Амфигенность и свобода

— Отстань! — Нет. — Не лезь ко мне! — Хватит брыкаться! Вместо дальнейших слов, Бонапарт получил лишь не щадящий след чужой туфли на свою, от чего закусил губу, сдавленно шипя. Линну хватило этого, чтобы почувствовать ослабление хватки, и он немедленно отпрянул на пять шагов. — Ты тупорылый баран, я же сказал: "не хочу"! — Тупорылый? Я?? На себя посмотри! — Баран, это в любом случае твоё лицо, и я его не люблю. — Да ты меня в целом не любишь. И не ценишь! Я к тебе..со всей любовью..а ты!... — Ладони в белых перчатках театрально сложились в области грудной клетки на бордовом камзоле с детальным золотистым узором. — А я тебя терпеть не могу! Не нужны мне твои поцелуи и ласки, пока ты держишь меня как...как...Да ты же..Да я тебе даже не раб...Хуже..! — Не желая озвучивать всю унизительность своего положения здесь, в этом богатеньком доме, острый язык Линна запутался, не находя смягчающих слов в багаже. Бледная рука, с засохшей кровью у каждого содранного заусенца, неосозанно схватилась за серебристый ошейник с изумрудными вставками и большим рубином в центре. — Формально, ты мой фаворит...И фаворитам всегда полагается всё самое лучшее, приятное..но ты отказываешься от этого, будто бы я желаю тебе плохого. — Бонапарт сделал два осторожных шага вперёд, смягчённым взглядом безнадёжно ища расположения. — ... — Но скрещенные руки и отвёрнутая голова говорят куда больше. Безразличный взгляд устремлён куда-то на дверь балкона с оконными вставнями, а за ними..небо, облака, лучи солнца пробиваются в спальню.. Бонапарт даже не видит, куда смотрит Линн – светлая чёлка закрывает всю ту сторону лица юноши. — Пойми, от твоего сопротивления у тебя только больше проблем. Если бы ты..хоть один день вёл себя спокойно, то ты бы увидел, как, оказывается, легко жить здесь, со мной. К тому же,- — У тебя колтуны. — А? — Мысль оборвалась, а ступор будто выстрелил в кудрявую голову. — .... — Колтуны, говорю. Когда ты в последний раз видел расчёску? — ... — Бонапарт на мгновение застыл с раскрытыми губами, видимая бровь попятилась вверх. О, это был удар ниже пояса! В голове со светлой шевелюрой тут же завертелся ураган мыслей: "Я столько времени трачу на базовый уход!...Использую все нужные крема и шампуни!...А он..говорит мне про РАСЧЁСКУ?? Да он же знает, что входит в ежедневный уход за моими кудрями, а что нет!! Блефует!!!" — ..Хорошо.. — Только что мягкий тон снова сменился на приказной, серьёзный, а лицо скорчило надменную мину, ведь Бонапарт совершенно(!!!) непоколебим перед столь унизительными, обидными, страшными, безобразными, жестокими, невыносимыми, горькими словами. — Я тебя понял. Иди в свою комнату, раз так хочешь. — Теперь уже Бонапарт гордо отвернул свою голову в сторону, не глядя на Линна, пока этот упрямец, даже не скрывая ехидной ухмылки во взгляде и линии губ, удалился в смежную с вычурной спальней комнату. Мужчина с грубым нажатием потёр переносицу, стоило ему остаться одному, и беззвучно зашевелил губами в сдержанных ругательствах. — Терпение...Рано или поздно он передумает!...Привыкнет.., и всё будет как раньше. — В голове загудело лишь одно желание – "поскорей бы", потому что терпеть все эти выходки просто невозможно! Бонапарт, на удивление, не железный, и как минимум это точно знает Линн, раз так умело задевает его – Бонапарта Великого! Идеального полководца!! Легендарного воина!!! Того, кто вводит в заблуждение одним очарованием своего нежного лица в сочетании с грациозными, но лишёнными милосердия ударами меча, когда-то вырезавшего целые легионы!!!... А сейчас это легендарное оружие, секрет которого так и не был раскрыт ни врагами, ни товарищами, сидит у закрытой двери своей комнаты, если это место можно так назвать. Душегубка! Ни окон, ни..ну..дверь есть. Одна. И ведёт она только в спальню Бонапарта, больше никуда. Кожа фаланги опять травмируется настойчивым ногтём большого пальца(такого же покрасневшего). Хочется также исцарапать всё своё тело, где касались его руки, но нельзя...точнее, не стоит, а то начнётся эта сценка психолога-врача и бедненького пациента: "Ты...опять?" — не договаривает, просто обеспокоенно смотрит то на царапины в любом месте, то на лицо. А затем тяжкий вздох, и, милосердно уходя от просторной кровати, достаёт подручную аптечку из ближайшего комода, и начинается...Линн терпеть не может эту молчаливую обработку, будто это обязанность Бонапарта. Не обязательно так по-отечески обращаться с ним именно в такие моменты! После такого чувствуешь себя неблагодарной тварью и нахлебником, даже дерзить не хочется, а это именно то, что Бонапарт и добивается!! Линн знает, какой он. Его манипуляции всегда на два больших шага впереди, но пол жизни наблюдая за его уловками для других со стороны, а после, став объектом этих уловок, вполне легко понять, когда начинается эта его ебатория, но также легко Линн неосознанно подыгрывает, он же и в правду не огрызается целых пару минут, пока Бонапарт залечивает его раны.... Кароче, бред это всё, проще подрать заусенцы, у него хотя бы меньше претензий к этому, чем к остальному, начиная с кистей рук.