Леди Хаос

Утро было обычным. Солнце встало над Парижем, как вставало всегда. Пекарня семьи Дюпен-Чен пахла свежим хлебом и ванилью. Маринетт крутилась перед зеркалом в своей комнате, в сотый раз поправляя подол платья. Она сшила его сама. Длинное, тёмно-синее, с вышитыми серебряными нитями звёздами на рукавах. Тикки сидела на плече и довольно улыбалась. — Ты прекрасно выглядишь, Маринетт. Ему обязательно понравится. — Ты правда так думаешь? — девушка закусила губу, разглядывая своё отражение. — Может, слишком просто? У других девочек будут настоящие вечерние платья, а я... — А ты будешь в платье, которое сделала сама. Это особенное. Маринетт выдохнула, улыбнулась своему отражению и схватила рюкзак. Сегодня она скажет ему. Точно скажет. --- Она увидела Адриана ещё на подходе к школе. Он стоял у входа, такой красивый в своей идеально белой рубашке, что у Маринетт перехватило дыхание. Светлые волосы чуть блестели на солнце. Он улыбался кому-то в телефоне. Соберись. Ты сможешь. Просто подойди и скажи. Он же не кусается. Ну, почти. — Адриан! — окликнула она, помахав рукой. Он поднял голову, увидел её, улыбнулся той самой вежливой улыбкой, от которой у неё подкашивались колени. И в этот момент её нога подломилась. Маринетт споткнулась буквально на ровном месте. Рюкзак взлетел в воздух, руки взметнулись, пытаясь поймать равновесие, но гравитация была безжалостна. Она рухнула прямо в огромную лужу, оставшуюся после ночного дождя. Грязная вода брызнула во все стороны. В том числе — на идеальную белую рубашку Адриана. — О боже, — выдохнула Маринетт, глядя на коричневые разводы на его одежде. — Боже-боже-боже... Она вскочила, забыв про рюкзак, про свои мокрые джинсы, про всё на свете. — Прости-прости-прости! Я не хотела! Я такая дура! Я сейчас... я... — Маринетт, — мягко остановил её Адриан. Она замерла. Он посмотрел на свою рубашку, потом на неё. На её испуганное лицо, на мокрые волосы, на грязные ладони, которые она нервно сжимала. И улыбнулся. — Всё в порядке. Она моргнула. — Что? — Всё в порядке, — повторил он. — Рубашка — это просто вещь. С кем не бывает. Ветер дунул, и её тёмные, шелковистые волосы разлетелись, на секунду закрыв лицо. Адриан задержал взгляд на этом движении — и ему показалось, что даже в грязи и суете она выглядит... очаровательно. — У меня есть сменная одежда, — добавил он. — Так что правда, не переживай. Маринетт выдохнула. Шумно, с облегчением. — Спасибо... я... спасибо. Она извинилась ещё раз пять, подхватила рюкзак и побежала в школу переодеваться. Адриан смотрел ей вслед. Странная. Неуклюжая. Милая. Вечером школа преобразилась. Огни, музыка, нарядные ученики — всё это кружилось в одном большом, шумном вальсе. Маринетт вошла в зал и на секунду замерла. Девочки вокруг были словно сошедшие с обложек журналов. Роскошные ткани, сложные причёски, сияющие украшения. Хлоя Буржуа в золотом платье прошествовала мимо, окинув её презрительным взглядом. — О, Дюпен-Чен, ты в этом? Мило. Для домашнего пижамного вечера. Маринетт сделала вид, что не услышала. Но внутри что-то сжалось. Я ошиблась. Моё платье — ерунда. Я выгляжу как серая мышь. Надо было не приходить. Надо было остаться дома. Надо было... — Маринетт. Она вздрогнула и обернулась. Рядом стоял Адриан. В свежей рубашке, с лёгкой улыбкой, и смотрел на неё так... странно. Будто видел впервые. — Ты прекрасно выглядишь, — сказал он. Она открыла рот. Закрыла. Снова открыла. — Ч-что? — Платье. Ты сама его сделала? — он чуть наклонил голову, разглядывая вышивку. — Это замечательно, Маринетт. Правда. Очень красиво. И эти звёзды... они же светятся в темноте? Она судорожно кивнула, боясь, что если заговорит, то скажет какую-нибудь глупость. Или заикнётся. Или упадёт. Он смотрит. Он смотрит на меня. Он сказал "прекрасно". Он сказал "замечательно". Он... — Неужели... — выдохнула она наконец. — Я думала... ты видел их платья? Они такие... а моё... — Маринетт, — он перебил её мягко, но твёрдо. — Ты сшила его сама. Ты добавила детали, которые никто бы не придумал. Почему у тебя с самооценкой всегда так плохо? Она подняла на него глаза. Изумрудные, блестящие от подступивших слёз, которые она изо всех сил пыталась задавить. Скажи. Скажи сейчас. Или никогда. Она облизнула пересохшие губы и попыталась выдавить из себя слова. Получилось только неразборчивое мычание: — Я... мх... ну... э... то... Адриан удивлённо приподнял бровь. — Что? Она зажмурилась. И выпалила: — Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ. --- Тишина. Она висела в воздухе тяжёлая, как мокрое одеяло. Музыка играла где-то далеко. Люди смеялись где-то там, в другом мире. А здесь, в этом маленьком пузыре, где остались только они двое, не было ничего. Один. Два. Три. Сколько прошло? Секунда? Минута? Десять минут? Адриан потерял счёт времени. Он просто смотрел на неё — на её расширенные зрачки, на дрожащие губы, на побелевшие пальцы, которыми она сжимала подол платья. — Маринетт... — наконец выдохнул он. Она смотрела на него с надеждой. С ужасом. С мольбой. — Я... я очень ценю это, — сказал он медленно. — Правда. Ты замечательная. Но... Он замолчал. Сглотнул. Отвёл глаза. — Я люблю другую. --- Она не помнила, как добралась до дома. Провал. Чёрная дыра между "я люблю другую" и собственной кроватью, в которую она рухнула, даже не раздеваясь. Три часа. Три часа она лежала, глядя в потолок. А потом слёзы пришли. Не сразу — сначала просто защипало в носу, потом сжало горло, а потом прорвало. Она рыдала так, что сотрясалась кровать. Так, что Тикки в ужасе металась вокруг, не зная, как помочь. — Маринетт, пожалуйста... миленькая... не надо так... — Оставь меня, — прохрипела девушка. — Пожалуйста. Просто оставь. Мне нужно побыть одной. Тикки замерла, посмотрела на неё красными, полными слёз глазами, и медленно уплыла в угол комнаты. Маринетт осталась одна. Слова Адриана крутились в голове бесконечной пластинкой. «Я люблю другую». Другую. Всегда другую. Никогда её. Она провела ладонью по лицу — щёки были мокрые, липкие от слёз. Волосы прилипли к коже, закрыли глаза, но она даже не убирала их. Какая разница. Дура. Какая же ты дура. Зачем ты это сделала? Зачем сказала? Знала же, чем кончится. Знала. Она свернулась калачиком, обхватила колени руками и завыла. Тихо, в подушку, чтобы никто не слышал. Чтобы родители не пришли. Чтобы никто не видел, какая она жалкая. В груди болело так, будто там поселился ёж и ворочался, втыкая иголки во все внутренности. — Я никому не нужна, — прошептала она в пустоту. — Никому. И в этот момент в комнате стало холодно. --- Бабочка возникла из ниоткуда. Чёрная, с фиолетовым отсветом на крыльях, она медленно кружила над кроватью, над её головой, над её разбитым сердцем. Тикки вскрикнула: — Маринетт, нет! Это акума! Не слушай! Прогони её! Но Маринетт даже не пошевелилась. Она смотрела на бабочку пустыми, красными от слёз глазами и молчала. Бабочка опустилась на её ладонь. Холодная. Чужая. И голос Бражника зазвучал прямо в голове: — Здравствуй, юная леди. Я чувствую твою боль. Такую глубокую. Такую знакомую. Маринетт молчала. — Ты заперла себя в клетку, из которой не можешь выйти. Но я вижу правду: никто тебя не достоин. Ты — совершенство. А они... они просто слепы. Тикки кричала где-то на грани сознания, но голос Бражника был громче. — Я дам тебе силу. Силу превращать всё в кошмар. Уничтожать всё, что причиняет тебе боль. Ты примешь этот дар? Маринетт поднесла бабочку ближе к лицу. Чёрные крылья дрогнули. — Принимаю, — выдохнула она. Тикки закричала. Было поздно. Тьма пришла не снаружи — изнутри. Она поднялась откуда-то из