаться не с кем. — Высказала она тебе, раз ты и так подслушал всю эту историю. — Не то, что ты. — Это насмешка? — В плане того, что мне не нравится, что люди ни о чем, хотя это по сути удел всех. — У тебя полутонов нет. — А тебя я не понимаю. Смысл тебе быть со мной, если я... Такая. — Она повела руками, —Ну я всё сразу, честно говорю, и ничего не скрываю, но и не собираюсь. Вероятнее всего, я и хотела бы быть как Будилова или по крайней мере, с такими способностями,и Вера так же считала, ведь так и жить проще гораздо, потому я на неё и разозлилась, ещё из-за выбора Епифанова, она же вся лицемерная. — Ань, не надо, — Ты просто, отшагнув к стене, заткнул ей рот, — Не надо ничего больше никому говорить, пусть тебя вообще не замечают. Здесь люди не замечают, когда причиняют неприязнь или кайфуют от этого, но и не прочь кого-то попустить от того, что это весело, и чем слабее и чем меньше поддержки, тем больше неприятностей. Но ведь можно не обращать внимания на мнение, оно говорится специально чтобы вывести из колеи, — Да, но ты, говоря о других, непроизвольно сказал и о себе, и о том же, чем ты сам любил заниматься. Ведь и ты в том числе – не только ты, конечно же, но и Вера наполовину, получается, вы напополам, и ты тоже, сам, сообщил Будиловой о том, что Аня могла, прикалываясь или ревнуя, сказать про неё, наблюдал за реакцией той, непонятно зачем её выводя из себя, но желая, чтобы та предъявила это Ане, чтобы ты смог её успокоить. Но с Будиловой связываться и тебе лично не понравилось. А на самом-то деле , когда ты начал покровительствовать Ане, и отношение к тебе изменилось, как-то стали больше и уважать, даже если Носова не столь важна была по себе и вообще в данной ситуации слаба, но всё равно ты стал более значимым, и как, оберегая, ты приобрёл больше уверенности в себе, да с тобой ручковался даже сам Королев, прежде не вглянувший на тебя ни разу. А ты просто стал более статным, поверив в себя, себя в этом убедив, но... Ане это было не надо. Ты и сам заметил, как мелочны эти мысли, ты же не этого в конце концов хотел. Просто чтобы – ничего не случилось. А это и произошло, ведь все эти конфликты, к счастью, столь мелочны оказались, ты понимал, что это ни о чем, и понимал Аню, которая считала людей здесь ни о чем. Если бы случилось что-то серьёзное, они бы тогда стали глубже. И все чувства, честь вперемешку со стремлением самоутвердиться, тогда бы приобрели важность. Но никто не кликает беду ради жизненного опыта, это тоже глупо, никто не кликает беду просто ради того, чтобы чувствовать – да, Аня могла бы этим заниматься, но, если реальная беда бы пришла, всё ощутилось бы по-другому. *** Когда у Епифанова умерла мать... Ты узнал об этом раньше, чем другие. Сперва думал о том, как же он теперь будет. Но потом понял, что тот выкрутится в любой ситуации, и к его горю относиться стало намного легче. К тому же... Почему ты был должен его жалеть? Вы делали всё, чтобы ему помочь – у тебя у самого и не было того, что он сейчас потерял. Так что какая здесь разница... Да и при этом сам Илюха не всегда был расстроенным, наоборот, он чередовал веселье со злостью, горе просто его ожесточило, пройдёт немного времени, и от одинокого сироты ничего не останется, будет просто циничный мужчина... Который уж точно найдёт способы, чтобы отвлечься. Ты не знал, что с ним творится, но то, что он делал, определённо было для того, чтобы его исцелить. Вот сейчас он стоял в курилке и битый час уже обсуждал тусовки. Заметив тебя, жадно, хищно ухмыльнулся, и , найдя повод для предъявы, обвинил: — Что, хорошо тебе? Как же ты меня достал, и отец твой наглый еврей, людей... Ты же знал, что так будет, и всё равно ничего не сказал. Вы только с людей тянете, деньги, надежду, это хуже вампиризма, и зачем было так