Обречённые

Презрительная ухмылка – и на пол небрежно опускаются две жестяные миски, издевательски похожие на собачьи. Опять мерзкая овсянка. Что ж, на политических преступников правило последнего ужина не распространяется, видимо. Чуть только конвоир выходит за порог их клети, из створок вырываются клятые лазерные прутья. Электричество не позволит арестантам выбраться: пробовали, знаем. Спасибо хоть на том, что посадили их в одну камеру. Порознь было бы совсем невмоготу. Спектра поворачивает голову. Гас рядом. Он кажется совершенно спокойным, в то время как внутри Фантома каждый раз взрываются вулканы. – Нет, мастер Спектра, – раздаётся приглушённый голос из-за шторки непривычно взлохмаченных волос. Фантом смотрит на него не мигая. Смотрит-смотрит-смотрит, долго, жадно. – Всё ещё не поздно, – уже без особой надежды, но всё же напоминает он. Им не нужно уточнять, о чём идёт речь. За время, что они провели здесь, подобный разговор случался с завидным постоянством. Но Гас всё равно оборачивается к нему и с душераздирающе спокойным лицом поясняет – медленно, почти ласково, словно ребёнку, который никак не поймет, что дважды два четыре, а вовсе не десять, как он, маленький упрямец, твёрдо уверен: – Я пойду туда вместе с тобой. Я знаю, что меня могут помиловать, если я откажусь от тебя. Но этого я никогда не сделаю. Спектра набирает в лёгкие воздуха, чтобы со всем пылом ответить, что он думает по поводу такой позиции приближённого, но Гас выставляет вперёд указательный палец, прося позволить ему закончить. – Это мой выбор, мастер Спектра. Мой собственный. Я знаю, что не обязан, – юноша неловко сглатывает перед тем, как произнести страшное, режущее слух своей жестокой правдивостью слово, – умирать за тобой следом. Спектра стискивает кулаки до скрипа. – Но так велит мой долг. И если для его исполнения придётся ослушаться твоего приказа, я сделаю это. – Ты свободен ото всех долгов, – немедленно выпаливает Фантом. Как будто у Грава вообще были перед ним какие-либо долги. – Я даю тебе свободу и прошу, чтобы ты ею воспользовался. Лёгкая улыбка на губах помощника ясно даёт понять, что просьба в очередной раз будет проигнорирована. – Это не так работает, мой повелитель, – молвит Гас, качнув головой. – Если моя свобода заключается в том, чтобы идти своей дорогой, то я такой свободы не хочу. Я уже не один раз ответил отказом на предложение оставить тебя. О да, Спектра помнит каждый. Каждый раз, когда конвоир готов был выпустить Гаса из темницы, он чуть ли не выталкивал его взашей. А тот с упрямством ишака прирастал к тюремной койке и наотрез отказывался даже двинуться в сторону свободы. – Ты мог бы сказать им, что я силой удерживал тебя на своей стороне, – бурчит Фантом, скрестив руки на груди. – Это могло бы обеспечить тебе помилование, а, может быть, и восстановление в Вексах. Гас презрительно фыркает. – Я никогда не опущусь до того, чтобы пятнать твою честь, – отвечает он серьёзно. Предельно, мать его, серьёзно. – Куда её уже пятнать, – невесело усмехается Фантом, вставая со скамьи. Небрежно оттерев шматок тюремной пыли со штанины, он криво усмехается: – Пожалуй, это бы даже прибавило очков к моей злодейской харизме. Грав коротко улыбается одними губами: мол, шутку оценил. Тем не менее его взгляд остаётся непоколебимо серьёзным. – Ты ведь понимаешь, что они просто хотят сломить тебя, – произносит он, глядя в глаза. – Сделать так, чтобы даже самый верный приближённый от тебя отрёкся и ты остался в полном одиночестве. Чтобы вдоволь над тобой поглумиться. – Мне плевать, – отрезает Спектра. – Если у тебя есть шанс выбраться, ты должен его использовать. Гас хмыкает в ответ. – Предпочту сохранить свою честь. И твою тоже. Бессилие течёт по венам, отравляя кровь, парализуя сердце. Спектра, как ни старается, не может сглотнуть горечь, скопившуюся во рту, и он выливает её на помощника, ядовито выплюнув: – Если так хочешь меня почтить, отгрохай