Стеклянные портреты

Это абсурд, враньё:

череп, скелет, коса.

Смерть придёт, у неё

будут твои глаза.

Иосиф Бродский. «Натюрморт».

— А это Большая медведица. Как там её… ковш? Кривой палец подымается в боковом зрении Тео и указывает на соцветие звёзд где-то над ними обоими. Он следит за ним взглядом и волей-неволей щуриться, вновь обращаясь к его обладателю. Красиво. — Я, вообще-то, не разбираюсь, — Борис глупо хихикает и замолкает, уставившись на далёкие огни, словно задумавшись о наличии жизни в них. Словно на него оттуда, за миллиарды световых лет, пялятся до боли похожие карие глаза. Может, там всё сложилось иначе, думают они оба, но как? Тео пьян, — не настолько, конечно, чтобы перестать разговаривать и тупить в стену, не контролируя природные позывы, — достаточно, чтобы звёзды в глазах двоились. Ещё одна банка пива ему точно повредит. Она, последняя, как раз и доведёт его до бессознательного состояния, а за ним верёвочкой пойдут разговоры о матери, взрыве, жизни на другом от Бориса конце мира, и это только то, что Тео может сказать, а что будет делать… — Я тоже ничего не знаю. — Да ну. Ты же вроде, этот… очки носишь. — рука Бориса прямо перед глазами, теребит оправу и находиться опасно близко к раскрасневшейся коже. Тео не успевает среагировать, как окуляры слетают с кончика носа и оказываются на чужом, с горбинкой. — Эй! Тот, чьи пальцы кривые и переломанные, демонстрирует озорство во взгляде и выглядывающих из-под краснющих губ зубах. У Тео перехватывает дух. Борис — ураган эмоций, цветов и запахов со своим бордовым свитером, клыкастой улыбкой и несмываемым дымом травки. Борис — колокол, которому хватает еле ощутимого удара, чтобы запустить свой не стихающий гул. Борис — спусковой крючок, кнопка запуска атомной ракеты, «START» на панели видеоигры и оглушающий смех, которым не заразиться дело нелёгкое. Его только тронь, уже искры летят, поджигающие всё на своём пути. Тео это нравиться, Тео нравиться Борис и без его неисчерпаемой энергии, он готов с ним лениво лежать под одеялом и смотреть мелодраму, лишь бы только тот грел его своим огнём. Тео без разницы, Тео любит Бориса и вместе с ним начинает любить мир. А без Бориса он не знает, что делать. Поттер любит славянина и ему плевать. Плевать и на то, что Борис его выше и даже чуть сильнее. Тео налетает на него: пальцы в волосы, тянут, рука к чужой, чтобы не ударил, ногу перекинул через бедро, чтобы нависнуть сверху на коленях. Будто бы даже не за очками тянется — просто нужно ему больше телесного контакта. Поттер лыбиться, как идиот, видя перед собой лишь расплывчатую картину, и это его немного огорчает. Он расслабляет хват и тут таки пожинает плоды своих ошибок. Борис только-только собирается с силами, поднимает нижнюю часть тела и, кувыркнувшись, перекидывает их обоих в бассейн. Идиоты. Ну кто лежит пьяным, когда за ним сзади ёмкость два метра глубиной? Но Тео и Борис об этом не думают. Вода затекает в уши, ноздри, по ощущениям даже в глаза. Брызги летят на осушенную солнцем плитку, кажется, что достают до звёзд. Захлебнуться в таком состоянии — раз плюнуть, но они живучие, конечно, они выплывут. Поттеру это напоминает тот злопамятный вечер, когда они, наговорившись вдоволь о матери, отцах, всех бедах мира прыгали с разбегу в тот же бассейн — и Борис не подводит память, так же отталкивается от его плеч, чтобы первому глотнуть воздуха. Тео выплывает за ним. У Павликовского чёлка прилипла ко лбу, мешает зрению; у Поттера руки чешутся, чтобы её убрать, но он ещё не настолько пьян. Ещё одного бокала до полного забытия не будет, потому вид мокрого Бориса кажется ему ужасно смешным. Тео запрокидывает голову назад, смеясь, и тут таки получает