врать, — Он имел в виду, почему лечение затянулось так долго, если всё равно не привело к результатам. Ты понимал его обвинения, но что тут сделать? Когда он хотел выговориться и найти виноватого. К тому же перешёл к более активным действиям. О, Епифанов бил сильно. И ты, как тот, кто не привык к этому ( попало первый раз), сперва оторопел, но затем принял все удары, надеясь на то, что "друг" скоро успокоится. Однако одно обвинение было далёким от правды. Он попрекает тебя деньгами, которые вы вроде как с отцом присвоили? В то время как не брали с него его копейки, так как клиника и так была достаточно обеспеченной. — Мы твою мать лечили бесплатно, — Сказал ты, выплюнув кровь. Епифанов реально не чурался попадать по лицу, ему было всё равно уже, кто что скажет, сейчас он просто искал, на ком бы отыграться, и сделал это с тем, кто ему помогал, ты знал, что так будет, ты это прочувствовал и предполагал, что он обвинит крайнего— Скажи, что нужно, и мы сделаем. Предоставим... Кров? — Мне эта подачка не нужна. — На надрыве произнёс Епифанов, — Как и всякая помощь. Ничего мне не нужно. Оставь. — И он удалился, совершенно новый, чужой человек, взращенный горем. Ваша дружба закончилась – вы получили друг от друга, что хотели. Как иронично. Ты потер ссадину на щеке и заметил Аню... Всё это время она наблюдала за тем, что произошло. И, вероятно, сделала определённые выводы. Ее глаза расширились – но, побитый, ты был уверен, что выглядел мужественнее, чем раньше. Ну да, ты теперь изгой, как она – Епифанов жить спокойно не даст. Но какая теперь разница... Если произошедшее явственно показало, что не каждое действие, пусть даже и правильное, логичное, способно на исцеление. *** Епифанов сидел в классе и обсуждал что-то достаточно громко, казался полным энергии. Иногда ты бросал взгляд на него, думая, как он. Но он в этом беспокойстве не нуждался – и всё равно тебя не покидало ощущение, что он считает свое горе самым главным, ничего больше в этом мире не считая существенным, а все здесь нужны только для того, чтобы помочь его утолить. Такого он был мнения и так поставил всех других людей. И это не пройдёт. Вот сейчас тот, заметив Носову, отпустил едкий, но совершенно не в тему комментарий: – О, ещё одна убогая появилась. Однако невозможно понять, зачем ты до сих пор носишься по этому свету и кому это нужно. Ты считал, что любой сочувствующий Епифанову... Проглотит это обвинение. Но не Аня. Неожиданно она, глядя ему прямо в глаза, спокойным, холодным, жестоким тоном ответила: — Что тебя не устраивает? Ты так легко раздаешь мнение о том, кому жить стоит, а кому не стоит. Ты злишься на меня, что я жива, в отличие от твоей матери. Всё это время ты отыгрывался только поэтому. Тебя не устраивает, что она мертва, но ты пойми, что другим людям так же насрать. "Ты просто злишься на меня, что я жива, в отличие от твоей матери." И в тебе всё похолодело. Нет, так-то то, что она сказала, было верным. Просто не стоило ему это говорить. Так жестоко. И при этом Аня просто озвучила причину, почему именно Епифанов её не любил. Но зачем в таком случае говорить это при всех? Одно дело то, что он ей лично говорил тогда, да и от него это простительно. А теперь, услышав что же она ему ответила, уколов корень проблемы, все, абсолютно все её осудили – и совершенно реально могли бы сказать, что её ненавидят, как она могла так поступить и так сказать человеку, у которого такое горе. Её ведь осудили. Тихо, негромко, но так, чтобы она слышала. Это был взгляд из толпы. Так, будто она поглумилась над горем в тот момент, когда Епифанов был в таком состоянии. И он вправе говорить что угодно, она не может ему возражать. Но зато теперь, за столь злые её слова – "Как она могла? ", " Зачем она такое ему произнесла? ", " Как