здоровенный памятник на мою могилу. Грав устало выдыхает, не поднимаясь со скамьи. – Ты серьёзно? – вопрошает он, повернувшись к собеседнику измождённым лицом. Спектра ненавидит то, что длительное заточение сделало с его Гасом. – Абсолютно! – вскрикивает он, не в силах уже держаться. – Я просто хочу, чтобы ты жил, ясно?! Горящие голубым пламенем глаза встречаются с изумрудными. – А ты подумал, каково будет мне после этого жить? – парирует Грав, глядя на мастера с вызовом, но голоса не повышая. – Охрененно, – выплёвывает Спектра себе под нос, нервно расхаживая взад-вперёд по камере. – Идиот, – констатирует Гас, качая головой. Спектра не обижается: знает, что помощник прав. Идиотом он стал в тот же миг, когда подумал, что его план по захвату власти на Новой Вестрое выгорит. Когда потащил за собою Гаса, не заботясь о его безопасности. Когда привязался сильнее, чем следовало. Оглядываясь назад, каждый шаг Фантома можно назвать идиотским. И ладно бы отдуваться за это пришлось только самому – но Гас с ним, в этой идущей ко дну дырявой лодчонке. И это невыносимо. С момента, когда они оба замолчали, проходит около получаса – и Спектра ненавидит то, как быстро течёт проклятущее время. Ноги уже устали нарезать круги по камере, но они волнуют веста в последнюю очередь: в груди сейчас больнее. Последняя хрупкая надежда брезжит на горизонте: может быть, если узнать причину гасовского упрямства, появится и шанс его отговорить? Спектра обеими руками хватается за эту соломинку. Подойдя к Гасу, он склоняется над ним и полуотчаянно, уже без прежней настойчивости, почти шёпотом спрашивает: – Почему ты хочешь остаться? И тут же предупредительно выставляет палец вверх, бросая на подчинённого грозный взгляд. – Ответы в духе "это мой долг, я обязан, я обещал" отметаются сразу же как бессмысленные и откровенно хреновые. Гас усмехается и, согнув крючком изящный мизинец, обхватывает им палец мастера. – Потому что моё место здесь, сэр. Какой я тебе, к чертям собачьим, теперь сэр, мысленно вопрошает Спектра, а вслух бросает лишь: – Ты невыносимо упрям. Он падает на скамью и отворачивается от приближённого, чувствуя, как в глазах снова начинает отвратительно щипать. Их теперь ничто не скрывает: маска давно уже валяется в пыли в противоположном углу. Она больше не нужна – сейчас. Здесь. С ним. – Упорству и стойкости научил меня ты, – невесёлый голос полон теплоты и нежности. От этого щипать начинает сильнее, и Фантом, обиженный на самого себя за несдержанность, недовольно шмыгает носом. Несколько минут они так и сидят – плечом к плечу, но порознь, молчащие, одинокие в своих мыслях. А потом Гас просто кладёт голову Спектре на плечо. Это сравнительно недавний их обычай. С тех пор, как они оказались заперты здесь, вообще очень многие сдерживающие факторы между ними перестали существовать. Фантом привычно двигается ближе, чтобы слуге было удобнее, и мягко прижимается щекой к его макушке, отстраненно скашивая глаза на темно-бурое пятно давно запёкшейся крови на виске. О, заживают такие глубокие ссадины обычно ужасно долго, и Гасу, судя по всему, от неё уже никогда не избавиться. Только так, ударом приклада по голове, дворцовые стражники и сумели справиться с разъярённым Гравом, казалось бы, готовым уже зубами выгрызать своего мастера из рук охраны так называемого порядка. "Снова болит?" Уже не нужно спрашивать: Спектра знает. Потому и предлагает с готовностью своё плечо, каждый раз стискивая зубы от негодования. Будь они на свободе, он бы уже поставил на уши все лучшие клиники Альфа-Сити, лишь бы они оказали его приближённому качественное лечение его постоянных головных болей, которые стали его проклятием в этой чёртовой камере. Будь Гас на свободе – он по крайней мере мог бы отлежаться дома, в тепле, уюте и покое (и да, Спектра приказал бы ему остаться в его доме). А сейчас и здесь они могут только ютиться в углу, терпеть собачий холод, сырость