пинок в голень — болезненный, вообще-то. — Ай. — Потерпишь. Заслужил. Нечего было на меня залезать. — Нечего было мои очки забирать. — Ты и без них ничего не видишь, sleposhariy! На этом моменте удар прилетает уже Борису. — На английском говори, придурок! — Poshol nahuy! Брызгов становиться ещё больше: мальчишки принимаются макать головы друг друга в воду, как бы топя, но успевают вырываться из скользкой хватки, чтобы вдохнуть кислорода. У них между пальцами остаются пряди волос друг друга, а на коже оседает изначально чужой запах, ставший не то, чтобы родным — въевшийся в кожу как пятна от машинного масла. Тео пахнет новой обувью, обработанной кожей, книжной пылью, а совсем чуть-чуть — огнями петард. Он — порох, который слишком быстро намок и не успел взорваться. Они друг для друга родители, враги, собутыльники, приятели… ни в одном из языков, которые Тео слышал, он не может найти синонима к тому, чем они являются. Борис может знать, но его никто не спрашивал. Не были они ещё настолько пьяны, чтобы добраться до вопроса «а что между нами?». Если Борис делает что-то, то ему надо, а надо ему много что. По большей части, конечно, Тео, но об этом предпочитает умалчивать — об этом неизвестном для других «кто» в чистом желании «надо». А сейчас им надо высушить. Одежду или друг друга — на их усмотрение. Борис помогает Поттеру подняться и они пахнущей хлоркой беспорядочной кучей вваливаются в дом. Там уже Тео валиться на диван, болезненно вздыхая и раскидываясь на нём так, словно шириной и высотой достигает вселенского масштаба и может обнять землю целиком. В его расплывчатом зрении тёмная фигура стоит почти напротив; худая, жилистая, словно голое зимнее дерево… и неизменная футболка неприятно липнет к его телу, словно сгнившие листья осенью. Ткань очерчивает каждую впадину, каждую зазубрину, и Борис уже не впервые похож на нечто по своей природе острое и по-уродски прекрасное. — Ого. — Тео совершенно не контролирует то, что говорит. Это Бориса алкоголь почти не торкает, а Поттер… Поттер просто мальчик и просто влюблён. Павликовский оборачивается к нему с явным вопросом на лице, стаскивая футболку через спину и нещадно выжимая её прямо над ламинатом. От сильных движений мышцы под бледной кожей ходят ходуном. — У тебя так позвонки выпирают. Борис коситься на спину, будто хочет сам увидеть, как на спине кости выпирают горбиками. Он полунасмешливо хмыкает. — Ты художником что ли будешь? С натуры рисовать? — хихикает Борис. — Так вот он я! Он поворачивается к Тео голым торсом и позволяет ему рассмотреть себя, наблюдая, как у того кончики ушей наливаются краской. Знает ведь как смутить, гад. Змей, если говорить честно, такой же длинный и костлявый. У Тео запястья чистые, у Бориса — тонкие, но это всё равно так далеко от идеалов, навязанных обществом. Обществом? Ха! На которое им плевать, которое они презирают и частью которого становиться не хотят. До поры до времени, конечно, но их совместного будущего всё равно не существует, так что пусть остаются здесь — в нежном подростковом возрасте, который они сами сделали слишком жестоким. — Да какой там… художник. Скажешь ещё. — Поттеру почти неловко. Он закусывает губу, но взгляда отвести таки не может. Тоже мне, нашёлся портретист, однако Тео решает подыграть: — Но смотреть и трогать это не одно и то же, — с видом знатока поправляет очки и подзывает Бориса к себе, словно Попчика. Различие лишь в том, что Павликовски вряд ли погладишь по голове и назовёшь хорошим мальчиком. Можно, конечно, но последствий в виде неловкости и краснеющих щёк не избежать. Как потом оправдываться? Тео не знает, но, возможно, хочет попробовать. Борис похож на фарфоровую статуэтку — только