так можно цинично говорить о смерти ", "Какая же мразь" раздавалось даже сейчас, фоном. Тебя это и беспокоило. Неужели она не понимает, что конкретно сказала? Ты нашёл её в курилке, сосредоточенную, о чём-то думающую, просто подошёл и спросил: — Зачем ты так с ним? — Нет, не пытайся меня переубедить. — Отрезала она. — Рано или поздно я бы это всё равно сказала так. — Ты же мстишь ему за то, что он не принял твои чувства. — Не только, Дятлов, не только... Мне просто пора было отпустить наконец роль Епифанова в моей жизни. — Но тебя же все сейчас осудят. — А когда не осуждали, ну реально? Не пытайся во мне создать сомнения, повторяю ещё раз. — Ладно, но... Поаккуратнее, Анечка, прошу тебя, ничего не говори больше, — Ты снова залепетал, стараясь забыть ею сказанные слова. Она заметила, что ты её оправдываешь, и, уже улыбнувшись как-то наигранно, продолжила: — На самом деле я всё это сделала, чтобы тебя поддержать. Теперь ты, как и я, но я не боюсь и мне всё равно, кто что скажет. Пусть он обижается и на меня, раз на тебя обиделся тоже. Ты будешь в этом не один. Так что я решилась и это сделала. — Правда? — Повёлся ты, воскликнул. Она встала, всё так же улыбнулась, пуская дым от какой-то дешёвой сигареты, которые научилась не курить, а просто так держать для вида изящными движениями, и вкупе с её тёмным макияжем это выглядело вполне дерзко. — Да, конечно, после того, как тебя он обидел, я решила заступиться, а этого невозможно сделать лучше методом, чем навлечь на себя его гнев, пусть пострадает сам, зато и от тебя отвлечется. Всё для того, чтобы тебе не было так одиноко и непривычно, когда на тебя все резонно разозлился, считая виновным в её смерти, о которой я делаю вид, что говорю так легко, и это оскорбляет Епифанова. Это просто для того, чтобы составить тебе компанию, — Она сказала это вполне мило, и ты подумал о том, зачем же ей за тебя заступаться. Даже ты этого бы не сделал. — Я на Епифанова и не обижен. Это логично, что так случилось. В наших отношениях выгода закончилась. — Серьёзно просчитал ты и до тебя дошло, — Ты же это только что придумала... Ты меня сейчас используешь, чтобы себя оправдать. На самом деле ты всегда хотела это ему сказать... *** Ты всегда шёл за ней, когда школа заканчивалась, зная что продолжишь это повторять и на следующий день, потому что опасность, и это не некий абстрактный маньяк, а любая людская злость, может подстерегать её в любой момент, особенно теперь, когда она так неаккуратна, а ты всегда был осторожен, вдумчив и не мог ничего испортить, поэтому считал должным проследить... Поэтому ты доходил с ней почти до её подъезда, но она не смотрела на тебя. Она всё время смотрела куда-то в сторону. И ты не мог её удержать ни словами, не телесно. Но, так как она так любила ввязываться в неприятности и по своей структуре не смогла бы с ними справиться, ей был нужен кто-то абсолютно нормальный. Ты и был совершенно нормальным, если оценивать со всех качеств. Ты бы мог её оставить, но знал, что она не справится. — Как дела... — Странный вопрос, если ты видал её почти целый день, однако ответа на это не знал и не мог даже предположить. — Блин, Дятлов, я даже с тобой хочу поделиться, каких людей я встретила, совершенно не такие, как здесь, искренние, они личности, совершенно ненормальные, но с ними так классно. — Выдала она почти сразу. — Кто? Зачем тебе они? Где ты с ними познакомилась? — Ошалело, выпытывая, переспрашивал ты, когда она сбивчиво рассказала тебе про каких-то субкультурных девчонок, непонятного возраста, непонятного вида, как будто они не понимали, что невозможно хотеть такими быть, а, возможно, Аня из такой же стороны взяла всю эту дурь, не просто так же так красилась. — В интернете. — В интернете? Да там нормальных людей почти нет, там