и невозможность облегчить боль. Спектру это бесит. Неимоверно. – Хочу, чтобы завтра ты не был там один, – негромко произносит Гас. Лучше бы ты молчал, думает Спектра, чувствуя, как больно выстукивает сердце, в которое только что будто всадили пулю. Если пару минут назад он был готов выбивать из слуги каждый придуманный им повод оставаться в темнице и горячо оспаривать их, то теперь, когда он узнаёт правду – он словно стоит на краю обрыва в эпицентре землетрясения, и неровная каменистая почва медленно, но непрестанно осыпается прямо под его ногами. Он наощупь находит в темноте руку Гаса и берет её в свою. Делать это кажется таким же естественным, как дышать. – Хочу, чтобы было кому держать тебя за руку при зачитке приговора, – ладонь Гаса несмело смыкается, сжимая пальцы господина. – Хочу проследить, чтобы с тобой обошлись уважительно. Спектру душит ком, подступивший к самому горлу. Чем он заслужил это сокровище, это глупое, самоотверженное сокровище, которое даже на краю собственной погибели думает лишь о нём? Лишь, сука, о нём. Фантом хочет размозжить себе голову о стену, только бы у Грава не осталось повода класть себя на плаху. – Хочу, чтобы полоумный старик и его прихлебатели не посмели смеяться над тобой, – не догадываясь о метаниях господина, продолжает Гас. – Чтобы ты остался в истории не как проходимец и предатель, а как тот, во имя кого не жалко отдать жизнь. Гас, пожалуйста, молчи. – Хочу, чтобы они видели, что даже смерти нас не сломить, – юноша криво ухмыляется и откидывает голову, прислоняясь затылком к холодной стене и зажмуриваясь на мгновение. Когда же он, не отрывая макушки от стены, поворачивается к Спектре, выражение его лица тоскливое, но абсолютно спокойное. Смирившееся. – Вот так, мой господин. Если только пожелаешь, могу привести ещё десяток причин, почему сейчас я здесь с тобой. Почему я не уйду, даже если мне это позволят. Спектра молчит. – Я просто не хочу, – полушёпотом добавляет Гас. – Ничего не хочу без тебя. Вместе с этими словами, сорвавшимися с губ приближённого, срывается в бездну и сердце Спектры. Что ж, вот она, правда, которой он так добивался. Только вот теперь он ничего не сможет с нею сделать, кроме как покориться. Против неё у Фантома нет аргументов – сам бы ответил то же самое, поменяйся они местами. Прохладная ладонь ложится на щёку Гаса – тёплую, несмотря на холод вокруг. Большим пальцем поглаживает её, очерчивает острые контуры исхудалой скулы. Грав прикрывает глаза и льнёт к ласкающей ладони. – Ты сошёл с ума, ты знаешь это? – шепчет Фантом, не сводя глаз с подрагивающих ресниц. Не разлепляя усталых век, Гас поворачивает голову и невесомо целует ладонь Спектры. – Да, – звучит бархатное. – Давно. Спектра готов взвыть от несправедливости. Нежность Гаса сладким ядом просачивается в вены, и он решительно не понимает, за что такому преданному и самоотверженному Гасу это проклятье по имени Спектра Фантом, которого он незаслуженно, непозволительно боготворит. Собственные идеи, которыми Спектра был одержим, которые застили ему глаза и за которыми он повёл своего единственного последователя – о, многое бы он отдал сейчас за то, чтобы вышибить из головы эти бредни, если бы это означало, что Гас останется невредим. Теперь же всё, что ему остаётся – протянуть дрожащую ладонь к груди помощника и несмело коснуться её – в том месте, где бьётся, пока ещё бьётся отчаянное сердце. Каждый удар отдаётся горьким укором в висках – ему ведь всего восемнадцать. – У тебя же впереди ещё целая жизнь, – одними губами произносит Спектра, смаргивая слезу. Гас смахивает её прохладными пальцами и нежно гладит мастера по щеке. – Ты – моя жизнь, – шёпотом отвечает он, улыбнувшись так светло, так любяще, что Спектра теряет последние крупицы самоконтроля. Нестерпимо желая запечатлеть его таким навсегда, он очертя голову впивается губами в губы Гаса. Не сдержав изумлённого полувсхлипа-полустона, тот тут же