Жизнь на Альфа Центавре

У Кроули в машине никогда не играл Дэвид Боуи, что Азирафель считал огромным упущением, как и те многие моменты, когда ангел предлагал ему послушать что-то кроме стёртых до дыр кассет с Beatles. Кроули отмахивался и отшучивался, говорил, что половина из всех этих исполнителей — наркоманы и разгульники, смеялся над тем, что ангел вообще интересуется творчеством таких грешников, на что Азирафель закатывал глаза. А в какой-то момент Кроули начал пребывать в недоумении, когда какая-то странная одержимость ангела этим новомодным альтернативным роком стала переходить все границы. Казалось бы, у мистера Фелла в его магазине собирали пыль десятки композиторов, которых он ставил на повтор каждый раз, когда приём у руководства становился невыносимой пыткой с разбором бюрократии, а не простым разговором с начальством. Он так себя успокаивал, давал своим благодатным эмоциям выход, а затем, как ни в чём не бывало, снова распивал запасы вина с Кроули под очередного композитора, только на этот раз с более позитивными мелодиями. Но этот Дэвид Боуи. Даже самому Кроули казалось, что это уже слишком, но он не мог сказать почему. А Азирафель скупал его релизы только в путь, а потом радостно садился в обожаемую демоном Бентли и пытался запихнуть кричащие красками кассеты в приемник, чтобы "Кроули мог оценить это экспериментальное звучание". – На дворе семидесятые, а его уже крутят по телевизору. В прошлом веке такого не было, – сказал Кроули, в очередной раз отпихивая от себя кассеты с разноцветными обложками только что вышедших альбомов сто раз проклинаемого им исполнителя. – В прошлом веке ваши решили, что будет здорово помочь пруссакам создать новую империю, и чем это обернулось в 1939? – спокойно спросил Азирафель, аккуратно укладывая кассеты обратно в бумажный пакет. Кроули пропустил это мимо ушей. Не он это был. Он тогда то ли в Тибет укатил, то ли вообще поехал в Антарктиду, чтобы опробовать модное на тот момент изобретение – фотоаппарат – на пингвинах. – И что это за Зигги Стардаст с Марса? Он даже там никогда не был... . – Может, и был, – пожав плечами, сказал Азирафель. – Ой, как будто мы не знаем откуда люди берутся, ангел. Азирафель покраснел и, ничего не сказав, отвернулся к окну.

***

И только однажды, на их очередной встрече в магазине, в каком-то пьяном угаре Кроули не успел остановить ангела от того, чтобы тот поставил Боуи на своём проигрывателе. Несуществующая на данный момент пластинка, сотворенная маленьким чудом, закрутилась под тонкой иглой, и от книг отразились звуки ломаной электрогитары. У Кроули глаза на лоб полезли, и, если бы не выпитое вино, то татуировка змеи на виске тоже, наверное, уползла бы куда-нибудь на затылок от удивления. "Yea! it was time to unfreeze When the Reverend Alabaster Danced on his knees Slam! so it wasn't a game Cracking all the mirrors in shame" – Ангел... – тихо сказал Кроули. – Мы же вроде на английском разговариваем с тобой... – Ну да... – нахмурившись, подтвердил Азирафель и развернулся к Кроули. Тот аж подался вперед и скрестил руки в замок, упираясь в ладони подбородком. – И ты понимаешь, о чём здесь поется? – всё еще не веря в происходящее, спросил он. – Вроде да..., а в чём проблема? – невинно похлопав глазами, спросил Азирафель. – Ну... – Кроули даже на секунду задумался, а потом выдал первое, что пришло в голову. – Не в твоём вкусе что ли... про такое слушать... . Азирафель выдохнул и добродушно улыбнулся. – Ох, милый, это ты ещё Cracked Actor не слышал. Кроули послушал и был в полнейшем... .

***

А потом настала середина семидесятых, и на смену миловидным парням в костюмчиках пришли Queen. Хотя Азирафель душновато утверждал, что не они первые начали ломать шаблоны классического рока, Кроули всё так же отмахивался и впитывал в себя текст за текстом Меркьюри. Бедная Бентли превратилась в место споров о том, кто действительно делает революцию в мире музыки, но Азирафель быстро прекращал борьбу за кассетоприёмник, когда Кроули вжимал в педаль газа и гнал на далеко запрещённой скорости в середине Лондона, ещё и успевая поставить какую-то очередную песню теперь обожаемой им группы.