не люди, а фиктивные аккаунты. Это может быть кто угодно, да там невозможно реальных встретить... — Как будто у нас здесь есть нормальные люди, — Отрезала она. — А там рамок этих нет, нет таких отбитых и ограниченных. Как будто сходит заслонка того, какие люди здесь, они мне уже надоели, а там свобода. Там – можно быть кем хочешь. — Мне начать издалека или ты не поймёшь? — Мгновенно отреагировал ты, — Ты этим людям по сути не нужна. Они не знают тебя, а ты не знаешь их. И они не будут обязаны относиться к тебе как-то, ты для них никто и они ничего не сделают для тебя, в отличие от тех, кто например находится каждый день на виду и связан обязательствами. А эти случайные связи, если не будут опасны, то быстро прекратятся, так как они хрупче, чем воздух. Осознаешь ли ты риски? Ты часто говорил ей такие слова. "Ты никому не нужна. " Чтобы она понимала, не питала иллюзий, что если она будет копаться и отвергать любовь, то будет вообще никому не нужна, что она и так никому не нужна, поэтому не стоит тешить себя надеждой... А на самом деле ей как будто и не было это нужно, в извращенном понятии она хотела от людей чего-то "просто интересного", искала их, чтобы развлечь себя. И ты давно это раскусил. Но таким людям же она тоже была не нужна... — Осознаю. Так мы же виделись уже с ними. Если это может поднять мне настроение, то почему же нет. Не всегда же здесь киснуть. — А если они бросят тебя или не так хороши, как ты думаешь... — Ну, значит, новых найду. Таких подруг можно найти за несколько минут, главное, знать, где искать. К тому же они мне уже, — Она хитро прищурилась, — Кое чего обещали. Вернее, кое-кого. — Вы уже виделись с ними? — Да. — Но как же ты это провернула? — А я говорила дома, что я с тобой. Ты же правильный. — Ага, я вот возьму и не отпущу... — Произнёс ты, пытаясь унять ревность. Ты не мог терпеть, чтобы кому-то она тоже нравилась, чтобы кто-то хорошо к ней относился, чтобы кто-то хотел проводить с ней время, — Ну ты расскажи, что вы там делаете, потом обязательно! — Они мне парня обещали дать. Я поняла, что я от Епифанова-то добивалась. Я просто хотела попробовать тело крутого мальчика. Оказывается, мне будет всё равно на его личность. Самое главное внешность и то, как себя ведёт. — Подожди, они дадут тебе... Что? — То, как она легко об этом говорила, удивило тебя. Но при этом Носова смогла и признаться, что не любила Епифанова, просто хотела от него кем-то стать. А сейчас ловит еще кого-то, и так спокойно об этом говорит. — Не они, он сам согласился. — Но ты его разве знаешь? — Видела пару раз. — И... Что? — Ну, Урик выглядит вполне сносным. — Урик? — Ты хохотнул, — Это разве имя? — Ну, его так называли. Мне пофигу, как он в реальной жизни записан. — Но он же бросит тебя, использует, ты уверена, что это хороший человек, который стоит того? Ты же его едва знаешь. — Сейчас он меня устраивает. Может я его и сама брошу. Он вспыльчивый и любит вымахиваться, но с ним я себя чувствую просто офигенной, и ведёт себя как мой поклонник, а к такому я хоть и привыкла, но надо вырабатывать иммунитет. Слишком скучные поклонники мне надоели. Ну не понравится, найду нового. Главное попробовать. — Ань, ну... — Ты сглотнул, — Кто угодно может это сделать, но только не ты. Ты слишком юна. Ну тебе это не надо, это будет вредно. И если он плохо как-то поступит... — Что есть хорошего, я принимаю... Они не левые, это и есть моя движуха, которая делает меня счастливее и даёт то, что я есть. И этого мальчика тоже хочется мне попробовать. — Ань, ну пожалуйста, это может быть опасно, — Но она оставалась непреклонной, — Ну не стоит тебе, неужели ты не боишься? Ладно, но давай я тебе помогу, я дам тебе хороший медицинский презерватив, это чтобы ничего не случилось. Ань, м-можно я тебя обниму? Зачем