отвечает, вцепившись обеими руками Спектре в спину. Поцелуй выходит торопливым, жадным, отчаянным в борьбе за каждую секунду вдвоём. Спектра задыхается, но никакая сила на свете сейчас не заставит его отстраниться. Впервые в своей стремительно оканчивающейся жизни он целует кого-то, целует веста, который значит для него весь мир, и это так отличается от всего, что он привык испытывать. Он чувствует сердцебиение Гаса прямо напротив своего, чувствует собственной грудью, будто их сердца слились в одно, общее на двоих, изнывающее от сладкой муки сердце. Ему больно – и в то же время ему хорошо как никогда. – Спектра… – выдыхает Гас, чуть только их губы на секунду разъединяются. Его ладони порывисто обнимают лицо Спектры, а лицо озаряет нежная, мать его, улыбка – и Фантом, не выдерживая, притягивает его для нового поцелуя. Время застывает между ними, сдавшись на поруки их давно сдерживаемым чувствам, и Спектре кажется, что он никогда уже не сможет отпустить Гаса. Крепкие объятия кажутся прочнее любых цепей и кандалов, долговечнее крепостей и фортов, горячее только что выпущенной пули, сильнее самой смерти. Спектра целует Гаса пылко, упоительно, и отстраняется, только когда чувствует, как проворные пальцы помощника спешно расстёгивают пуговицы на его рубашке. – Гас… – шепчет юноша, встречаясь с ним взглядом. – Ты… уверен? – он многозначительно обводит глазами помещение, намекая на отсутствие какого бы то ни было удобства вокруг. Не задумываясь ни на секунду, Гас торопливо кивает. – Да, – его голос хриплый, чуть глубже и ниже, чем обычно, и Спектру ведёт от этого. – Это наша последняя ночь. Я хочу всего тебя. Без остатка. Вселенная… Вся необъятная Вселенная сейчас тонет в этих бесконечных изумрудных глазах, взирающих на Спектру с грёбаным обожанием – так, что он сейчас задохнётся от этой всепоглощающей любви. Им всё равно умирать – но смерть в объятиях друг друга обещает быть самой сладкой на свете. Спектра припадает к губам Гаса с новой страстью, запуская прохладные ладони под его водолазку и нещадно комкая её в кулаке. Где-то на третий день заточения – если они, конечно, не потеряли счёт времени – мастер и слуга догадались, что будет теплее, если постелить на каменную койку плащ Спектры, укрыться плащом Гаса и спать под ним в обнимку. Сейчас они расстилают оба плаща на полу и устраиваются на них, попутно избавляя друг друга от оставшейся одежды. – Не так я себе представлял нашу первую ночь, – шепчет Спектра, бережно проводя пальцами по ключице Гаса. Тот зажмуривается от удовольствия и притягивает мастера ближе. – Мы оба не так её представляли, мой господин, – горячо шепчет в самые губы. – Но сейчас у нас есть только мы и эти несколько часов до того, как за нами придут. И эти несколько часов, – невесомо целует, – я хочу быть только твоим. Эта ночь открывает им многое друг о друге. Они, оказывается, оба могут быть нежными. Впервые познавшие ласку, их тела умеют горячо на неё отзываться. Плавные, неспешные движения пленяют, распаляют страсть, доводят до тихого восторга, льющегося наружу прерывистыми вздохами и блаженными стонами. Губы распухают от непрестанных поцелуев, а тела пышут жаром, сливаясь в едином ритме. Сколько бы им ни осталось, руки навсегда запомнят мягкость желанного тела, глаза – любящий взгляд из-под полуприкрытых век, губы – горячее дыхание напротив. Они забываются в плеяде взаимных ласк, утоляя долгую тоску их сердец друг по другу. Они не знают, когда наступает утро, да и не хотели бы знать. Если утро наступает тогда, когда оба, отдышавшись, опускаются друг другу в объятия, устало перебирая пряди взмокших волос, то это – самое счастливое утро из тех, что возможно вообразить. Гас, накануне измождённый и утомлённый постоянной головной болью, выглядит сияющим – таким, каким Спектра давно его не видел. Он целует любимого в плечо и вскоре проваливается в неглубокий сон на его груди. Они готовы встретить этот день.