тронешь, неправильным углом поставишь, и она уже летит на пол, разбивается вдребезги, а осколки просто так не соберёшь. Их можно склеить, но не забудешь же острые края, о которые порезаться плёвое дело. Сколько раз он уже разбивался? И если он сейчас склеенный, возможно, даже менее красивый, то как выглядел до того? Если сейчас Тео восхищается им, то что было бы, встреть он Бориса чуть раньше, на пару лет или месяцев? Но они здесь и сейчас, а думать он прошлом, когда перед тобой обнажается душа попросту неправильно. Поттер живёт моментами с тех самых пор, как счастливых больше не осталось. Этот хочется запечатлеть в эскизе, портрете, да хоть натюрморте — лишь бы он остался рядом. Не рисунок, конечно, а Борис, живой, дышащий. Борис щуриться, словно сквозь тонкую алкогольную пелену пытается понять мотивы Тео, но тот даже от себя их прячет слишком хорошо и слов своих обратно не берёт. Будь он трезвым, покраснели бы не одни кончики ушей, а он весь, с головы до пят, но алкоголь странно на него влияет. Потому он смотрит Борису прямо в глаза выжидающе, — всё же боится снова вниз посмотреть, заглядеться, вот хитрец, — и садиться поудобнее не диване. Собирается наблюдать, а, возможно, и обладать своей музой. И Борису становиться совсем чуть-чуть интересно. Он нарочито медленными, — от алкоголя или желания подразнить, — движениями подходит к дивану, возвышаясь над сидящим на нём и у Тео внутри что-то вибрирует на низких частотах. Дрожит, поражённое красотой смоляных прядей и взгляда, такого же пронзающего, как и экстремальная худоба. Поттер клянётся себе, что ниже глаз смотреть на станет. Но у Бориса другие планы. Он хочет, чтобы на него смотрели. И один дьявол знает, какие мысли руководят им, но Борис одним ловким движением перекидывает ногу через Тео и, блять, садиться ему на колени. С тихим звуком трения кожи о джинсу. Поттера буквально ведёт. Гад. Подлец. Ненормальный! Так бы он и подумал, будь он чуть более трезв и чуть менее ослеплён красотой человека, который так не считает. Борис смотрит своим этим безучастным взглядом и не высказывает ни согласия, ни явного отрицания. С ним всегда так и Тео порядок устал угадывать, в каком его собутыльник настроении. Сложно, знаете ли, сосредоточиться, когда на тебе лишь слегка ощутимым весом сидит ангел с дьявольскими глазами. А потому Поттер часто моргает, так и не избавившись от иллюзии сошедшего небожителя и позволяет внутреннему позыву вести себя — он тянет к руки к ненормально бледной коже. И на этот раз ведёт уже Бориса. Тео в первый раз хочется просто изучать: глазами, пальцами, ладонями, ртом. Он впервые так бережно трогает Бориса, как может исследовать только картины, предавшись воспоминаниям. Да его отбитый друг и сам как произведение искусства со своими выпирающими позвонками, худыми боками, острыми рёбрами, белыми клыками, торчащим носом и колким взглядом. Статная горгулья, высеченная из мрамора самым искусным творцом — а так как Тео не верит ни в бога, ни в то, что отец Бориса мог создать такое чудо, то полагается только на силу природы; ведь она и подарила ему творение. Под действием алкогольного угара жизнь становиться в разы прекраснее, но он уверен, что увидев тело друга даже будучи трезвым, подумал бы, что тот нереально красив. Просто чертовски, до звёздочек. Борис долговязый, высокий и худой настолько, что впалый живот будто прилип к спине. Тео не думает об этом. Ему это, скорее, нравиться. Борис весь угловатый, испещренный зазубринами, метками от когда-то случившихся падений, быть может, не по своей вине даже произошедших; и Поттеру от этой мысли так холодно в спине, так больно в груди, что он просто берёт и выцеловывает каждый шрам, каждый