memories of our youth

can't be blue — should be you

if I die, if I cry

a heart I couldn't forget, that should be you, babe

if you end everything someday

that should be me, that should be me

that should be you

that should be us

      Ледяной снег, кажется, взрезает кожу наживо. Летит прямо в лицо и колется мелкой взвесью, пока Минги равнодушно затягивается очередной сигаретой.       Это уже… третья. А может, и пятая, он не считает и не то чтобы волнуется о своём здоровье. Не тогда, когда чёртовых полчаса назад он впервые за почти семь лет увидел человека, которого видеть хотелось бы примерно никогда, и уж точно не на общей вечеринке с бывшими… коллегами.       Зачем пришёл вообще?       Хонджун обещал, что Минги не о чем беспокоиться — всё пройдёт гладко и без эксцессов, Минги-я, все всё понимают, но давай ты придёшь хоть раз? Ребята соскучились.       Единственное, чего Минги не учёл, так это того, что его бывший капитан научился искусно врать налево и направо без зазрения совести — и сегодня, как оказалось, один из таких дней, когда доверять Ким Хонджуну не стоило. Просто… не стоило.       Нужно было остаться дома, обложиться аппаратурой, открыть сэмплы, которые ему прислали на прошлой неделе, разобрать приглашения на показы, посмотреть счета из налоговой, построить страусиную ферму в игре, обновить телефон, ужраться виски до состояния нестояния, чтобы не думать больше никогда и ни за что, но не идти к Ким Хонджуну домой.       Этот старый чёрт…       Минги, усмехаясь, выдыхает белый клуб дыма. Плотный, едкий, от сигарет, которые он купил полгода назад в командировке в Токио и от которых привкус во рту такой, будто там нассали кошки. Минги даже не понимает, зачем их курит, — они паршивые и гадкие, после них хочется проблеваться не единожды, а кишки скручивает так, что к этим сигаретам в пору было бы продавать толчок.       Но Минги курит. Упорно и безбожно. Курит, вспоминая широкую улыбку на любимом лице и мечтая вырезать её из памяти тупым ножом.       Потому что Токио — их город.       Губы жгутся. Минги заторможенно замечает подтлевший фильтр, чертыхается, выбрасывает бычок прямо с балкона и берёт новую сигарету. Глаза слезятся от ветра, он забирается под пиджак — промозглый и колкий — и ударяет под дых так, что лёгкие сводит. А быть может, это всё-таки шестая сигарета.       — Не знал, что ты так много куришь.       Минги сжимает челюсти, смотря на огни ночного мартовского Сеула. В нём борются желание вдохнуть поглубже, чтобы прожить ещё хоть одну чёртову секунду без запаха, в котором раньше он находил спокойствие и самого себя, и желание выдрать лёгкие вместе с трахеей, чтобы ни за что и никогда не забывать.       Он делает затяжку такую глубокую, что горло печёт от горечи.       — А ты ни черта обо мне не знаешь теперь.       Сплёвывает мерзкую вязкость во рту.       Из углов наступает темнота, или это тихие шаги, что раздаются за спиной Минги, словно удары секундных стрелок, отсчитывающие до падения гильотины.       Тихие шаги того, кто однажды сделал так невероятно больно.       — Угостишь?       Минги слепо передаёт пачку через плечо, надеясь, что у него хватит разумности, чтобы не искать прикосновений. Они… были вместе почти пятнадцать лет, а сейчас их разделяет бездонная пропасть и одна чёртова сигарета, которую осторожно вытаскивают из пачки прямо на весу.       — Зачем ты пришёл?       Собственный вопрос оседает на кончике языка. Минги всматривается в очертания города, моргает часто, жалея, что сейчас он не носит очки. Можно было бы снять их, бросить под ноги, наступив, чтобы отрезать себе ещё один путь к тому, чтобы приблизиться к потревожившему его человеку.       Он и не думал, что обида всё ещё так ярко пылает в нём.       — Соскучился.       Ответ застаёт врасплох. Минги, чувствуя обжигающий кожу ветер, оборачивается вокруг оси, не веря, что действительно слышит то, что слышит, и мгновенное жалея.       Не стоило ему приходить сюда сегодня. Не тогда, когда раны свежи настолько, что кровоточат бесперебойно, а человек напротив даже, кажется, не волнуется.       У Минги захватывает дыхание.       Ему совершенно нечем дышать, потому что он старался игнорировать существование Чон Юнхо последние семь лет, но оказался совершенно не готов к тому, что рано или поздно встреча точно состоится.       Он… всё такой же красивый, как и двадцать лет назад. Как и семь лет назад, когда Минги видел его на расстоянии вытянутой руки в последний раз. Всё такой же высокий и статный, с его выделанной под принца осанкой и маленькой горбинкой на носу.       