***

– Эй вы там, на выход! – грубый голос конвоира проезжается по ушам. Противно позвякивая наручниками, грузный вест в отвратительно-зелёной форме угрюмо смотрит исподлобья. – Быстрее давайте, все уже собрались! – А то что?! – рявкает Спектра, сжимая кулак и протирая им заспанные глаза. – Зеногелд обидится и уйдёт? Отлично, тогда я и с места не двинусь. Надсмотрщик хмурится и раздувает ноздри от такого нахальства. – Живо!!! – орёт он, снова потрясая в воздухе двумя парами наручников. Спектра в сердцах сгребает под руку первое, что попалось – собственный остроносый сапог – и запускает в конвоира. Попасть и не надеялся, но треск лазерных прутьев решётки заставляет веста трусливо попятиться. Вероятно, их перепалка разбудила и Гаса. Едва разлепив глаза, он коротко смотрит перед собой, не уделяя никакого внимания охране, и сонно тянется за поцелуем. Внутри Спектры всё ёкает и переворачивается, и он в ту же секунду, наплевав на ожидающий в дверях конвой, порывисто набрасывается на Гаса, сминая его губы и нетерпеливо целуя. Тот негромко стонет и притягивает мастера ближе, зарываясь всей ладонью в его волосы и мягко укладывая на себя. На громкий окрик конвоира Спектра отвечает метким броском второго сапога, безошибочно нащупав его у себя за спиной и ни на секунду не отрываясь от поцелуев – долгих, жгучих, распаляющих жар по всему телу. Страсть, владевшая ими этой ночью, всколыхивается вновь, и Фантом немедленно поддаётся ей, спускаясь дорожкой из поцелуев к шее и ключицам Гаса. Честное слово, он прямо сейчас, нисколько не задумываясь, зашёл бы и куда дальше, но Гас, кажется, сумел сохранить больше самообладания. Хотя они оба сейчас пылают желанием, он аккуратно отстраняет от себя господина и, коротко кивнув, оставляет последний поцелуй на кончике его носа. С ненавистью покосившись на ухмыляющегося конвоира, Фантом издаёт короткое недовольное рычание и нехотя выбирается из импровизированной постели. Ничуть не стесняясь собственной наготы, он принимается одеваться, стараясь при этом максимально прикрыть собой Гаса, шарящего по полу в поисках своей одежды. Максимально неторопливо – куда им спешить, в самом-то деле? – натягивает брюки и рубашку, отряхивает от пыли плащ, закрепляет на лице маску. Чувствуя на себе ядовитый взгляд надсмотрщика, Спектра тихонько ухмыляется и, собственнически приобняв одевшегося Гаса за талию, вальяжно выходит из камеры. Наручники на них защёлкиваются – отсчёт их оставшегося времени пошёл. По законам вестов смертная казнь вообще-то запрещена, но обнаглевший король решил отбросить захваченный им народ на много веков назад, назначив казнь двоих самых нелояльных к его политике вестов на государственный праздник – день короны. Казнь была объявлена публичной, поэтому на Арену – ха! на ту самую Арену, которая помнила триумфальное восхождение Спектры Фантома и Гаса Грава – согнали народу больше, чем присутствовало на самых громких боях. Им придётся пройти через всю Арену под взглядами тысяч вестов, чтобы умереть от пуль ненавистной им тирании. Там, в конце издевательски-красной дорожки – надо же, не поскупились! – стоит дюжина палачей с ружьями наперевес. Когда Спектру и Гаса под гробовое молчание толпы выводят на свет, Спектре почти смешно. Сколько усилий, чтобы уничтожить всего двоих, а, Зеногелд? Юноша из интереса ищет взглядом короля. Ах, вот и он – прямо над местом будущего расстрела возведена высокая временная пристройка в виде балкончика – для монарха и его приближённых. Даже сейчас, когда приговорённые абсолютно беспомощны, этот трус боится даже приблизиться. Зато весь при полном параде, как на коронацию. В каком-то плане так оно и есть: падение Спектры помогло ему сохранить за собой трон, по крайней мере, на пару лет вперёд. Несправедливая случайность расставила фигуры на этой шахматной доске в пользу короля, и теперь болван торжествует, мня себя всесильным и непобедимым. Спектра мысленно закатывает глаза. Что за убожество, в самом деле. Место по правую руку монарха, где должен бы стоять наследник престола, почему-то свободно. По