рубец, синяк, царапину, что бы то ни было. Они сошли с ума. Оба. Он тянется наверх и на пробу касается губами ключиц, ловя громкий вдох сверху. На его плечи ложатся знакомые руки, сжимая. Поттер улыбается про себя и лижет ниже, уже совсем касается языком впадины между ключицами. Борис тяжело сглатывает, а Тео фанатично залипает на том, как дёргается острый кадык. Зубы чешутся пометить, но он ещё не выпил столько, чтобы совсем забыться. Так что попробуйте предложить через пару минут. Метки на худых боках расползаются некрасивыми синяками, но Поттеру они нравятся, потому он обводит их невесомо пальцами по контурам, имитируя что-то непривычно нежное. Язык тем временем скользит к груди, останавливаясь на соске. Тео застывает на секунду, понимая из вздоха сверху, что движется в правильном направлении. Он чуть ли не мурчит, целуя эрогенную точку со всей возможной развратностью, которую только мог увидеть в фильмах. Борис их ему показал — так пусть отдувается. А он и краснеет по самые корни волос, стараясь скрыть заметный бугор в складках штанов и игнорировать чужое достоинство, упирающееся ему в бедро. Но пока Поттер ни того, ни другого не замечает, опускаясь к животу и выцеловывая каждый расползающийся розой синяк, ссадину, порез. Тео знает, как иногда больно падать. Любовь из этих движений льётся вязкая, жадная, притом такая нежная, чувственная. Борис сравнил бы её с глинтвейном, будь он чуть менее пьян и чуть более немец. Никогда никто не касался его так трепетно, не смотрел в самую душу, желая оголить ещё сильнее, хотя куда больше? Боже, да никто и не подумал бы целовать, блять, его раны! Но перед Поттером Борис весь такой — податливый, неуверенный, нежным его не назовёшь. Он грязный, мерзкий, пыльный, как стены хрущёвок и всё остальное, что они видели не слишком приятное, но перед Тео он чувствует себя ангелом. Ангелом кровопролития. Девушки хотели его до мерзости пошло, подстрекая узостью бёдер, тонкостью шеи, элегантностью крашеных пальцев, раскрепощённостью взгляда; Борис сам брал их грубо, почти жестоко, хватая за загривок и рыча, нависая где-то сверху. Отстрелялся и хватит, пары минут хватало, чтобы поставить галочку в графе «половые отношения» и жить себе спокойно дальше, не вспоминая лиц бестий, с которыми ему довелось эти самые отношения обрубить сразу после акта. Он дрался с ощущением неправильности, которое нарастало с каждым таким актом сексуализированного насилия. Однако, сидя в донельзя бережных мальчишеских руках, лезть в драку хотелось меньше всего. — Блядь. К чертям тебя, Поттер… Борис совсем не терпелив, особенно когда его доводят до опасно острой грани. Потому он бросается вниз к горке в чужих штанах и наскоро тянет, — рвёт — молнию. Тео клянётся, что не хотел быть замеченным за наглым стояком от одного вида худого обнажённого тела, однако соврал бы, сказав, что ему это не нравиться. Борис резко срывает нижнее бельё под сдавленный вдох. Церемониться некому и незачем. Они никогда не были нежны ни сами по себе, ни по отношению друг к другу. Борис не сделан из фарфора, хрусталя или стекла — он берёт всю длину сразу. Целиком. — Господи боже, Борис… Поттер задыхается. Борис смаргивает проступившие слёзы и, подавляя менее неощутимый из-за алкоголя рвотный позыв, начинает двигаться. Почти всем телом, вторя мелодии, которую классической не назовёшь; скорее унылые завывания гитары, мучимые бездарным музыкантом. Он двигает головой, хлюпает, залезая языком в чувственную середину и выбивая наконец звуки сверху, достойные ушей слушателя. Тео ведь даже не знал, что умеет так, не знал, что это так хорошо. До мошек перед глазами и прихода посильнее кислотного. А ведь он думал, что это лучшее, что было в его