груди, из того места, где только что жила боль, и растеклась по венам, выстужая кровь, выстужая память, выстужая саму Маринетт. — Как мне тебя называть? — спросил голос. Она открыла глаза. Фиолетовые. Пустые. — Леди Хаос. --- Она не знала, сколько прошло времени. Час? День? Вечность? Когда сила выплеснулась наружу, мир перестал быть прежним. Чёрные волны прошли по улицам Парижа, и всё, чего они касались, превращалось в прах. Люди. Дома. Машины. Деревья. Животные. Всё, что было живым и тёплым, становилось серым, холодным, мёртвым. Она шла по городу и не чувствовала ничего. Только иногда — желчь подступала к горлу. Горькая, едкая, вырывающая душу. Но это была даже не боль. Просто воспоминание о боли. Она сохранила жизнь нескольким. Родителям. Але. И ему. Адриану. Пусть смотрит. Пусть видит, что она сделала. Пусть знает, на что способна та, кого он не выбрал. Ещё пять минуточек... ещё несколько раз вдохну этот грязный воздух — и исчезну навсегда. Она остановилась посреди пустой улицы и подняла голову к небу. Серое. Мёртвое. Идеальное. — Красиво, — прошептала она. — Маринетт? Голос сзади. Живой. Настоящий. Его голос. Она медленно обернулась. Он стоял в двадцати шагах. Супер Кот. Чёрный костюм, зелёные глаза, побелевшее лицо. И в этих глазах — ужас. Такой, который не спрятать. — Что... что это? — выдохнул он, глядя по сторонам. Пустота. Чёрные улицы. И везде — прах. Серый, тонкий, он покрывал всё, устилая землю, как пепел после пожара. — Что это? — повторил он, и голос дрогнул. Прах. И вдруг он понял. — Это... люди? — прошептал он. — Это были люди? Его зрачки расширились. Сердце забилось где-то в горле. Глаза выцвели, губы пересохли, а потом в них навернулись слёзы. Он моргнул, пытаясь сдержать их, но они потекли по щекам, оставляя мокрые дорожки на пыльном лице. — Нет... — выдохнул он. — Маринетт? Это ты? Она смотрела на него без выражения. Фиолетовые глаза — чужие, пустые. — Ты жив, — сказала она ровно. — Я уничтожила почти всех. Но тебя... не тронула. — Почему? — голос его сорвался. Она не ответила. А потом он увидел её глаза по-настоящему. Увидел пустоту. И что-то в нём переключилось. Страх ушёл. На его место пришла ярость — горячая, обжигающая, выжигающая слёзы. — ТЫ! — закричал он, делая шаг вперёд. — Ты всё уничтожила! ВСЁ! Людей! Животных! Город! Зачем?! Верни их! Верни сейчас же! Она склонила голову набок, будто разглядывая насекомое. — С чего это. Он замер. — Твоя Леди, — продолжила она, и в голосе впервые появилась интонация — горькая, ледяная насмешка. — Та самая, которую ты любил. Она больше не хочет быть хорошей. Она устала. Она будет злодейкой. И пусть от этого исчезнет вся вселенная. Он смотрел на неё. — Леди Баг... — выдохнул он. Это имя ударило её. Не больно. Просто... странно. Будто эхо из другой жизни. Она моргнула — раз, другой. Фиолетовый свет в глазах дрогнул, но быстро вернулся. А он исчез. Просто растворился в воздухе, оставив после себя только лёгкое облачко серой пыли. Она стояла одна. Совсем одна. --- Она шла по пустому городу и напевала. Странная мелодия родилась сама собой, слова приходили откуда-то изнутри, из той пустоты, где раньше жила Маринетт. Та-ра-ра-ра-рам... Время пошло вспять, время начинать, Хаос пусть царит, в сердце всё болит... Она остановилась на том месте, где раньше была школа. Теперь здесь — только пепел и тишина. Наступил конец, не время нам бодреть, Раз-два-три, тебе пора — гореть. Она подняла руку. На пустой площади, среди мёртвых зданий, она щёлкнула пальцами. И мир вспыхнул чёрным пламенем. Ни звука. Никого. Только ветер гуляет по пеплу, поднимая серые вихри, кружит их в медленном танце, развеивает по пустоте. Где-то далеко, среди руин, осталась лежать одна вещь. Маленькая брошь в виде божьей коровки. Почерневшая. Пустая. Та-ра-ра-ра-рам.