левую расположились торжествующие Вексы. Майлин смотрит надменнее остальных. На ней – дорогие меха; да, плевать, что охота на диких зверей запрещена законом уже лет пятьдесят как. Смотри не надорвись, таская на плечах наши с Гасом шкуры. Шэдоу гогочет во все тридцать два рядом с нею. Волт стоит с привычным для себя каменно-непроницаемым лицом. Он, может быть, даже и не рад здесь находиться. Только вряд ли об этом заикнётся. Линк сбоку от него скалится словно шакалёнок за спиной взрослого шакала. Однако Спектра даже отсюда чувствует, как подкашиваются тоненькие ножки подростка. Знает, что с его "талантом" перебежчика недолго осталось до момента, когда безвкусная ковровая дорожка до эшафота расстелется и перед ним. Здесь даже профессор Клэй, со своей привычной мордой кирпичом невозмутимо делающий вид, что его хата с краю и вообще это не его сына собираются сейчас казнить. Чтоб вам всем сдохнуть, искренне желает Спектра, крепче сжимая руку Гаса – наручники с них только что сняли. Тот поворачивается к нему лицом – и обнадёживающе улыбается. Сжимает его ладонь сильнее – три раза, коротко, отрывисто. Я. Тебя. Люблю. Фантом не скрывает собственной улыбки и отвечает такими же ритмичными пожатиями руки. Я. Тебя. Люблю. Конвоир грубо подталкивает Спектру в спину, и ему как никогда хочется вмазать по этой обрюзгшей физиономии. Гас рядом огрызается и готов уже броситься на нахала с кулаками, но Спектра аккуратно одёргивает его. "Он того не стоит". А им нужно держаться гордо. Не разжимая рук, мастер и слуга молча шагают вперёд. Пользуясь тем, что под маской не видно его глаз, Спектра осматривается вокруг – и сердце вдруг каменеет. По обе стороны от дорожки выставлены клети с особыми зрителями. Членов Фронта Сопротивления не просто схватили вместе со Спектрой и Гасом. Их заставят смотреть на казнь, а судя по кучкам стражников на каждом углу клети – ещё и карать за неповиновение. Фантом сдавленно рычит, сцепив зубы. Они притащили сюда Миру, чёрт их всех дери. Злоба на короля и его прихвостней клокочет в груди всё сильнее. Гас, понимая всё без слов, крепче сжимает руку Спектры, и это помогает ему хотя бы сохранить чеканный шаг. Он проходит мимо клетки с сестрой с ровной спиной, не отклоняясь и не оборачиваясь – эталон гордости и несгибаемости, и только один вест на свете может догадываться, чего это ему стоит. Толпа всё ещё молчит. Стук каблуков осуждённых в такой тишине раздаётся почти громогласно. Их ставят у стены, бесцеремонно и грубо разворачивая лицом к народу. Мозолистая неуклюжая рука срывает со Спектры маску и швыряет её в пыль, обнажая дерзкую ухмылку – ну уж нет, он не доставит Зеногелду такой радости, как поглумиться над его разоблачением. По толпе пробегает приглушённый ропот – они впервые видят знаменитого лидера Вексов без своего неизменного атрибута, и Спектра почти польщён тем, какое волнение произвёл среди зрителей. Впрочем, долго им наслаждаться ему не дают: конвоир, толщиной раза в два больше юноши, встряхивает его и обвязывает верёвкой от плеч до запястий. Та же участь постигает и Гаса. Как только конвой отходит, оба, не сговариваясь, шагают ближе друг к другу и, как могут, переплетают пальцы ниже верёвок. Толпа нестройно ахает. Зеногелд долго и обстоятельно толкает какую-то отвратительную пафосную речь – даже если не вслушиваться, отчётливо различима ложь, которой обильно сдобрено каждое слово. "Предатели", "изменники" и "потенциальные узурпаторы" смотрят друг на друга с влюблёнными улыбками на губах, жалея о том, что не могут больше обняться. В толпе слышен одинокий плач, который привлекает внимание охраны. Спектра провожает взглядом немолодую женщину, которую под руки выводят прочь. Повезёт ей, если дело ограничится предупредительной беседой, а то ведь с этих жандармов станется. – К оружию! – наконец грохочет Зеногелд наверху. Палачи стройным рывком вскидывают на плечи ружья. Спектра и Гас сильнее сжимают пальцы друг друга. Многотысячная толпа замирает в ожидании. Спектра окидывает её взглядом в последний раз – и невольно останавливает взгляд