Бангкок — Сеул

Бангкок встретил его привычной духотой. Минхо вышел из машины, и этот запах — смесь раскаленного за день асфальта, дешевого бензина с заправки на углу и сладковатых благовоний из ближайшего храма — ударил в ноздри так, что на мгновение замутило. Он поправил манжет рубашки с запонками от «Cartier», которые отец подарил на прошлое Рождество. Рубашка смотрелась здесь так же неуместно, как смокинг на пляже, но Минхо плевать хотел на уместность. Пусть знают свое место. Вокруг кипела жизнь. Старые склады в портовом районе превратились в импровизированную гоночную арену. Синий неон вырывал из темноты облупившиеся стены, ржавые контейнеры и лица — возбужденные, хищные, жадные до зрелищ. Где-то орала музыка, басы долбили так, что вибрировало в груди. Девушки в коротких юбках курили, облокотившись на капоты «тойот» и «ниссанов». Пахло потом, дешевыми духами и адреналином. — Господин Ли! — к нему тут же подлетел распорядитель, таец по имени Тавин, с золотой цепью на шее толщиной в мизинец. Она блестела даже в темноте, притягивая взгляды, как блесна притягивает рыбу. Тавин улыбался во все тридцать два зуба, но в глазах застыла тревога. — Все готово. «Тойоты» пришли, ребята из Паттайи тоже здесь. Но есть одна тема… — Какая? — Минхо даже не повернул головы, разглядывая стартовую прямую. Местные механики колдовали над «Субару» с агрессивным обвесом, парни в банданах спорили о ставках, чей-то двигатель ревел на прогреве, срываясь на визг. Вроде все так, как и должно быть. — Тот чувак из Шанхая, Сяо, притащил какой-то болид. Говорят, движок там — просто зверь, с турбиной от «Порше». Наши корейские ребята обосрались, никто не хочет подписывать с ним контракт на заезд. Минхо наконец повернул голову и посмотрел на Тавина сверху вниз. Тот был выше на пару сантиметров, но сейчас казался мелким, как нашкодивший школьник. — Обосрались? — переспросил Минхо с ленивой усмешкой, запуская пальцы в волосы, убирая их со лба. Волосы были идеально уложены, но он знал, что через пару часов от этой идеальности не останется и следа. — Тогда пусть валят домой и играют в машинки на детской площадке. Скажи, что я лично ставлю на Сяо. И добавь призовой фонд от нашей компании, еще пятьсот тысяч бат сверху. Посмотрим, как запоют наши храбрецы. Тавин понимающе закивал и исчез в толпе так быстро, будто его телепортировали. Минхо прислонился к капоту своего темно-синего седана (тачка для понтов, для гонок у него была другая, «Ниссан Скайлайн», который сейчас стоял в закрытом боксе под охраной двух амбалов). Сейчас он здесь как хозяин положения, а не как участник. Отец в Норвегии, на турнире по рыбалке, и думает, что его сын в Бангкоке утрясает вопросы с поставками риса в Штаты, потому что конгломерат расширялся и нужны были новые рынки, а он тут решает, кому достанется куш в полмиллиона бат и право вписать свое имя в историю местного стритрейсинга. Каждый развлекается как умеет. Минхо достал сигарету, прикурил от золотой зажигалки. Дым пополз вверх, тая в липком воздухе. Он наблюдал за толпой спокойно, как смотрит надоевший телевизор: вроде все движутся, а вроде и хрен с ними. Вон те двое, корейцы, спорят до хрипоты, размахивая пачками денег. Вон китаец Сяо стоит у своего болида, гладит капот, как женщину, и улыбается хищно. Вон девчонка на каблуках пытается пролезть поближе, уже расстегнула лочередную пуговицу на блузке. Скучно. — Хен, а ты сам не выйдешь? — к нему подошел Чонин, их местный связной, высокий и гибкий, как тростинка. У Чонина были хитрые лисьи глаза и привычка появляться