Счастливо оставаться, ублюдки

Моя мать с самого детства внушала мне, что болеть плохо. Стоило появиться насморку или кашлю, она сразу закатывала глаза и злилась. Будто болеть — смертный грех, непозволительное состояние. Возможно, от этого я всегда игнорировала сигналы, которые подавало мое тело и мозг. Оно кричало, скулило, а я, «слепая дура», которая снова уронила стакан, разбив его вдребезги, ничего не замечала. Мне бы обратиться к врачу. Однажды, в другой жизни — обязательно. А сейчас я снова вступаю в отношения с тем, кто мне обязательно не подходит. С тем, кто хочет от меня больше, чем я могу дать. Но это же стимул? Стимул, чтобы стать лучше, сильнее, быстрее. Мы на веселых стартах или я снова что-то не понимаю? Синяки под глазами, растяжки на бедрах и груди — все симптомы, а я думала, переходный возраст. Набрать 10, сбросить 20 килограмм — а что такого? Устаешь, много на ногах, мало нормальной еды. Деньги, деньги, деньги. Кусаю губу, улыбаясь очередному недовольному клиенту. Ну а что, я не взрослый человек что ли? Умею гладко улыбаться. Кусаю губы, потому что мечтаю о другом. Мечтаю улыбаться от акварельных разводов на бумаге, от угольных следов на рукавах. Но кому нужны мои бумажки? Они не оплатят коммуналку, ими я не могу расплатиться за еду. Но могу, стиснув зубы, делать вид, что мне нравится, как скрипит презерватив во мне, когда он, хороший соседский мальчик, который был одобрен матерью, выпив очередную бутылку пива, «любит» меня. А я мечтаю, нет, грежу о ней, из параллельного класса. Что никогда не смотрела на меня, что ни разу даже не поздоровалась со мной. А мне и не надо. Она — рыжие кудри, пожар в волосах, веснушки на плечах. Она — чья-то жена, а я чья-то подстилка. Против воли хочется быть как все. Хочется верить, что однажды, когда-нибудь обязательно получится пожить для себя. А пока я зачем-то говорю «да» даме с залакированной прической, потому что где-то внутри меня, там, где скоро появятся новые растяжки, уже стучит сердце. А потом три года перемирия. Он — идеальный муж, я — стараюсь не сойти с ума. Он — отец года, я — мать-кукушка. Мне бы найти минуту выйти на балкон, вдохнуть воздуха и затянуться сигаретой, а он — лишь претензии в мой адрес. Мне бы поддержки матери, а она — аргументы из советского прошлого. «Вам проще», твердит она, а я не верю. Я в заточении в цифровой современной клетке, где есть вайфай и искусственный интеллект. А мне бы тепла, тишины и понимания. Держусь, держусь, лишь бы не подать вида, что больна. Держусь, потому что внутри уже все знает: если скажу вслух — значит, правда. Значит, я слабая, никчемная, та, кого мать всегда жалела вслух, но осуждала глазами. «Ты же не маленькая, соберись». Соберись, соберись, соберись — это как мантра, которая только глубже вгоняет гвоздь в запястье. Тело тяжёлое, будто налили в вены бетон вместо крови. Утром просыпаюсь — и сразу мысль: «Зачем вставать? Никто не заметит, если я просто исчезну». Но встаю. Потому что дети. Потому что «надо». Потому что болеть — стыдно, это для слабаков, а я не слабак. Я же сильная. Сильная, да? Иногда думаю о той рыжей — как она сейчас живет? Улыбается по-настоящему? Её веснушки, наверное, все так же горят на солнце, а я здесь гнию в темноте. Внутри пусто, как в заброшенной квартире: пыль и эхо от старых слов матери. «Не ной. Преодолей». Преодолеваю. Каждый день преодолеваю. Но усталость не уходит — она растет, как плесень по стенам. Голова тяжелая, мысли вязкие, медленные, как в сиропе. Все время хочется лечь и не вставать. Не навсегда — просто чтобы отдохнуть. Чтобы не чувствовать эту тяжесть в груди, эту пустоту, где раньше было что-то живое. Где раньше была я. Была ли? Дети подходят, обнимают — и я улыбаюсь, глажу по головам, а внутри кричу: «Простите, что я такая. Простите, что не могу быть нормальной мамой. Что внутри все время холодно, темно, страшно». Страшно признаться даже себе: мне плохо. Очень плохо. Не просто грустно — плохо так, что дышать больно. Что каждый вдох — усилие. Что радость — это слово из чужого языка. Но держусь. Еще день. Еще улыбка. Еще одно «все хорошо». Потому что если не держаться — рухнет все. Муж уйдет, мать скажет «я же говорила», дети запомнят маму сломанной. Поэтому молчу. Улыбаюсь. Готовлю. Убираю. Живу. Однажды станет легче. Однажды проснусь и почувствую тепло. Однажды точно. Обязательно. Не ругайте моих — своих детей за то, что они просто больны. Налейте чаю с медом, отложите все дела, отпроситесь с работы в конце концов — она, мать его, того не стоит. Поверьте. Ничего не стоит того. Усадите их рядом с собой и поцелуйте в макушку, пообещайте им, что скоро, однажды, обязательно станет лучше. Однажды — точно. Спасите того, у кого еще есть шанс. Шанс на жизнь, на победу, на счастье. Ну а мне пора. Эта последняя сигарета как нельзя хороша. Город под моими ногами сверкает, как уголек на краю этой никотиновой смерти. Дым поднимается вверх медленно, красиво, почти нежно. Ветер гладит по щеке — холодный, но уже не такой злой. Я выдыхаю. Спасибо небо за дождь, хоть кто-то оплачет меня, а не то, что они все хотели видеть во мне. Передайте им одно. Счастливо оставаться, ублюдки.