Всё ещё… прекрасный, как тот самый рассвет, когда они расстались.       Прекрасный, холодный и не приносящий ничего, кроме острой боли в груди.       Его тёмные глаза печальные и глубокие, блестят в полутьме балкона и отправляют в те времена, когда Минги за один только их взгляд в свою сторону готов был пробежать марафон через весь город.       За взгляд, за касание, за крошечный поцелуй в щёку с родинкой, которую сейчас Минги заклеивает и замазывает тоналкой, лишь бы не вспоминать, что когда-то её называли поцелуем ангелов и целовали поверх в доказательство.       Он бы вырезал… Выжег бы её к чёртовой матери, да только эта родинка — его отличительная особенность, и фанаты до сих пор любят её наличие.       Эта родинка и сотни других, зацелованных и залюбленных.       — Ты совсем не меняешься, — Юнхо улыбается как-то тоскливо и делает шаг вперёд. — Так же теряешься, стоит тебе меня увидеть.       — Я до сих пор не люблю призраков, — Минги разворачивается на пятках, молясь, чтобы тело его не подвело. Чтобы голос не дрожал, и колени не тряслись, как у школьника перед экзаменом. Чтобы… ничего не выдало его волнения перед тем, от кого хочется забиться в угол и рыдать в голос.       — Ауч.       Минги затягивается снова. Пальцы опаляет огнём от сильной затяжки, он выкидывает бычок и, подумав секунду, закуривает следующую сигарету.       В голове белый шум и табачная дрёма, руки потрясывает от холода — по крайней мере, так хочется думать.       — Подкуришь?       Минги сглатывает. Юнхо близко слишком, стоит около самого плеча, ожидая реакции, пока внутри Минги взрывается болезненными вспышками одно воспоминание за другим. Его руки, его кожа, его губы-шёпот-объятия-волосы… Его… всё.       Не его.       Зажигалка щёлкает мягко, сине-оранжевый огонёк освещает безупречное лицо Юнхо, когда он наклоняется. Минги задерживает дыхание, замечая, как сильно дрожат руки.       К чёрту.       Не надо было приходить сюда.       Юнхо облокачивается на перила и затягивается тоже — Минги даже не знал, что тот курит. Не было этой привычки тогда, когда их сердца стучали в унисон.       Но Юнхо всё такой же восхитительный, как и раньше, и Минги от этой мысли становится тошно. Семь лет прошло, а Минги так и остался слабаком рядом с ним.       Он, чувствуя головокружение, отступает. Невозможно находиться рядом с Юнхо.       Невозможно находиться рядом, когда всё, о чём Минги может думать, так это о последних словах Юнхо перед их расставанием. Они до сих пор стучат набатом в голове и снятся в кошмарах, вырывая из драгоценного сна и заставляя глотать слёзы.       Семь лет, полных одиночества и страданий по человеку, который поставил на Минги крест.       Под каблуком туфли хрустит. Скрежещущий звук оглушает, Минги оступается, поворачиваясь и двигаясь в сторону двери так быстро, как может, — лишь бы подальше отсюда, ничего не видеть и не чувствовать, высечь из памяти ядовитые воспоминания, отравляющие сознание. За прозрачной балконной створкой он видит обеспокоенное лицо Сана — караулит явно, зная, к чему вся эта ересь может привести.       — Как думаешь, — раздаётся вдруг голос Юнхо из-за спины, вынудив остановиться, — мы были бы счастливы вместе, Минги-я?       Минги клинит. Он оборачивается через плечо, опять не в силах поверить в услышанное — нет, Юнхо не может быть настолько глупым, чтобы задавать подобные вопросы. Не может быть такого, чтобы ему было настолько плевать на Минги и его чувства после всех прожитых вместе лет.       Но Юнхо действительно смотрит на него пристально, держит сигарету меж длинных пальцев, слегка облокачиваясь на перила.       Бесподобный. Потрясающе красивый и привлекательный, такой, от которого сердце слишком отчётливо болит.       Минги делает дрожащий вдох.       — Ты не имеешь права спрашивать меня об этом, Юнхо.       По идеальному лицу пробегает рябь. Юнхо хмурится и поджимает губы, кивая.       — Не имеешь никакого чёртового права спрашивать об этом после того, как назвал меня и наши пятнадцать лет чёртовой интрижкой, — Минги кое-как говорит, забывая дышать. — После того, как женился спустя полгода, оставив в прошлом меня, нашу жизнь, нашу дружбу, нашу юность, наше всё, чёрт побери!       Голос, став громче, надламывается.       Пожалуйста, только не сейчас, когда Минги так уязвим. Не сейчас, когда Юнхо смотрит на него, не моргая, в остатки того, что когда-то звалось душой.       Не сейчас.       