бесшумно. — Народ хочет увидеть Легенду. Тут половина только ради этого и приперлась. Слухи ходят, что сам Ли Минхо сегодня здесь. — Легенда сегодня отдыхает, — отрезал Минхо, стряхивая пепел. — Я посмотрю. Хочу понять, стоит ли этот Сяо того, чтобы пригласить его в основной состав. Не хватало еще впустить в семью какого-то фраера, который только на прямых ездить умеет. Чонин понимающе кивнул и растворился в толпе так же бесшумно, как появился. Минхо сделал еще одну затяжку, когда где-то слева, со стороны ворот, раздался шум. Сначала просто голоса, потом крики, потом звук удара — глухой, тяжелый, похожий на удар кулака по мясу. Чей-то сдавленный вскрик, мат, снова крики. Минхо нахмурился, бросил сигарету на асфальт, вдавил носком туфли. Пошел туда не спеша, но с таким видом, что прохожие расступались сами, без слов. У ворот, где стояла охрана, собралась куча народу. Человек двадцать, не меньше, образовали полукруг. В центре этого полукруга здоровенные тайские вышибалы — местные, нанятые Тавином, с бычьими шеями и мутными глазами. Они держали какого-то парня и выкручивали ему руки так, что, казалось, еще чуть-чуть — и хрустнут суставы. Парень был в полном гоночном обмундировании: огнеупорный комбинезон синего цвета с белыми полосами, перчатки с протекторами на костяшках, на голове шлем, закрывающий лицо полностью, только темный визор поблескивает в свете неона. Выглядел щупловато, даже очень. Девчонка, подумал сначала Минхо, заметив неожиданно округлые бедра, но грудь совсем плоская, а значит, вроде парень. Пытался вырываться, дергался, как отцовская рыба на крючке, но его держали крепко, двое с боков, один сзади за шкирку. — Что за цирк? — голос Минхо прозвучал резко, перекрывая шум толпы. Люди расступились перед ним. Он подошел ближе, и охрана, увидев его, вытянулась. — Господин Ли, — начал главный охранник, здоровяк с разбитым носом, похожий на бывшего боксера. У него не хватало двух передних зубов, и когда он говорил, слегка пришепетывал. — Этот шустрый пролез через забор. Через чертов забор, представляете? Там колючка сверху, а он пролез. Без приглашения, без метки, без ничего. Шпион, может, или журналист хренов из какой-нибудь газетенки. Сейчас мы его выведем за территорию и наваляем как следует, чтобы неповадно было. Будет знать, как соваться, куда не звали. Парень в шлеме дернулся особенно сильно, невнятно промычал, видимо, пытался что-то сказать, но ему зажимали рот. Охранник с разбитым носом занес кулак для удара. Минхо уже открыл рот, чтобы махнуть рукой, мол, делайте что хотите, мне эти проблемы не нужны, пусть охрана разбирается, у него есть дела поважнее, чем смотреть, как бьют какого-то щенка, который не знает своего места. Но в этот момент парень, извернувшись с неожиданной ловкостью, локтем двинул одного из державших в челюсть, освободил руку и сорвал с головы шлем. Свет неоновой вывески упал на его лицо. И Минхо забыл, как дышать. Из-под шлема выбились волосы. Длинные, почти до плеч, белые — не крашеный блонд с желтизной, а настоящая платина, которая в ночи светилась, будто внутри прядей спрятали маленькие лампочки. Они рассыпались по плечам, обрамляя лицо: острое, с тонкими чертами, но невероятно красивое. Таких лиц Минхо не видел даже в журналах, даже среди моделей, которых его старший сводный брат приводил на вечеринки. Нос, усыпанный веснушками. Не просто пара штук на переносице, а целое созвездие, растянувшееся на щеки и касающееся висков; они спрятались даже под глазами. Скулы острые, а губы… Господи, эти губы… Пухлые, с четким контуром, сложенные в