она захотела этого, так быстро, так резко? На следующий день ты вглядывался в неё, пытаясь найти на лице следы разочарования. Но она выглядела довольной. И даже более уверенной какой-то в себе, несмотря на то, что оставалась прежде хрупкой, в костях словно появилась какая-то сила. *** — Это что... Весна? — Неверяще протянула Аня, закрывая зонт, расстегивая длинный, приталенный плащ, в котором выглядела как-то экзотически, по-азиатски, вероятно, он и был с таким расчётом куплен, для модного образа. А она, вероятно, просто хотела специально так выглядеть, наивно, с новой причёской, какими-то двумя косичками, с красными стрелками, она привыкла, что, если выглядеть мило и хрупко, то ей всё будет прощаться, — Надо же, а я говорила... И доказывали мне, что я не справлюсь и что не доживу до весны, и вот что я вижу! Скорее это весна не доживёт до меня. Как я могла быть такой глупой и повестись на такую чушь, воспринимать её серьёзно... А ведь правда воспринимала. Наверное, не стоило так буквально... Эта речь показалась тебе такой чистой, такой искренней, ведь она не скрывала, что чувствует и могла это признать, да так, что у тебя вырвалось тоже своё искреннее, которое ты прежде тоже не осознавал, чтобы произносить: — Аня я люблю тебя! Люблю тебя... — Повторил ещё раз, не услышав ответа, — Почему ты молчишь? – Она издала смешок. – Я не верю в твою любовь, не обижайся пожалуйста, дело не в тебе, просто мне это не нужно. И ты тоже меня не любишь, это тебе так кажется. — Что? Как? Откуда? Почему ты так думаешь? — Ты оторопел. Как она это так поняла и почему так считает? Конечно, ты и сам не был перед ней до конца честен, и лучше бы она не знала, насколько, и она наверное не знала, что ты делал против неё. Если бы знала... Ты всё равно не мог требовать настолько честного исхода и от неё тоже по этой причине. — Я сколько раз говорила, что мне это не нужно, — Извинительно повернулась к тебе она, — Что мне не нужны эти нежности, эта поддержка, это любовь, мне не нравится, когда душат заботой, это мне наоборот неприятно, но ты не слушаешь, — Она не понимала тебя ни по хорошему, ни по плохому. Её нельзя было привлечь хорошим к ней отношением, даже если относиться к ней очень внимательно и нежно. Она не понимала тех манипуляций, которыми ты пытался её удержать, — Но ты реально меня поддержал и спасибо тебе за это большое, реально спасибо за то, как ты меня спас. —Как спас? — Переспросил ты её недоверчиво. — Помог пережить ту депрессию, буллинг, если это так называется, — Продолжила она более внимательно, — Ты не подумай обо мне плохо, я благодарный человек, я всё понимаю, ну реально я благодарна за то, что ты сделал, спасибо, я могу тебе что хочешь сделать, но я не могу ответить на эти чувства потому, что это будет ложь, а... — Спасибо что благодаришь? — Замер ты, но она не врала, а ты хотел бы слышать от неё сладкую ложь или что-то наивное, но точно не это. — Да, спасибо, что помог мне отойти морально, тогда, когда мне было это нужно... Что мне сделать? Дятлов, я настолько благодарна тебе, что готова даже, — Она безобидно, немного со смехом стесняясь, улыбнулась, — Что готова даже тебе дать, ты только попроси, не надо мяться. — Носова взяла тебя за плечо, попыталась поцеловать, не романтично, просто из благодарности, в щеку, но ты этого не просил, не требовал у неё... Это было тебе неприятно, но дело было не в ней, к ней никаких вопросов не было, она сделала и сказала так, чтобы ты не считал её просто забравшей твои чувства, наоборот, она великодушно (или малодушно) предложила в качестве извинений что-то, что может сделать, спросила тебя, даже подумала о твоих чувствах, ты этих качеств в ней не ожидал. Она реально предлагает это так легко, как будто это ей ничего не стоит, как будто она не