Дневник наблюдений Хаясаки
24 февраля 2026 г., 01:19
Запись сделана 17 мая, сразу после инцидента.
Сегодняшний день выдался на редкость показательным. Я давно усвоила, что работа на семью Синомия требует не только безупречных навыков сервировки чая и умения исчезать быстрее, чем утренний туман, но и колоссального терпения. Однако то, что мне довелось наблюдать сегодня после уроков, заставило меня всерьёз задуматься о том, чтобы попросить у госпожи надбавку за моральный ущерб. Впрочем, по порядку. Всё началось с самого обычного обстоятельства — дождя. Не просто мелкой мороси, а вполне себе серьёзного ливня, который обрушился на Академию Сютиин ровно в 15:47, когда последний звонок уже отзвенел, а большая часть учеников разошлась по клубам или направилась к выходу. Я как раз закончила наводить порядок в комнате студсовета — госпожа Кагуя терпеть не может, когда её вещи трогают, но доверяет мне эту миссию, — и собиралась спуститься вниз, чтобы подогнать машину к главному входу. Кагуя-сама, разумеется, не должна мокнуть под дождём. Это даже не обсуждается. Но, выглянув в окно коридора второго этажа, я замерла. Они стояли у служебного входа. Я узнала их даже со спины. Прямая, как струна, спина госпожи Кагуи — её выдаёт осанка, которую не спутаешь ни с чьей другой. И чуть сутулые, но широкие плечи президента Сироганэ, который сейчас, кажется, пытался решить уравнение с тремя неизвестными, имея в арсенале только один зонт и бездонную пропасть собственной гордости. Я остановилась. Не из праздного любопытства, разумеется. Просто мне нужно было убедиться, что госпоже ничего не угрожает. А угроза, надо сказать, нависла вполне реальная — угроза промокнуть до нитки, стоя в двадцати сантиметрах от единственного спасения.***
Картина, открывшаяся моему взору, достойна кисти художника эпохи Возрождения. Или, на худой конец, карикатуриста. Они стояли под узким козырьком служебного входа. Президент Сироганэ держал в руках большой чёрный зонт — раскрытый, но направленный куда-то в сторону, словно он забыл о его существовании. Сам он уже успел изрядно промокнуть: тёмные волосы намокли и теперь спадали на лоб неровными прядями, форма на плечах потемнела от воды. Госпожа Кагуя стояла рядом — под козырьком, но, поскольку ветер дул с северо-запада, её тоже касались холодные капли. Она не подавала вида, разумеется. Гордо расправленные плечи, лёгкая полуулыбка, взгляд, устремлённый куда-то вдаль, словно она наблюдает за полётом редких птиц, а не стоит под проливным дождём, медленно превращаясь в статую Свободы, но в японском варианте. Между ними происходил диалог. Я не слышала слов — дождь слишком громко барабанил по крыше, — но я знала их достаточно хорошо, чтобы восстановить беседу дословно. — Президент, вам не кажется, что этот дождь... освежает? — спросила бы Кагуя тоном, каким обсуждают достоинства редкого сорта чая. — Абсолютно с вами согласен, вице-президент. Вода с неба обладает удивительным свойством очищать мысли, — ответил бы Сироганэ, хотя по тому, как он мелко дрожал, мысли его сейчас должны были очиститься до состояния абсолютной пустоты. Я вздохнула. Про себя, разумеется. Вслух я позволяю себе вздыхать только в полном одиночестве. Главная проблема была очевидна: у президента был зонт. Большой, надёжный зонт, под которым запросто могли бы уместиться два человека. Более того, судя по тому, как Сироганэ мял ручку зонта, он отчаянно хотел предложить Кагуе укрыться вместе. Но — и это «но» размером с гору Фудзи — он не мог этого сделать. Почему? Потому что в мире госпожи Кагуи и президента Сироганэ не существует простых решений. Любое действие — это стратегический ход. Любое предложение помощи — это признание в слабости или, что ещё страшнее, признание в заботе. А признаться в заботе — значит признаться в чувствах. А признаться в чувствах — значит проиграть. И вот они стояли под дождём, два гения, лучшие ученики академии, и не могли совершить самое элементарное действие, доступное любому ребёнку из детского сада.***