бантик: верхняя чуть тоньше нижней, а нижняя такая сочная, что, казалось, если укусить, брызнет соком. Сейчас эти губы были обиженно сжаты, в уголках залегла горечь. И последнее, но не менее важное — глаза. Карие, огромные, с длинными ресницами, которые отбрасывали тени на веснушчатые скулы. В этих глазах плескалась злость — настоящая, горячая. И ни капли страха. Ни капли. Он смотрел на охранников, на толпу, на Минхо так, будто это они воры, забравшиеся в его дом, а не он к ним. Парень был похож на эльфа из «Властелина колец», случайно сбежавшего со съемочной площадки в этот грязный мир стритрейсеров. Или на дорогую фарфоровую куклу, которую забыли убрать с витрины и теперь она ожила и требует справедливости. Или на ангела, который упал с неба, но по дороге измазался в мазуте. Минхо смотрел на него и чувствовал, как внутри что-то переворачивается. Там, где давно было холодно и пусто, вдруг стало горячо и тесно. Сердце забилось быстрее, а ладони вспотели, хотя в Бангкоке потели все. Парень тем временем перевел дух, тряхнул головой, отбрасывая волосы с лица, и с вызовом посмотрел прямо на Минхо. Взгляд уперся в него, как два пистолета. С холостыми патронами, но все-таки пистолета. — Я не шпион, — выдохнул он, и голос оказался низким, с хрипотцой, бархатистым. Этот голос совсем не вязался с его эльфийской внешностью. Минхо ожидал услышать флейту, а получил виолончель. Акцент, правда, был у него странный. — Я гонщик. И я лучше любого, кто тут стоит. Дайте мне тачку, и я сделаю любого из вас одной левой. Охранник с разбитым носом, опомнившись от того, что его подчиненный получил локтем в челюсть, замахнулся для оплеухи. Кулак у него был размером с голову этого белобрысого. — Стоять, — сказал Минхо. Сказал тихо, даже слишком тихо, но все услышали. И охранник замер с занесенной рукой, как в игре в «море волнуется раз». — Отойдите от него, — добавил Минхо чуть громче. Охранники переглянулись. Тот, что держал парня за шкирку, разжал пальцы. Двое других отпустили руки. Парень потер запястья, на коже которых уже проступили красные полосы, и выпрямился во весь рост. Он был ниже Минхо всего на пару сантиметров, но сейчас стоял так, будто они на одном уровне. — Но, господин… — начал было охранник с разбитым носом. — Я сказал, что разберусь сам, — отрезал Минхо, даже не взглянув на него. Он подошел ближе к пареньку, и никто больше его не останавливал. Слышно было только, как где-то далеко орет музыка и урчит двигатель на холостых. Минхо встал почти вплотную. Так близко, что почувствовал чужой запах — пот, страх, и сквозь это что-то сладкое, фруктовое, то ли жвачка, то ли леденец. Веснушки вблизи оказались еще красивее — они не портили лицо, а делали его живым, настоящим. Глаза смотрели настороженно, но без тени испуга. Минхо протянул руку и взял его за подбородок. Кожа оказалась горячей, влажной от пота, но такой мягкой, что даже смешно. Он повернул лицо парня к свету, разглядывая каждую веснушку, изгиб губ, точеную линию челюсти. Парень не дернулся, не отшатнулся, просто стоял, как статуя, только ресницы дрогнули. Красивый, подумал Минхо. Охуенно красивый. — И как же тебя зовут, гонщик, который лучше всех? — спросил он, и в его голосе скользнуло что-то новое даже для него. Не холодное безразличие, с которым он разговаривал с Тавином. Не ленивая скука, с которой он смотрел на толпу. А что-то хищное, жадное, почти голодное. Парень прищурился, и в уголках его губ мелькнула тень улыбки. — Ли Енбок, — ответил он, и его низкий голос прозвучал как вызов. — А ты, я так понимаю, здесь главный?