Дома за закрытыми стенами, уставшим голосом Сана в динамике и приконченной бутылкой виски из вечного запаса, за приглушённым дверьми поскуливанием щенка, которого Минги совсем недавно взял из приюта — крохотного и неуклюжего, с двумя пятнами под правым глазом и разодранным ухом.       Пусть всё случится тогда, когда Минги сможет прижать к себе то мизерное количество любви, которое он успел заслужить, и спрятаться от себя самого.       Пожалуйста.       — Я никогда не значил для тебя достаточно, — задыхаясь, говорит он. — Никогда, чтобы ты сделал выбор в мою пользу. Никогда, Юнхо. Всегда… не я. И именно поэтому мы здесь — потому что ты хотел быть нормальным, — Минги делает шагает вперёд, не зная, куда себя деть. — Ты хотел быть нормальным, хотел славы, известности и уважения, пока я был для тебя обузой. Я… так сильно тянул тебя назад, что не заслужил даже места друга, — ком в горле подступает высоко, вызывая новый приступ тошноты, Минги давится словами, что жгли его внутренности долгие годы. — Даже… его. Того, кем мы были со времён школы, Юнхо.       — Минги… — Юнхо протягивает к нему руки, сигарета падает из пальцев, но тут же оказывается прижата подошвой туфли к грязному полу. — Не говори так, я…       — Жизнь достаточно наказала тебя, м? — Минги толкает Юнхо в грудь, когда тот подходит ближе, отчего ладонь начинает гореть. Из последних сил Минги держится, чтобы не ударить Юнхо по лицу, лишь бы не видеть это странное выражение — растерянное и непонимающее. — Твой сын, — в груди от чёрного взгляда Юнхо тлеет в приступе отчаяния сердце, — надеюсь, его день рождения не напоминает ни о чём, кроме меня.       Да, Минги это знает. Видит до сих пор отголоски привязанности, видит, даже задев нечто такое сокровенное и далёкое, как настоящая семья Юнхо, свою правоту — в надломленном изгибе бровей, в приоткрытых губах, с которых раньше не срывалось ничего, кроме ласки, в потемневших от жара или краски щеках.       Знает, что судьба наградила Чон Юнхо так, как могла, взамен разбитому сердцу Минги, — подарила ему сына тогда, как когда-то давно подарила самого Минги.       Девятого августа.       Обжигающий взгляд Юнхо рыщет вокруг, шарится по углам, словно не находящий сил встретиться с Минги тет-а-тет, до тех пор, пока они, наконец, не пересекаются. Губы сминаются почти беззвучно и несмело, и на какой-то миг Минги даже не может поверить, что видит Юнхо вот таким — взглянувшим напрямик в глаза, но до ужаса трусливым.       — Минджэ…       Имя, произнесённое вслух, застаёт врасплох.       — Что?       Минги теряет себя вместе с утихающим гневом, всё ещё не веря.       — Это его имя.       Время вокруг замирает. Минги слышит завывание ветра и слышит треск собственного сердца, распадающегося на куски под натиском того, кто, как надеялся Минги, уже никогда не сможет задеть так сильно, чтобы жить не хотелось.       Но нет, Юнхо смог — снова, — забрав себе кусочек их прошлого, которому никогда не суждено было стать настоящим.       — Ты ещё больший идиот, чем я думал, — зло сплёвывает Минги, делая шаг к выходу. — Решил все свои амбиции воплотить, ну каков…       Ругательства цепляются за язык, как грязная жижа к брюкам в разгар осени. Юнхо смог удивить в который раз, и это выводит Минги из себя.       — Знаешь, что самое обидное, Юно-я? — по-былому нежно, но со всей накопившейся обидой спрашивает Минги, желая задеть за живое — ласково по имени, которое не произносил ни разу за все эти семь лет, но которое всё ещё действует по какой-то причине на самого Минги, словно опиум. — Даже сейчас, — он вдыхает через нос, чувствуя, как предательские слёзы свербят, — даже теперь, когда ты выкинул меня из своей жизни, как последнюю шавку, сделав ненужным и оставив разбитым, — ближе, чем мог бы себе позволить ещё три минуты назад, Минги подходит вплотную к Юнхо, прижимаясь грудью к груди. — Даже сейчас я бы всё равно выбрал тебя, — не видя в опаловых глазах напротив ничего, кроме горечи, шепчет Минги. Ветер срывает с ресниц слезу, размазывая её по лицу и остужая на подбородке. — Даже сейчас я люблю тебя, хотя ты не заслуживаешь ни толики этих чувств.       — Минги…       Искажённое болью лицо Юнхо отпечатывается в сознании. Присоединяется к тому, что уже было в памяти — в тот самый рассвет, который оставил Минги с обнажённой душой и оборванными крыльями, когда Юнхо сказал, что ему надо двигаться дальше. Что он должен оставить Минги здесь, где кончилось существование группы, потому что так будет правильно.