переступает через себя... Как будто думает, что тебе только это и нужно, хотя ты никогда не видел еë в этом ключе, ты не считал, что она способна... Хотя знал, что она этим занималась, но всё же твоё тело от этого содрогнулось, ты не хотел этого от неё требовать, и теперь, когда так легко она предложила расплатиться, ты решил ей этого не позволять. А что тебе было нужно, в принципе? Просто понять её, просто быть с ней, но не в таком плане. Тебе это вовсе не было нужно... — Просто назови причину... Почему, Ань, ты не можешь полюбить, мне то не нужно, я не хочу у тебя что-то требовать. — Может быть, я не смогу вообще полюбить кого-то и через это переступить, — Оправдалась она вполне уклончиво. — Но тут не в тебе дело, я хочу спросить про себя, что не так со мной для тебя, —Протянул ты вполне жалобно, — Пожалуйста, Ань, скажи честно, я приму любой ответ, я же всё делал. Ну я хочу знать, не темни. — Тебе будет неприятно это слышать... А я такого не хочу. Блин, реально ты меня спас от депрессии. Огромное спасибо, хоть ты и тряпка. — Ань, просто назови причину. Я не буду обижаться, честно. — Всё равно решил допытаться ты. — Мне не нравится такое твое поведение и твой характер. Ты делаешь исподтишка и являешься не тем, кем себя считаешь и не тем, как себя ведешь. А кем ты являешься и что думаешь о людях, на самом деле неприятно, но может быть, я согласна, но мне всё равно с тобой не до конца легко, наоборот, как будто в рамках, тисках нахожусь и не могу себя чувствовать свободной, ты весьма старомоден и от этого мне неприятно и я не чувствую что могу жить как я пытаюсь жить, наоборот с тобой словно запустение, от которого я бегу и... Да и ты всё время хочешь вести себя, будто ты умней меня, что-то мне приказываешь даже не в той сфере, где не понимаешь, относишься ко мне очень странно, будто я тупая и ничего не понимаю, и даже то, что я сейчас говорю, ты возможно не услышишь и не поймёшь, но мне не нравится, как ко мне так относятся, мне ничего это не даёт, и даже нежности в данном случае просто душат и унижают. — Я могу поменяться и быть таким, каким ты захочешь. — Вот я сейчас что говорила? И ты тоже не понял. Просто ты не особо мне интересен... Ты плоск как банный лист, Дятлов, ты пойми, будь ты хоть эмо, хоть не эмо, ты всё равно мне не нравишься так, и я ничего не могу с этим сделать. – Хотя бы честно, — Ты решил пока не обдумывать то, что она сказала. Ведь то, что она сказала, ты и так знал, знал прекрасно, что ей не нравишься, знал это, и даже догадывался, почему, но если бы она это озвучила, ты в любом случае относился бы к ней плохо, кроме этого случая. И она не обязана была извиняться за то, что ты ей не нравишься, общение с тобой ей бы ничего не дало, но вот только... Где же она научилась такой "самодостаточности", что может даже выбирать, что и кого предпочитает, так расставлять приоритеты и говорить о том, как понимает то, что делают другие. Уж явно не здесь. У своих друзей-неформалов? Или даже у тебя? Если бы залезла в книги по психологии... Или же сама догадалась, но как это могла сделать, если прежде так легко ошибалась в любом общении, а теперь смотрит беспристрастно и холодно? И ты снова хотел понять её, без разницы, как она к тебе относилась, ты не знал, что сделать, чтобы она позволила тебе снова говорить с ней, то, что ты ей не нравишься, это вовсе не показатель отказывать в этом, — Скажи, а что ты будешь делать, когда наступит лето? Мне нужно только это, поговорить о твоих планах. — Уж здесь точно не останусь, — Она, планируя, посмотрела куда-то вдаль, — Не обязательно находиться в этом обществе, эта школа не обязательна для всех, эти рамки надоели, но куда приятнее будет освобождение, уйду в какой-нибудь колледж, искать новую жизнь. Что получится, то и