***

Минхо провел его через черный ход, мимо ящиков с каким-то барахлом, мимо спящего охранника, который даже не шевельнулся, когда они проходили. Кабинетом это место называлось с большой натяжкой. Обычная подсобка, которую превратили в переговорную: стол посередине, пара стульев, на стене календарь с голыми девушками, в углу холодильник, заставленный питьевой водой и энергетиками. Минхо закрыл дверь и щелкнул замком. Енбок стоял посередине комнаты, все еще в своем гоночном комбинезоне, расстегнутом до пояса, волосы растрепались, на лбу блестела испарина. Он смотрел на Минхо спокойно, но Минхо видел, как бьется жилка на его шее — часто, нервно. — Садись, — Минхо кивнул на стул. Енбок не сел. Просто продолжал стоять, сложив руки на груди. — Я сказал, садись. — Я слышал, — он дернул плечом, — но я не собака, чтобы выполнять команды. Минхо усмехнулся. Подошел к столу, сел на его край, закинул ногу на ногу. Достал сигареты, закурил, не предлагая пареньку, и выдохнул дым в потолок. — Ты знаешь, кто я? — Догадываюсь, — Енбок соизволил наконец опуститься на стул. Сел на самый край, выпрямив спину, как примерный ученик на экзамене. — Ты Минхо. Ли Минхо. Наследник «Ли Груп». Организатор этих гонок. И, говорят, неплохой гонщик, хотя в последнее время предпочитаешь смотреть со стороны. Минхо поднял бровь. — Осведомлен, значит? — Я состою в закрытых чатах. И слушаю людей. — Людей, которые рассказывают тебе, как пролезть через забор с колючкой на мероприятие закрытого типа? Енбок промолчал, но уголки его губ приподнялись в намеке на улыбку. Минхо затянулся еще раз, разглядывая его сквозь пелену дыма. Веснушки, губы бантиком, длинные белые волосы, которые сейчас падали на лицо, закрывая половину щеки. Красивый все-таки, до одури красивый. Но Минхо видел и другое — то, как Енбок сжимает подлокотники стула, побелевшие костяшки, напряженные плечи. Он боялся. Просто умел это скрывать. — Давай начистоту, — Минхо потушил сигарету о край стола, бросил бычок в пустую банку из-под колы. — Ты никакой не гонщик. Енбок дернулся, открыл рот, чтобы возразить, но Минхо поднял руку, останавливая его. — Не ври мне, я в этом деле давно. Я вижу гонщика за километр. А ты… — он окинул его взглядом, задержавшись на тонких запястьях, на ухоженных волосах, на нежной коже. — Ты не гонщик. Ты даже за руль никогда нормально не садился, я готов спорить на что угодно. Может, пару раз покатался на папиной машине на выходных, но не больше. Енбок сжал губы, и Минхо увидел, как вспыхнули его щеки, даже веснушки стали ярче. — Допустим, — выдавил он сквозь зубы. — Не допустм, а точно. И теперь у меня проблема, — Минхо встал со стола, прошелся по комнате, остановился у Енбока за спиной. — Ты пролез без приглашения, тебя видели. Люди видели, охрана видела. И даже если я сейчас тебя просто вышвырну, поползут слухи. А слухи мне не нужны. У меня серьезный бизнес, и отец не должен узнать, чем я тут занимаюсь в свободное время. Ты понимаешь? Енбок молчал, только смотрел прямо перед собой. — Понимаешь? — повторил Минхо, наклоняясь к его уху. — Понимаю, — голос паренька дрогнул, но он быстро взял себя в руки. — И что мне с тобой делать? Если ты уйдешь, ты можешь рассказать. Если я тебя задержу — поднимутся вопросы. Самый простой способ — убрать тебя. Навсегда. Енбок резко обернулся, и их лица оказались в сантиметре друг от друга, поэтому Минхо смог рассмотреть чужие расширившиеся зрачки. — Ты не сделаешь этого, — с поразительной уверенностью возразил он. — Почему? — Потому что… — Енбок все-таки запнулся, сглотнул. — Потому что ты не такой. Минхо рассмеялся, коротко и без веселья. — Милый, ты меня не знаешь. Ты понятия не имеешь, какой я. Он выпрямился, отошел на шаг, снова закурил, пока Енбок следил за ним внимательным взглядом. И настороженно, как кролик за удавом. — Но есть другой вариант, — сказал Минхо небрежно, стряхивая пепел. — Какой? Минхо