— Так будет лучше, Минги-я. Никто не поймёт, а я не хочу проблем.

      — Проблема, Юно, — Минги слегка наклоняет голову к Юнхо, когда тот делает крошечный шаг к нему, пошатываясь, — вот кто я для тебя.       — Никогда, — еле слышно отвечает Юнхо и прижимается лбом ко лбу Минги, крепко зажмурившись, — ты никогда не был проблемой.       Минги, чувствуя слёзы на щеках, тоже закрывает глаза.       Они стояли рядом друг с другом подобным образом не один, не два и не сотню раз — любимое пожелание фанатов относительно башен-близнецов их группы. Кричали, писали на плакатах, показывали фото — делали всё, лишь бы получить взаимодействие между любимыми артистами, но даже наверняка не могли предположить, сколько этот жест значил для них обоих в реальности.       Простое касание, а мир вокруг всегда взрывался яркими красками от улыбки Юнхо, направленной на Минги.       — Я не думал, что когда-нибудь буду жалеть о содеянном настолько сильно. — Время опять превращается в вакуум, стоит Минги ощутить чужое дыхание на своём лице. — Я ошибся, но мы точно были бы счастливы, Минги-я.       Тепло тела около своего собственного Минги чувствует смутно. Этот морозящий душу жар вспарывает внутренности и покрывает инеем тогда, когда изнутри они мгновенно превращаются в пепел.       От боли, от слов, которых Минги когда-то так ждал, но сейчас не приносящих ничего, кроме тоски.       — Мы никогда этого не узнаем.       Слёзы текут по щекам, выжигая дорожки на лице — Минги мечтает, чтобы они остались там навсегда как символ того, что они с Юнхо потеряли. Того, что Юнхо разрушил своими руками, того, за что Минги никогда не боролся, услышав, что ему нет места в жизни бывшего лучшего друга.       Того, от чего отказывается теперь, даже если сердце выворачивается наизнанку.       — Катись к чёрту, Юно.       Минги делает шаг назад, и тихий, но разрывающий сознание на лоскутки влажный звук, с которым Юнхо вдыхает, наполняет тело мелкими кусочками стекла, которое навсегда останется в капиллярах и клетках. Забурится надолго, напоминая о себе тошнотворной и гнилостной болезненностью.       Остановись, посмотри на него, протяни руку, чтобы коснуться — вопль внутри груди стоит дикий, Минги трясёт головой, ощущая, как медленно накатывает на него истерика. Домой, надо домой, там Хвостик, который наверняка ждёт Минги так, как никто никогда не ждал.       Уходи и не возвращайся, убеги, забудь, вычеркни.       Желчь от последней фразы щиплет язык, Минги распахивает глаза, но тут же смыкает веки обратно, начиная пятиться дальше — никогда больше не представлять и не видеть сломленного Юнхо, не знать, как он выглядит, стоя на коленях в объятиях мартовской ночи и сжимая волосы в кулак от бессилия.       Минги врезается в балконную дверь спиной и, развернувшись, распахивает её настежь, обдавая себя горячим воздухом квартиры.       — Это всегда был ты, Минги-я.       Растворяется в тишине, стоит двери закрыться. Перед глазами плывут лица — опечаленные, обеспокоенные, родные, но все одинаково понимающие, и Минги оседает вниз, на пол, жадно хватая ртом воздух и разрывая рубашку на груди, потому что боль накатывает на него волнами, обрушивается, словно шторм, пригвождая к полу и размозжая Минги на тысячи, мириады вонючих ошмётков разочарования и скорби.       Перекошенный страданием лик Юнхо ещё стоит перед глазами, пока в мыслях проносятся яркие моменты прошлого, превращающиеся в мешанину и вызывающие тошноту.       Быть может… если бы они были свободны, их жизни сложились бы иначе. Быть может, судьба была бы более благосклонна к ним, если бы они не разбрасывались обещаниями быть вечными друг с другом и ценили то, что кому-то достаётся таким трудом.       Но Минги лишь чувствует, как прошедшие без Юнхо семь лет ложатся на плечи и вдавливают его в пол по самое темечко, напоминая, какой он жалкий и безобразный без того, кто раскрошил на осколки его сердце.       Хрупкое, ранимое, израненное и кровоточащее, не заживающее, смрадящее былой любовью и чувствами сердце, которое оказалось не готовым к тому, чтобы встретиться с призраком прошлого.       С одним-единственным призраком, которого Минги любит всей душой с самой юности.

that should be us