получится, найдутся люди, которые будут считать меня успешной, и я останусь равнодушна к тому, если что-то не получится, я своё знаю и уверена в том, что я смогу найти то, что нужно... — Но погоди, ты ведь так уверена в том, что всё пройдёт гладко? Даже здесь тебя считали хуже и это отражалось значительно, и ты всё же оставалась такой, и ты наверное осознаешь, какое место занимаешь. — Ты опять? За старое, — Она закатила глаза, — Токсичный коллектив не показывает твоей сути, твоё нутро. Это просто одна из проигранных игр. Ведь всё меняется и можно в конце концов стать другим и поменять обстановку, ты не то что тебе пророчат однако, мало ли кто что знает, просто не стоит запоминать все слова, которые тебе говорят. — Финальные её слова были таковы, то есть ты понял это так, что всё, что произошло в этой школе, её не травмировало, и это не про то, что "опасны эти аморалы", или про то, что она бы не выдержала, наоборот, она всё осознала и приобрела холодную рассудительность, и ты малодушно подумал, что это она у тебя научилась и что это всё только благодаря тебе, если бы ты не взращивал в ней веру в её исключительность, она бы сейчас не стала так размышлять. А это по сути она ни от чего не травмировалась и всем осталась довольна, или, по крайней мере, сейчас будет говорить, что на основе этого выучится и будет ещё более просчетливой, но ты даже так не хотел её отпускать. — Если ты уйдёшь в колледж, то и я за тобой, надеюсь, ты хоть это разрешишь сделать в благодарность. — И ты готов ради меня отказаться от всех своих планов? — Сверкнув глазами, задала вопрос она. Надо же, помнила, когда ты говорил о своих планах. Почему-то ты всегда был убеждён, что наоборот, она ни за что не запомнит и пропустит мимо ушей, если это не важно для неё и её ценностей. — Подумай хорошо, что ты упустишь и потеряешь, своё будущее и свою профессию, стою ли я для тебя того же самого, чтобы идти на такую жертву, которая не окупится? — Но мы... Получается не будем больше общаться? — Если мне будет нужно внимание – возможно будем, но я не знаю и ничего не обещаю. — Ну а мне что делать в таком случае? — Ты криво усмехнулся. — Ну не знаю, займись учёбой, начни встречаться с Верой, вы подходите друг другу. Может, это тебе нужно будет, так поменяйся, оденься современнее, перестань ходить, как неудачник, правда заведи себе девушку и займись может каким-нибудь спортом. — Замечательно, без тебя бы не догадался. — Мрачно бросил ты, но понимал-то, что она была права. И в данном случае она просто копировала тебя, как ты прежде вёл себя с ней, и в это зеркало смотреть было неприятно. — Ну не обижайся, — Она снова, утешительно тебя тронула, ты не ответил, — Зря ты мямлишь и отказываешься со мной переспать, это же не пользу тебе пойдёт, обещаю быть искренней. — Достаточно, не стоит, просто больше ничего не говори, — Остановил её ты, но от того, как она всё ещё была старательно вроде бы и внимательна к тебе, наворачивались слезы, как будто ты потерял, но... Её вина просто в том, что она просто выжила, продолжила жить и радоваться? — Просто ничего не говори, — Но тебе сейчас разбили сердце, — Я, наверное, и должен был тебя отпустить. — Вся разгадка была в том, что ты хоть и был привязан к ней, но считал, что такая весна, когда она со всём справится, никогда и не наступит. Что она не сможет... Жить? Каким же глупым ты был, повёлся на то, что сам надумал. Ты не мог её любить, ты чувствовал без неё пустоту, но не знал, что в таком случае будет счастливым исходом, вероятно, так и должно было быть, чтобы его не было. – Пожалуйста, просто ничего не говори, я всё понимаю. Ты думал, что она лишится жизни и судьбы, ты не знал, откуда это взял, ты думал, что её весна просто никогда не наступит – и в итоге уже она оставила тебя в одиночестве.