посмотрел на него в упор. Медленно, откровенно, раздевая взглядом. Задержался на губах, на шее, на ключицах, которые виднелись в расстегнутом комбинезоне. — Я могу за тебя поручиться. Енбок замер. В комнате повисла тишина, только холодильник гудел где-то в углу. Консервная банка давно нуждалась в замене, но никого это не волновало. Работает — и славно. — Поручиться? — переспросил Енбок, и в его голосе зазвучали новые, тягучие нотки — он понял. Минхо видел этот момент понимания, то, как дрогнули ресницы, как приоткрылись губы. — Именно. Я скажу, что ты со мной. Что ты мой человек. И никто не посмеет тронуть тебя пальцем. — А взамен? Минхо подошел ближе. Остановился прямо перед ним, почти касаясь коленями его колен. Протянул руку, убрал волосы с его лица, заправил за ухо. Енбок вздрогнул, но не отодвинулся. — Ты умный парень, — сказал Минхо, усмехнувшись, — сам догадаешься. Паренек смотрел на него снизу вверх, и в его глазах боролись страх, злость и что-то еще: то, что Минхо не мог прочитать. Что-то темное и глубокое. Возможно, внутри этого ангельского создания бушевала Геенна огненная. — То есть ты предлагаешь мне… — он не договорил. — Я предлагаю тебе выбор, — перебил Минхо. — Либо ты сейчас выходишь отсюда, и я умываю руки. А там охрана и люди, которые хотят сохранить свое присутствие в тайне. Ты сам понимаешь, чем кончится. Либо ты остаешься. И мы договариваемся. — И долго мне придется договариваться? Минхо усмехнулся, провел большим пальцем по его скуле, по веснушкам, чувствуя, как под пальцами горит кожа. — Посмотрим. Может, одну ночь. Может, больше. Это зависит от тебя. Енбок зажмурился, пока взвешивал и принимал решение. Секунду, две, три — Минхо считал удары своего сердца. А потом он открыл глаза и посмотрел так, что ответ стал очевиден до того, как его озвучили. — Хорошо, — сказал Енбок тихо, — я согласен. И потянулся к нему сам. Поцелуй получился не таким, как Минхо ожидал. Он думал, Енбок будет целоваться робко, неумело, со страхом, но вместо этого паренек впился в губы жадно, почти зло, запустил пальцы в его волосы и притянул к себе так сильно, что Минхо споткнулся и уперся руками в подлокотники стула. Губы Енбока были мягкими, но настойчивыми, язык скользнул в рот, требуя, беря, не отдавая. Минхо на миг растерялся — он привык контролировать, привык, что все происходит по его сценарию, а этот белобрысый эльф выбивал почву из-под ног. Но растерянность длилась секунду: Минхо ответил, углубляя поцелуй, и одной рукой стиснул чужой затылок, а другой потянул молнию на комбинезоне. Тот снялся легко, потому что Енбок помогал, извиваясь, отрываясь от губ только на секунду, чтобы стянуть ткань с плеч. Под ним оказалась простая белая футболка и узкие джинсы. Минхо рванул футболку вверх, Енбок поднял руки, и вот она уже летит в угол. Кожа парня оказалась бледной (но с контурами загара, а значит, приезжий, что могло объяснить акцент), почти светящейся в холодном свете лампы, с россыпью веснушек не только на лице: они спускались на шею, на плечи, терялись где-то под ключицами. Минхо провел по ним губами, чувствуя соленый вкус пота и геля для душа, и Енбок коротко, прерывисто выдохнул. — Не здесь, — возбужденно прохрипел он, когда Минхо прижал его к стулу, нависая сверху. — На столе. Минхо усмехнулся — командует, значит. Подхватил его под задницу, приподнял, и тот услужливо обхватил талию ногами, прижимаясь теснее. Несколько шагов до стола — и Енбок уже сидит на его краю, откинувшись назад, опираясь на локти. Белые волосы разметались по столешнице, глаза блестят, губы припухли от поцелуев. — Ты очень красивый, — выдохнул Минхо, расстегивая свою рубашку. Пальцы дрожали, а с ним такого давно не было. — Наверняка ты только этим и пользуешься. — Заткнись, — ответил Енбок, но без злости, скорее с вызовом. — Просто делай то, что должен. Минхо наклонился, целуя его шею, ключицы, спускаясь ниже, к