Я прислонилась плечом к стене коридора, понимая, что машина подождёт. Это было слишком захватывающе. Сироганэ сделал первый ход. Он поднял зонт над головой — чисто символически, потому что зонт по-прежнему закрывал только его, да и то плохо — и сделал полшага в сторону Кагуи. Божественный ветер? Случайное движение? Нет, я слишком хорошо знаю этот взгляд. Президент специально сместился так, чтобы край зонта накрыл плечо госпожи. Кагуя-сама повела бровью. Она заметила. Конечно, она заметила. Она замечает всё, что касается Сироганэ, вплоть до того, какой рукой он поправляет очки, когда нервничает. (Левой, кстати. Сегодня он поправил очки левой рукой уже семь раз. Я считала.) Она должна была принять этот дар. Просто остаться на месте, позволяя зонту защищать её от дождя. Это было бы логично. Разумно. По-человечески. Но Кагуя-сама — не обычный человек. Она отступила на полшага назад, выходя из-под зонта, и при этом умудрилась сделать вид, что поправляет сумку на плече. «Я не нуждаюсь в вашей защите, президент», — говорило это движение. «Я и не предлагал», — говорила ответная поза Сироганэ, который, в свою очередь, отдёрнул зонт, словно тот обжигал пальцы. Они снова стояли порознь. Дождь лил с утроенной силой. Я подавила желание закатить глаза. Это было неприлично. Вместо этого я мысленно поставила галочку в списке «Способы свести с ума свою служанку: пункт 347».***
Прошло пять минут. Затем ещё пять. И ещё.. За это время президент Сироганэ успел дважды кашлянуть в кулак (притворно? натурально? я не медик, но звук был неприятный), а госпожа Кагуя — трижды поправить воротник формы, что было верным признаком того, что она замерзла. Шея и плечи — её уязвимое место. Я знаю это, потому что с детства замечаю, как она кутается в шарф даже при слабом ветре. Сейчас шарфа не было, а ветер был. Сироганэ тоже это знал. Я видела, как его взгляд скользнул по её шее, задержался на секунду дольше допустимого, а потом он резко отвернулся к дождю, словно пытаясь найти там решение всех мировых проблем. — Хаясака. Я вздрогнула от неожиданности. Голос госпожи Кагуи прозвучал в моей голове так отчётливо, словно она стояла рядом. Но она не оборачивалась. Она продолжала смотреть вдаль. — Хаясака, — повторила она мысленно? Нет, она говорила. Просто очень тихо. И говорила она… со мной? Я прислушалась. — Хаясака, наверное, уже ждёт меня с машиной, — произнесла Кагуя-сама вслух, обращаясь к Сироганэ. — Мне стоило бы спуститься к главному входу. Это было странно. Я стояла на втором этаже, в двадцати метрах от них. Она не могла меня видеть. Но она знала, что я здесь. Она всегда знает. Сироганэ оживился. Идея пришла ему в голову мгновенно — я почти увидела лампочку над его макушкой. — Хаясака? — переспросил он с таким видом, будто это имя услышал впервые. — Ах да, ваша помощница. Она, должно быть, уже беспокоится. Вам стоит поторопиться, вице-президент. «Возьми зонт», — перевёл он со своего птичьего языка. «Возьми мой зонт, и иди к ней. Я постою здесь. Я потерплю. Только возьми его, пожалуйста». Он протянул ей зонт. Небрежно. Как будто просто хотел избавиться от лишней тяжести. Как будто ему самому зонт был совершенно ни к чему. — Благодарю, — Кагуя-сама склонила голову в идеальном поклоне. — Но я не могу лишить вас защиты от непогоды. Что подумают другие ученики, если увидят президента студсовета промокшим до нитки? «Откажись», — перевела я. «Откажись, потому что если я возьму зонт, это будет означать, что я признаю твою заботу. А я не могу. Но если ты предложишь ещё раз, чуть настойчивее, я, возможно, соглашусь. Пожалуйста, предложи ещё раз». Сироганэ нахмурился. Он понял посыл. Но он не мог предложить ещё раз — это было бы слишком похоже на настойчивость. Настойчивость равна заинтересованности. Заинтересованность равна поражению. — Я не промокну, — соврал он, хотя вода уже стекала с его подбородка. — Я люблю дождь. Он… закаляет характер. Кагуя-сама посмотрела на него с выражением, которое я расшифровала бы как «вы идиот», если бы не знала, что на самом деле это означало «вы прекрасны и я волнуюсь». — В таком случае, я, пожалуй, подожду здесь вместе с вами, — объявила она. — Хаясака подождёт. Она привыкла. Я привыкла. Это правда. Я привыкла ждать, пока они закончат свои шахматные партии, где каждая фигура — это подавленное чувство, а каждый ход — это отчаянная попытка не сказать главного.***