***

Но Азирафель умел ждать. И хотя в сентябре 1981 года сближение Меркурия и Марса не планировалось как минимум по прогнозу погоды и как максимум по Её замыслу, чудо чуть побольше, чем получение альбомов до их релиза, Азирафель всё же сотворил. И уже в конце октября он с сияющей улыбкой на лице презентовал Кроули новоиспеченную кассету с только что вышедшей песней Under Pressure, не указав на обложке никаких исполнителей, кроме обожаемых демоном Queen. Кроули ломанулся к домашнему телефону, как только после вступления услышал давно забытый в 1973 баритон. – Слушаю? – раздался голос ангела на той стороне. – Это не Queen! – зашипел в трубку Кроули. На другой стороне раздался смешок, и ангел повесил трубку, так и не дав демону излить всё, что он думает по поводу его выходки. Кроули недовольно швырнул телефон обратно и уже хотел было вырубить проигрыватель, когда услышал из динамиков привычный ему голос Меркьюри. Он остановился посреди гостиной и просто стал вслушиваться. "It's the terror of knowing what this world is about... Watching some good friends screaming, "Get me out!" Pray tomorrow, gets me higher and higher and high... Pressure on people, people on streets" Он стоял и слушал, слушал и чувствовал давление тёмных стен комнаты, чувствовал, как через рассыпанные под окном растения пробивается солнечный свет, как он аккуратно ложится на чёрный паркет и окутывает своим теплом замершего посреди гостиной Кроули. И всё это под давлением мысли о том, что что-то в этом было.

***

Однажды Кроули всё же решился спросить у ангела: – Что тебе так нравится в нём? Повисла почти неловкая тишина, и по пробежавшей по лицу ангела тени стало понятно, что он сильно задумался над этим вопросом. Проигрыватель сам собой остановился, и Азирафель медленно опустился в кресло, быстрым движением рук оправляя края рубашки. – Не знаю, – пожав плечами, наконец ответил он. Кроули скептически посмотрел на него, приподняв одну бровь. – Не верю, – сказал он, заинтересованно наклонившись вперед. – Тебе ничего не нравится просто так, а если учитывать, о чём поет этот фрик, и как одевается... . Азирафель поперхнулся воздухом, и по его губам расплылась самодовольная улыбка. – А ты бы так не одевался, не пристрастись ты к своему чёрному цвету? Кроули возмущённо встрепенулся и нервным движением рук поправил свой пиджак. – Ни за что. Ещё скажи, что я на него похож... . Улыбка Азирафеля чуть изменилась, стала нежнее, снисходительнее. Он отвёл от Кроули взгляд и задумчиво отвернулся в сторону скрывающего их импровизированное убежище стеллажа с толстыми пыльными книгами. – Не знаю, – более тихо и загадочно произнес он.

***

– То есть из всего множества его песен у тебя любимая Life on Mars? – спросил Кроули после прослушивания Hunky Dory. Всё же, как и свою работу, они решили разделить прослушивание музыки пятьдесят на пятьдесят. И как странно иногда чувствовал себя Кроули, когда после нежной скрипки Паганини шёл сорванный рейв очередной песни Измождённого Белого Герцога. Это стало даже делом принципа – разгадать феномен Боуи в жизни ангела, несмотря на то, что Кроули давно начал увлекаться более экспериментальными жанрами музыки и поощрял новые увлечения бунтующей молодежи. Пока можно спокойно отправлять отчёты о каком-нибудь подростке, который увлекся готик-металлом или глэмом, которые явно "были созданы в аду" по экспертному мнению старшего поколения – можно было не волноваться, что ему что-нибудь предъявят за отлынивание от обязанностей. Да и звучала вся эта странная какофония электроприборов действительно неплохо. Стоило лишь искусить нужных ребят на правильный ритм, и Кроули уже считал себя прародителем Metallica. Но Боуи всё также оставался для него загадкой. Кроули повернул голову вбок и выжидающе посмотрел на сидящего рядом Азирафеля, который сжимал в пальцах кружку с какао. Он аккуратно придвинулся к нему и положил руку на плечо. Кажется, ангел недавно получил от руководства за что-то, поэтому выглядел немного подавленным. Хотя немного было слабо сказано, если того даже не обрадовал автограф самого Боуи на пластинке с альбомом The Man Who Sold the World. Демону даже показалось, что тот уже давно остыл к певцу и вернулся к прослушиванию чего-то полегче. Но Азирафель, покрепче сжав в руках кружку, выдал тихое: – Мне кажется – в ней звучит надежда. А затем он повернул голову к Кроули и, обеспокоенно взглянув на него, аккуратно оторвал одну из рук от чашки и поднял ее вверх, оттопырив указательный палец. – Там заговорили об Армагеддоне.

***

Кроули мчал на Бентли к книжному Азирафеля и снова и снова набирал его номер на своём телефоне. Ничего. Будь у демона работающие сердце, оно бы разрывало грудь каждый раз, когда он слышал после продолжительных гудков щелчок невзятого вызова. Он затормозил прямо перед дверьми магазина и случайно задел локтём проигрыватель. Там забили тихие барабаны, и, не в силах выносить сам не зная чего, Кроули выскочил из Бентли, громко хлопнув дверью, и выбежал на улицу, которая размывалась под каплями стоящего стеной дождя. Вокруг сновали люди. Толстые и худые люди, высокие и низкие люди, не имеющие значения люди. Кроули никогда не думал, что на этой улице может быть столько людей, не придавал значения, как и сейчас. Он подбежал к дверям, дёрнул их, раз, два, распахнул настежь, и его тут же обдало жаром захватившего книжные полки огня. Боуи однажды пел: "We had five years left to cry in" Кроули плакал прямо сейчас.