груди. Парень выгибался, запрокидывал голову, и эти звуки — тихие, сдавленные — заводили сильнее любого порно. Минхо расстегнул его джинсы, стянул их вместе с бельем, и Енбок помогал ему, приподнимая бедра, нетерпеливо дергая чужую пряжку ремня от «Гуччи». Когда они наконец оказались обнаженными, когда кожа горела от прикосновений, когда дыхание сбилось и смешалось, Минхо на секунду замер, глядя на него сверху вниз. Енбок смотрел в ответ — спокойно и открыто, без тени стыда. Только в зрачках плясали чертики. — Не тормози, — сказал он. И Минхо перестал тормозить. Дальше все смешалось в калейдоскоп ощущений: жар кожи, запах пота и сигарет, сдавленные стоны, которые Енбок пытался сдерживать, но они все равно вырывались: хриплые, низкие, невероятно сексуальные. Минхо двигался резко, почти грубо, но ему отвечали тем же: впивались ногтями в спину, кусали губы, шептали что-то на ухо, чего Минхо не мог разобрать из-за странного акцента, но от чего желание только разгоралось. Стол скрипел и ходил ходуном, немногочисленные бумаги с него давно слетели на пол вслед за скатившейся ручкой. Минхо подхватил Енбока под колени, задирая выше, входя глубже, и тот вскричал. Совсем коротко, всхлипнув, а потом закусил кулак. — Не надо, — Минхо перехватил его руку, — я хочу слышать тебя. — Да пошел ты, — выдохнул Енбок, но послушался. Потом был второй раз: у стены, когда Минхо развернул его лицом к календарю с голыми девушками и вошел сзади, прижимаясь грудью к спине, кусая плечи, шепча в затылок что-то грязное. Енбок упирался руками, царапал краску, и его стоны отражались эхом от этой бетонной коробки. Потом третий: на полу, на скомканной одежде, когда сил уже не осталось, но остановиться было невозможно. Енбок сидел сверху, двигаясь медленно, мучительно, глядя Минхо в глаза, и тот тонул в этом взгляде, в этих веснушках, в этих распухших губах, в этом хриплом голосе, который бездумно шептал его имя. — Минхо… Минхо… Он кончил с протяжным стоном, вжимая свалившегося на него парня в себя, и почувствовал, как его тело содрогается следом, а лицо утыкается во влажную от пота шею. Они лежали на полу, среди разбросанной одежды, тяжело дыша и не отлипая друг от друга. Холодильник все так же гудел в углу, а снаружи по-прежнему орала музыка. Минхо совершенно точно пропустил первый заезд. Первым заговорил Енбок. — Надо одеться, — сказал он, но не пошевелился. — Угу. — А то кто-нибудь зайдет — Не зайдет. Минхо провел рукой по его спине, по разгоряченной коже, по выступающим позвонкам. Енбок поежился. — Холодно. — Вставай. Они поднялись, молча собирая вещи, и одевались тоже в тишине. Енбок быстро натянул джинсы, застегнул комбинезон, оставив верх расстегнутым, и сунул ноги в кроссовки. Минхо надел рубашку, заправил, застегнул запонки. От былого безумства не осталось и следа — только саднящие царапины на спине и влажные пятна на одежде напоминали о том, что было. Енбок подошел к двери, но остановился, повернулся. — Спасибо, что не убил, — сказал он с кривой усмешкой. Минхо приблизился к нему и взял за подбородок, заставляя посмотреть в глаза. — Я не шутил про поручительство. Ты под моей защитой. Если кто тронет — скажешь мне. Казалось бы, Енбок кивнул, но во взгляде мелькнуло что-то странное. То ли насмешка, то ли недоверие. — И все-таки, — Минхо не отпускал его. — Зачем ты здесь на самом деле? Не ври. Енбок помолчал, глядя куда-то в сторону, а потом вздохнул и посмотрел прямо. — Мой бывший должен участвовать в заезде. Хотел подпортить ему тормоза. Не сильно, не чтобы убился, а так… — Он неопределенно махнул рукой. — Чтобы прочувствовал. Минхо на мгновение растерялся. Из всех причин, которые можно было предположить, эта казалась самой маловероятной. — Бывший? — переспросил он. — Он здесь? — Был. Сейчас уже уехал, наверное. Я опоздал. — И ты полез через забор с колючкой прямо в лапы охраны ради этого? Енбок безразлично пожал