жизни. Нет. Лучшим был Борис, потому что только он так умеет. Так быстро и отточенно, словно не впервые. Тео не находит с чем сравнить, ведь для него-то это в новинку; каждый грамм удовольствия, катящегося по нему волнами до самых кончиков пальцев — мазки на холсте, где должно предстать искусство. Хочется запечатлеть момент здесь и сейчас, но Поттер в состоянии лишь следить каждой клеткой тела за юрким мокрым язык, ощущать его, наслаждаться им. Впитывать в себя, чтобы потом повторить шедевром на бумаге. У Бориса во рту узко, жарко и вязко, словно в плену, каковым этот рай и является. Тео отдался в добровольное мученичество и жаловаться не имеет права. Даже в мыслях нету. У него в голове пусто, а единственными звуками, отбивающимися от стенок являются стоны. Надрывные, всхлипывающие. Тео и Бориса — голоса сплелись в унисон, как и тела. Поттер схватил чёрные спутанные волосы и тянет к себе ближе, жёстче, отчего их обладатель попросту млеет. Кто ж знал, что самому подставляться под власть настолько приятно. Стоны Бориса отдают вибрацией по всему телу Тео. Он тает под умелыми движениями языка и прикусывает свой собственный, чтобы не завопить от скорого оргазма. Но внезапно Борис замедляется, отводя Поттера от грани — тот только разочарованно всхлипывает, глядя на сумасшедшего сверху вниз. И пусть Павликовский сейчас в проигрышной позиции, Тео чувствует себя в абсолютно чужой власти. Борис играючи, — и слишком медленно, если вы спросите Поттера, — поднимает руку, касаясь чужого члена невесомо, так же легонько проводя кольцом из указательного и большого пальцев по всей длине. После пережитого безумия во рту Тео просто не может поверить, что даже такие, казалось бы, неуловимые прикосновения могут сводить его с ума — но сводят ведь. Он бы выгнулся в спине, желая получить больше, но на нём сидит Борис. И он же сам, идиот, посадил его. Тео пытается клясть себя самыми грязными ругательствами, но получается лишь мычать нечто нечленораздельное, умоляюще глядя вниз. Борис кидает блядский игривый взгляд на чужое раскрасневшееся лицо и видно, что почти хихикает — но сделай он так, у Поттера бы хватило сил скинуть его с себя и закончить самому. А Павликовский этого ой как не хочет. Потому наверное и тянется вновь, сжалившись, обхватывает губами одну головку, водя рукой вертикально. Тео запрокидывает голову, вновь поведясь на этот сладкий плен — а он ведь как наркотик. Сейчас ни у одного и в мыслях нету, что в будущем отказаться от этого будет… весьма тяжело. Однако это можно простить, подростки ведь. Подростки, один из которых подарил другому первый опыт; которые привыкли к жестокости и погрязли в мраке; которые где-то глубоко в душе хотели бы быть чем-то нежным, но так и не узнали как. Борис по-настоящему играется — облизывает лишь верх, лаская остальную длину и только ещё не мурчит от дрожи на чужих бёдрах. Тео уже даже не пытается заглушить звук. Для кого как, а для Павликовского это очевидный плюс — он сам лично готов кончить только от этого безумного вздоха, наплевав на понятия приличия и совесть. Будто они у него были. Благо, соседей у них нет. Они одни, и это мысль опьяняет покруче коньяка — Борису он нравится чуть меньше пива, но в данном сравнении кажется лучше всех. — Борис… пожалуйста… — слышно, что Поттер на грани, аж руки вцепились в волосы и обивку дивана до боли в суставах. Ему самому плевать. Он весь в движениях пальцев и языка снизу, в перезвоне стонов, на кончиках рецепторов. Павликовский та ещё тварь; он мог бы бесстыдно помучать молодого мазохиста ещё пару минут. Но это ведь не просто какая-то второсортная по его мнению девушка, для которой пальцы уже настоящее счастье — это его милый друг, товарищ, собутыльник, с