***

Боуи однажды пел: "But you, my love, were kind But love has left you dreamless The door to dreams was closed Your park was real and dreamless Perhaps you're smiling now Smiling through this darkness But all I have to give Is guilt for dreaming." И Кроули сидел в «Бентли» и озлобленно всматривался в удаляющуюся спину ангела в его извечном бежевом пальто и не понимал ни единого слова из заевшей в проигрывателе песни. Двери невероятно слепящего своей стерильной райской чистотой лифта распахнулись, невидимые для простых прохожих, тонких и толстых прохожих, высоких и низких прохожих. В проигрывателе забили барабаны, и, не в силах выносить сам не зная чего, Кроули выскочил из Бентли, громко хлопнув дверью, и выбежал на пешеходную часть улицы. Солнце, обманчиво освещающее Уикбер-стрит, всего за несколько секунд сменилось на моросящий и бьющий по раскаленному асфальту дождь. А Кроули ловил его капли, чувствовал себя словно актёр в какой-то мелодраме. Проталкивался сквозь неестественно переполненную людьми улицу, следуя за несущими его к магазину ногами и не понимая, зачем вообще это делает. Всё внутри горело, как магазин Азирафеля когда-то, сжималось до боли в созданных чудом для вида органах. Он вытолкнул дверь магазина плечом, и та с протяжным скрипом отворилась, ударившись о стену так, что стекла задрожали, грозясь разбиться. Кроули быстро осмотрелся вокруг и поспешил к их маленькому убежищу за стеллажами, столкнув один из хлипких шкафов и рассыпав груду неаккуратно уложенных в нем книг по полу. Порылся в старых коробках и вынул оттуда первую попавшуюся пластинку, внимательно всматриваясь в свое искаженное отражение в блестящем виниле. Игла картриджа больно кольнула по пальцу, когда он положил пластинку на пыльную поверхность центральной оси, но кровь не пошла — у земной оболочки кровь не идёт, только слёзы из глаз, до боли зажмуренных глаз. Раздался треск винила, череда небольших помех, и по комнате раскатился звук плавно переливающегося фортепиано вперемешку с голосом Стардаста. "It's a God-awful small affair To the girl with the mousy hair" Кроули провёл рукой по волосам, взлохмачивая рыжую копну, шумно вдохнул через нос и проглотил добравшиеся до губ слёзы. Винил продолжал скрипеть, слова изливаться в воздух. "But the film is a saddening bore For she's lived it ten times or more" Шесть тысяч лет ощущались как стёртый с хрупких пергаментов текст, который больше никогда не вернуть. Написанное пером не хранится долго, чтобы ни говорили старцы и сколько бы ни придумывали житейских мудростей для тех, кто хочет облегчить себе жизнь. Кроули слишком много видел и не один раз. "She could spit in the eyes of fools As they ask her to focus on..." И всё это видел вместе с Азирафелем, который предпочел плюнуть на сопереживание и просто простил его. Обида прошла как-то слишком быстро, оставив место всеобъемлющей нечеловеческой грусти и пустоте. Наверное, ему стало любопытно, знал ли он до этого, что участвует в самом уродском зрелище на Земле, в небе и под Землёй. И, задумавшись об этом, Кроули не заметил звук медленно приближающихся шагов. А когда почувствовал руки на своих плечах, даже не нашёл в себе сил, чтобы развернуться. "Is there life on Mars?" – Не знаю, есть ли жизнь на Марсе, но знаю, что найдется два местечка для жизни на Альфа Центавре... . Голос Азирафеля прозвучал приглушённо, и не только потому, что тот обнял Кроули сзади, обвив руками талию. Кроули так чувствовал, чувствовал, что ангел за непроницаемой стеной распадающегося под давлением нот непонимания. Слёзы потекли чаще, растапливая начинающую образовывать корку льда апатию. Значит, всё ещё не был равнодушным. Значит, всё ещё хотел узнать, что такого было в странном рыжем фрике, захватившем сердце ангела. – Это потому что он похож на меня? – хрипло прошептал Кроули, медленно поворачиваясь к Азирафелю. Тот стоял к нему так близко, что Кроули смог почувствовать, как у ангела затрепетало сердце. Слабо, легко, как его крылья. Азирафель поднял их руки, сжимая ладони Кроули в своих, нежно огладил его пальцы, аккуратно касаясь их губами. Кроули бы не поверил, если бы так сильно не ожидал ответа на мучающий его вопрос, интересом от которого он пытался заглушить терзающий шок от перенесённой потери ангела. Мимолётной, но перенесённой и оттого не менее болезненной. Азирафель судорожно выдохнул, согревая дрожащие пальцы Кроули своим дыханием. Медлил, испытывая закончившееся терпение демона. Ангел поднял на него взгляд — всепрощающий, снисходительный, раздражающий и невероятно выводящий из себя взгляд, заставляющий Кроули бредить, сжаться в ожидании чего-то неизбежно благословенного и чистого. И звенящая в ушах тишина, сквозь которую мягко пробилось нежное: – Фортепиано, Кроули, мне нравится, как он играет на фортепиано. Руки красивые. Сыграешь мне?