плечами. — Он мне должен. Минхо смотрел на него и не знал, что сказать. Этот хрупкий белобрысый парень с веснушками и губами бантиком, который только что стонал под ним на столе, полез через забор, чтобы отомстить бывшему. Не срубить денег на ставках, не снять какого-нибудь богатея (что, собственно, он и сделал), а подпортить тормоза. — Я отвезу тебя, — сказал Минхо вдруг. — куда скажешь. Енбок замер и посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. А потом усмехнулся, как-то слишком насмешливо и одновременно снисходительно для человека в его положении. — Ты такой предсказуемый и поверхностный, — сказал он, качая головой. — Думаешь, если мы трахнулись, то теперь я твой? Что можно купить меня машиной или защитой? — Я не… — Можно, — перебил Енбок, в котором внезапно взыграл характер. — Я сам согласился, я сам выбрал. Но не думай, что это делает тебя особенным. Ты просто воспользовался ситуацией, как поступил бы любой другой на твоем месте. Минхо хмыкнул, но позволил ему продолжать. — Ты даже не уточнил, как меня зовут, ведь я мог тебе соврать. Ты не уточнил даже после того, как трахнул уже три раза. Черт, да у тебя даже презервативы всегда при себе. Что может быть банальнее? Держу пари, ты из тех придурков, которые просрут свое состояние из-за первой попавшейся красивой задницы. Он развернулся и открыл дверь. — Енбок, — окликнул Минхо. — Ты же знаешь, что охрана тебя не выпустит без меня? Он обернулся через плечо. В свете из коридора его волосы горели белым пламенем. — Выпустит, — уверенно ответил Енбок, — потому что я скажу, что меня отпустил Ли Минхо. И если хоть кто-то тронет меня пальцем — ты же сам сказал, я под твоей защитой. И вышел, оставив дверь открытой. Минхо стоял посреди комнаты, среди беспорядка, и смотрел на пустой дверной проем. В ушах все еще звучал его голос — низкий, хриплый, с неожиданной сучливой ноткой. «Ты и правда такой поверхностный?» —мысленно спросил он самого себя. Минхо провел ладонью по лицу и вдруг понял, что улыбается.

***

Минхо сидел на заднем сиденье «Мерседеса» и смотрел в окно на бесконечную пробку. Сеул встретил его угнетающей серостью: небо затянуло облаками, моросил мелкий дождь, дворники методично смахивали капли с лобового стекла. Водитель, пожилой мужчина с седыми висками, который работал на их семью еще с тех пор, как Минхо ходил в школу, молчал, сосредоточенно глядя на дорогу. — Чон Минсо позвони, скажи, что опаздываем, — бросил Минхо, не отрывая взгляда от окна. — Уже, господин Ли. Он откинулся на спину и устало вздохнул. Неделя в Бангкоке вымотала сильнее, чем он ожидал. Встречи, переговоры, подписание бумаг, но отец был доволен, а контракты с тайскими поставщиками подписаны, и американский офис ожидает расширения. Даже заезд прошел лучше, чем можно было предположить. Все шло по плану. Все, кроме одного. Енбок. Минхо поймал себя на том, что опять думает о нем, и раздраженно дернул головой. Прошла уже неделя, а этот белобрысый эльф с веснушками и наглой усмешкой никак не выходил из головы. Каждую ночь, закрывая глаза, Минхо видел его: раскинутые на столе белые волосы, распухшие от поцелуев губы, пятнышко в виде сердечка под глазом. Слышал его низкий, хриплый после стонов голос: «Ты поверхностный, Минхо». Он действительно пытался его найти. На следующий же день, когда пришел в себя после всего этого безумства, поднял связи, позвонил Тавину, Чонину, даже тому охраннику с разбитым носом. Никто ничего не знал. Как сквозь землю провалился. Человек по имени «Ли Енбок» никогда не прилетал в Бангкок (если, конечно, не считать билет в один конец, купленный в 2014 году шестидесятилетним мужчиной, который поймал сердечный приступ прямо в аэропорту). Минхо тогда долго сидел в своем номере, сжимая в руке телефон, и чувствовал себя последним идиотом. Он, который всегда все контролировал, всегда знал, что и как будет, вдруг потерял контроль над