недавнего времени может и любовник, кто знает, будущее покажет, даже если у них его нет… А так как конец близок, то Борис чисто усмехается и шепчет в разгорячённую кожу: — Pozhaluysta? Хорошо, Поттер. — он прижимается щекой к стоячему органу. — Я дам тебе всё, чего тебе не хватает. И вновь берёт на всю длину, по самый корень языка. Тео вновь кажется, что он взрывается, рассыпается на атомы звёзд, сам становиться новой планетой, погибает на поле боя и выныривает в стерильной палате родильного отделения, кричащий, весь в чём-то липком, на грани человеческого понимания. Таким был первый оргазм Теодора Декера. Таким был первый минет Бориса Павликовского. Он не считает себя мастером в этом деле, пусть и старался, как мог, потому не знает, что делать с семенем во рту. До туалета идти не то, чтобы далеко, но встать кажется одним из самых неправильных решений в данную секунду, потому что он глотает. Вязко. Борис елозит умелым языком по рту и вновь сглатывает. Запить бы чем-нибудь, думает он, но под рукой только пустые бутылки — самое существенное доказательство и причина того, что между ними сейчас вообще произошло. Увидь Поттер, что Павликовский сделал с его теоретическими детьми, пошёл бы блевать. Но у него глаза закрыты, лоб взопрел, и сам он весь обмяк на кожаном диване, к которому прилипла мокрая кожа. Он не смотрит на Бориса, нету смысла, у него ведь звёздочки перед глазами складывается в чёткий портер того самого ангела с дьявольскими глазами и блядской улыбкой. Тео вряд ли сейчас воспринимает хоть какой-то звук кроме биения собственного сердца и утихающей пульсацией ниже. Ему не стыдно, алкоголь подавил всё и подарил некоторый… новый опыт. — Мать твою, Поттер, — Борис вытирает рот тыльной стороной ладони, глядя на раскрасневшегося друга до тошноты влюблённо. — Я ведь ни одному парню так сильно сосать не хотел. Ни одному. Тео прошибает током, а тот будто снова поднимает только упавшее уже вне штанов. Не потому, что у Бориса в глазах какая-то буря эмоций, с которыми он сам чёрт знает как справляется, просто его взгляд всегда такой — пронизывающий, вызывающий, дикий, когда он смотрит на Тео. Особенно когда он смотрит на Тео. Павликовский усмехается и кладёт ладонь поверх вялого органа, вынуждая Декера лишь порывисто вдохнуть. — Оставь на завтра, Поттер, — насмешливо хрипит он. Борис роняет вихрастую голову на чужой впалый живот и наконец расслабляется всем телом. Знакомая тяжесть опускается на Тео. Сейчас бы в душ… — Борис… отец может в любое время придти и… — И что? Пусть посмотрит на тебя голого. В детстве не видел что ли? Тео решает не говорить, что будучи ребёнком он отца видел только по особенным дням, поэтому кладёт тёплые руки Борису на спину и поддаётся ласкам. Павликовский выводит у него пальцами на теле мудрёные узоры и только выдыхает: «красивый», прежде чем вцепиться Теодору в бока и провалиться в сон. Пусть отец хоть тысячу раз увидит своего почти-сына голым с лучшим другом на нём, если они смогут согреться друг о друга во сне. Пусть Тео хоть тысячу раз окажется в плену у самого дьявола и пусть один раз не выберется, добровольно оставшись там навсегда. Пусть их будущее хоть тысячу раз исчезнет и осядет пеплом на воспоминаниях таких же подростковых дней. Пусть футболка будет липнуть к телу, и чужие волосы будут липнуть к животу, и кожа будет липнуть к коже. Ведь если это всё принадлежит Борису, Тео не против. Ведь Бориса не сделан из фарфора и стекла. Ведь Борис, в конце концов, даже чуть-чуть не похож на музу художника. Ведь вряд ли его портрет повесят в картинной галерее и подписью от автора: «осторожно, хрупкие вещи»… Тео плевать. Ведь пока будет Борис, портрет будет не нужен.