Ещё десять минут. Дождь усилился. Теперь это был не ливень, а настоящий тропический шторм. Водяные стены обрушивались на крыши, на деревья, на двух идиотов под козырьком, который уже давно перестал выполнять свою функцию. Сироганэ дрожал. Откровенно, заметно дрожал, пытаясь это скрыть за неестественно прямой осанкой. Кагуя-сама посинела от холода, но стояла, как статуя богини войны — прекрасная, непоколебимая и абсолютно, катастрофически замерзшая. Зонт так и остался у Сироганэ в руке. Он не раскрывал его полностью — зачем? Под ним всё равно нельзя было стоять вдвоём, не нарушив правил приличия. А предложить зонт Кагуе и уйти под дождь самому? Это значило бы проявить благородство, граничащее с рыцарством. А рыцарство в их отношениях приравнивалось к капитуляции. Я задумалась. Если я сейчас спущусь и предложу госпоже свой зонт, она откажется из гордости. Если я предложу зонт Сироганэ, он откажется из гордости. Если я пригоню машину прямо к служебному входу, госпожа сядет в неё, но Сироганэ останется мокнуть, и она будет мучиться чувством вины, которое спрячет за ещё более холодным тоном на завтрашнем заседании совета. Я должна была решить эту задачу. За них. Как всегда.***
Я спустилась по лестнице не спеша, давая себе время придумать стратегию. К тому моменту, как я вышла на улицу и, раскрыв свой собственный зонт, приблизилась к служебному входу, план был готов. — Госпожа, — я поклонилась, делая вид, что только что их заметила. — Президент. Как неожиданно вас здесь встретить. Кагуя-сама повернулась ко мне с выражением «наконец-то» на лице, но вслух произнесла совсем другое: — Хаясака. Я уже говорила, что ты могла бы не ждать меня в такую погоду. Я бы нашла способ добраться сама. — Разумеется, госпожа, — я снова поклонилась. — Однако машина уже здесь. И я подумала, что, возможно, президенту тоже требуется транспорт до станции? Дождь совершенно не собирается прекращаться. Сироганэ дёрнулся, словно его ужалили. — Нет-нет, что вы, Хаясака-сан, я прекрасно дойду пешком. Мне нужно в совершенно другую сторону. — Но, президент, — я позволила себе лёгкую улыбку, — до станции как раз по пути. Мы всё равно проезжаем мимо. Госпожа, вы не против? Я перевела взгляд на Кагую. В моём вопросе был скрытый смысл: «Сделайте это для него. Он промок. Он заболеет. Сделайте это для себя, потому что вы будете волноваться всю ночь». Кагуя-сама поняла. Она всегда понимает мои намёки, хотя никогда их не признаёт. — Я не против, — обронила она небрежно. — Если президенту угодно. Сироганэ колебался. Я видела, как в его голове проносятся мысли: принять предложение — значит оказаться в закрытом пространстве машины с Кагуей на слишком близком расстоянии. Отказаться — значит продолжать мокнуть и заставить её волноваться ещё сильнее. — Я… — начал он. — Президент, — перебила я мягко. — Вы продрогли. Госпожа будет беспокоиться, если вы заболеете и пропустите заседания совета. Это был запрещённый приём. Я использовала слово «госпожа» и слово «беспокоиться» в одном предложении. Сироганэ посмотрел на Кагую. Та отвернулась, делая вид, что рассматривает узоры дождя на асфальте, но щёки её порозовели. От холода? Возможно. Но я знала, что нет. — Хорошо, — сдался он. — Благодарю за заботу, Хаясака-сан. И… благодарю вас, вице-президент. Кагуя-сама кивнула, не поворачивая головы. — Не стоит благодарности, президент. Это всего лишь логичное решение. Логичное решение. Конечно.***
Мы двинулись к машине. Я шла впереди, раскрыв зонт над собой — госпожа отказалась идти под одним зонтом с Сироганэ, потому что это было бы слишком интимно, но и под моим зонтом идти отказалась, потому что я должна была нести сумки. В итоге Кагуя-сама и президент Сироганэ шли рядышком, каждый под своим зонтом (он наконец-то раскрыл свой), но так близко, что их зонты почти соприкасались. Я оглянулась. Краем глаза заметила, как Сироганэ чуть наклонил свой зонт в сторону Кагуи, пытаясь защитить её от ветра, хотя его собственное плечо мгновенно намокло под струями дождя. Кагуя-сама сделала вид, что не заметила, но её шаг замедлился ровно настолько, чтобы идти с ним в ногу. Машина ждала у главных ворот. Я открыла заднюю дверь, пропуская госпожу внутрь. Она села и, как бы невзначай, подвинулась к дальнему окну, оставляя место рядом. Сироганэ замер на пороге. — Садитесь, президент, — поторопила я. — Промокнете окончательно. Он сел. На самом краю сиденья, стараясь занимать как можно меньше места и не касаться Кагуи даже краем промокшей формы. Я закрыла дверь и села на переднее сиденье рядом с водителем. — На станцию, пожалуйста, — сказала я, и машина тронулась.***