одной-единственной ночью. И над парнем, который ушел, оставив после себя только царапины на спине и гадкое послевкусие. Но жизнь шла своим чередом. Бизнес не ждал, отец не прощал слабости, и Минхо загрузил себя делами по самую макушку, надеясь, что работа вытеснит из головы образ белобрысого парня. И почти получилось. Почти. Почти — потому что сейчас, глядя на бесконечный поток машин, он снова думал о нем. Как идиот. — Господин Ли, — водитель прервал его мысли. — Движение совсем встало. Авария впереди, говорят, минимум на полчаса. Минхо кивнул, не отвечая. Взгляд скользил по застывшим машинам, по мокрому асфальту, по редким прохожим под зонтами. Сеул в дождь был красивым: огни отражались в лужах, неон вывесок расплывался цветными пятнами. И тут он увидел байк. Черный «Ямаха», спортивная модель, приткнулся у обочины прямо перед их машиной, и байкер в кожаной куртке, несмотря на дождь, слез с него, снял шлем и огляделся по сторонам с таким видом, будто искал указатель. Минхо подался вперед. Волосы — короткие, чуть ниже ушей, мокрые от дождя, прилипли ко лбу и щекам. Цвет — черный, глубокий, вороной, без единой светлой пряди. Но эта челюсть, линия скул, этот прямой нос — Минхо узнал бы их из тысячи. А когда байкер подошел немного ближе, высматривая что-то на здании напротив, он увидел веснушки. Те самые, которые снились ему каждую ночь. На мокрой бледной коже они проступали особенно ярко, по-прежнему рассыпанные по щекам и переносице. Енбок. Минхо моргнул, думая, что ему показалось. Но нет — это был он. Похудевший, с короткими черными волосами, в мокрой куртке, с растерянным выражением лица. Он вертел головой, явно не понимая, куда ехать дальше, и выглядел при этом таким живым, таким настоящим, что у Минхо на лицо наползла улыбка. Та самая, с которой он смотрит рилсы про котов, когда никто не видит. Надо же! И угадал, и облажался одновременно: Енбок не гонял на машине, но седлал байк. Рука сама потянулась к кнопке. Стекло поползло вниз, впуская в салон влажный воздух с запахом мокрого асфальта и выхлопных газов. — Помочь? — спросил Минхо. Его голос прозвучал спокойно, даже равнодушно, как будто он каждый день встречал в сеульских пробках парней, с которыми трахался на столах в бангкокских подсобках. Енбок обернулся. На секунду его лицо стало совершенно пустым: ни удивления, ни испуга, ничего. А потом губы дрогнули, и на них появилась та самая кривая усмешка, от которой у Минхо снова проснулся голод по этому телу. — Ну надо же, — сказал Енбок. Его раскатистый голос легко затмил симфонию из сигналов автомобилей. — Какая встреча. А я думал, ты уже забыл, как я выгляжу. Минхо смотрел на него и чувствовал, как в груди разливается что-то горячее, почти забытое. Черные волосы шли ему не меньше, чем светлые: они делали его немного юнее, холоднее, но веснушки все так же выдавали в нем того самого паренька из Бангкока. — Садись, — сказал Минхо, кивая в глубь сухого и теплого салона. — Промокнешь. Енбока усмехнулся, окинул взглядом дорогую машину, водителя на переднем сиденье и самого Минхо в идеально выглаженной рубашке. — В машину к незнакомцу? Мама учила меня другому. — Вряд ли она учила тебя трахаться с незнакомцами. Садись. С этим чудовищем на двух колесах потом разберемся. Пригонят, куда скажешь. Нахмурившись, Енбок впился в него долгим взглядом, пока дождь стекал по его лицу, капал с ресниц, размывал веснушки. А потом он вдруг улыбнулся. Не тепло или открыто, а все так же насмешливо, будто у него на руках был сценарий, и он мог прочитать, что будет дальше. — Ладно, — сказал Енбок. — Уговорил. Только потому, что я не могу воспользоваться навигатором. И он, пристроив байк у обочины в безопасности, открыл заднюю дверь «Мерседеса». — Конечно, только поэтому, — эхом отозвался Минхо, поднимая приватную перегородку между задним сиденьем и водителем. Возможно, Чон Минсо придется подождать больше, чем полчаса.