Следующие десять минут были наполнены такой плотной тишиной, что её можно было резать ножом и подавать к чаю. Они сидели в двадцати сантиметрах друг от друга. Сироганэ смотрел в окно с таким видом, будто за стеклом происходило нечто невероятно важное — возможно, исторический парад или эволюция видов в реальном времени. Кагуя-сама изучала узоры на собственной сумке с не меньшей сосредоточенностью. Никто не говорил ни слова. Но я, сидящая впереди, имела уникальную возможность наблюдать за ними в зеркало заднего вида. И вот что я видела: Сироганэ украдкой, на долю секунды, повернул голову, чтобы взглянуть на Кагую. Убедился, что она не смотрит — она смотрела в окно, — и позволил себе задержать взгляд на её профиле. На мокрых волосах, прилипших к виску. На бледной коже. На ресницах, на которых ещё блестели капли дождя. Кагуя-сама, в свою очередь, использовала отражение в окне, чтобы наблюдать за ним. Я видела, как её глаза скользят по его отражению — по напряжённой линии плеч, по рукам, сцепленным в замок на коленях, по тонкой струйке воды, стекающей по шее за воротник. Они оба заметили, что другой замёрз. Они оба заметили, что другой промок. Они оба отчаянно хотели сказать что-то — спросить, не замёрз ли ты, не заболеешь ли, не нужно ли тебе моё тепло. Но вместо этого они молчали. Тишина звенела. На подъезде к станции Сироганэ наконец подал голос: — Благодарю за поездку. Это было… очень любезно с вашей стороны. — Не за что, президент, — ответила Кагуя-сама тоном светской беседы. — Надеюсь, вы не заболеете. — Я никогда не болею, — соврал он, хотя я слышала, как в его голосе прорезалась хрипотца. — Это хорошо, — она кивнула. Машина остановилась. Сироганэ вышел под дождь, раскрыл свой зонт и зашагал к станции, на ходу поправляя промокший портфель. Мы тронулись дальше. — Госпожа, — осторожно начала я, — президент сегодня был без зонта? Я заметила, он стоял под козырьком, когда я подошла. Кагуя-сама помолчала. — У него был зонт, — сказала она наконец. — Был? — удивилась я. — Но почему же он не раскрыл его? Новая пауза. Длиннее предыдущей. — Он предлагал его мне, — тихо произнесла Кагуя. — Я отказалась. Я молчала, ожидая продолжения. — Если бы я взяла его зонт, — продолжила она, глядя в окно, — он бы пошёл под дождь один. Я не могла этого допустить. — Поэтому вы остались стоять под дождём вместе с ним? — Это было логично, — отрезала она тоном, не терпящим возражений. Я снова посмотрела в зеркало заднего вида. Госпожа Кагуя, наследница клана Синомия, гордость академии, сидела, прижавшись лбом к холодному стеклу, и на её губах играла едва заметная улыбка. Она была счастлива. Промокшая, замёрзшая, до костей продрогшая — но счастливая, потому что он пытался отдать ей свой зонт, а она отказалась, чтобы он не мок, и в итоге они мокли вместе. Это было абсолютно нелогично. Это было прекрасно. Это были они.***
Мы приехали в поместье. Кагуя-сама вышла из машины и направилась к дому, но у дверей остановилась. — Хаясака. — Да, госпожа? — Завтра утром... — она запнулась. — У президента первая лекция по математике. Он никогда не пропускает. Если он вдруг... если по какой-то причине его не будет, дай мне знать. — Слушаюсь, госпожа. Она вошла внутрь, а я осталась стоять под козырьком, глядя на всё ещё льющую с неба воду. «Госпожа, — подумала я, — вы можете сколько угодно делать вид, что между вами ничего нет. Вы можете разыгрывать свои войны, плести интриги и отрицать очевидное. Но когда вы стоите под дождём, чтобы разделить с ним холод, и волнуетесь, не заболеет ли он к завтрашней лекции — вы проиграли. Вы проиграли так давно, что даже я, ваша верная служанка, сбилась со счёта, когда именно это случилось». Я вздохнула. Впрочем, он проиграл ровно в тот же момент. Они проиграли оба. И это, наверное, самая прекрасная победа, которую я когда-либо наблюдала. Завтра позвоню в школу. Узнаю, пришёл ли президент. Если нет — отправлю ему чай с имбирём от имени «тайного доброжелателя». Госпожа никогда не узнает. Или узнает, но сделает вид, что не знает. А я буду молчать. Как всегда. На то я и Хаясака.