на сестре. "Мира, не смотри!.." – громко шепчет ей пацан из соседней камеры в истрёпанном лиловом кителе. Мира смотрит. Пацан – его имени Спектра не помнит – даже не утруждайся. Ты же, кажется, знаешь Миру: когда она вообще хоть кого-либо слушалась? Фантом вдыхает воздух полной грудью и улыбается девушке, прежде чем переводит взгляд на Гаса. Его тут же встречают любимые изумрудные глаза, в которых нет ни капли страха. – Смотри на меня, – шепчет Спектра одними губами. – Только на тебя, – отвечает Гас, даря ему последнюю улыбку. Толпу оглушает звонкий выстрел и последовавший за ним многоголосый крик. … Секунда. Две. Три. Спектра не чувствует боли. Всё, что он чувствует – это по-прежнему рука Гаса в его руке, и она не дрожит, не вырывается, сжимает всё так же крепко. Разомкнув веки, Фантом поворачивает голову и встречается с таким же непонимающим взглядом зелёных глаз. На них всё ещё нацелены ружейные дула, но ни одно не источает дыма, а сами палачи, как один, приподняли забрала и поражённо уставились вверх. Стреляли не они. – Что за… – только и успевает прошептать Спектра, когда прямо перед ним шмякается что-то большое и грузное. Гас, кажется, понимает всё быстрее: с его стороны раздаётся тихий сдавленный выдох. Спектра крепче сжимает его ладонь и продолжает шокированно смотреть на распростёртое у его ног тело Зеногелда. С простреленной головой. Позже Гас скажет, что там ему было самое место. Но это позже. Толпа невольных свидетелей наперебой гудит, особо впечатлительные, судя по всему, попадали в обмороки, а сверху прямо в издевательски фонящий микрофон раздаётся громкий, истерический, наполненный гневом и слезами вопль: – Остановите это всё к чёртовой матери!!! Спектра на свой страх и риск делает шаг вперёд и задирает голову. Не показалось. На балконе действительно стоит принц Хайдрон с дымящимся револьвером в руке. – Мать твою… – поражённо шепчет Гас, уставившись туда же, куда и Спектра. Вексов уже не видать – вероятно, разбежались кто куда, выстрел-то гремел только раз. Хайдрон на балконе один – трясётся всем телом и загнанно дышит, словно только что выкричал все лёгкие. Таким наследника вестальского престола никто никогда ещё не видел, и меньше всего Спектра понимает, чего сейчас от него ожидать. – Убрать ружья!!! Пожалуй, Хайдрон сумел его удивить. И не только его: вся толпа замерла с открытыми ртами, переводя взгляд с принца на палачей и обратно. Палачи же как стояли ошарашенные в край, так и остались с задранными головами и выпученными глазами. – Я теперь ваш король!!! – на разрыв аорты вопит принц, хватаясь за микрофон словно за единственную точку опоры. – Освободить пленных!!! Палачи неуверенно переглядываются между собой, очевидно сбитые с толку. В их контракте опредёленно не было инструкции на случай, если приказы начнёт отдавать наследник престола, только что самолично избавившийся от того, кто должен ему наследовать. – Ну?! – нетерпеливо прикрикивает Хайдрон, скрежетнув зубами. Один из палачей медленно, словно на пробу, выступает вперёд. Бросает короткий опасливый взгляд на балкон и достаёт из ножен притороченный к поясу лазерный меч. Спектра приглядывается: в лице палача нет ни единого отголоска враждебности. Когда верёвки падают на землю, кто-то в толпе издаёт клич одобрения. Его нестройно подхватывают на галёрке, и спустя секунд тридцать добрая половина толпы уже рукоплещет принцу. Первое, что чувствует Спектра, когда его тело перестают стягивать путы – тепло тела Гаса, который заключает его в крепкие объятия, и провалиться ему на этом месте, если это не всё, что Фантому сейчас нужно на этом свете. Он обхватывает возлюбленного обеими руками и зарывается носом в его волосы, готовый немедленно растерзать всех, кто посмеет прямо сейчас встать между ними. Первые ряды в толпе начинают наперебой выкрикивать имена Спектры и Гаса, а также принца Хайдрона, который всё ещё тяжело дышит в микрофон там, наверху. Стражники, которые должны были охранять Зеногелда, либо скрылись, не желая отвечать за собственный провал, либо просто не решаются что-то сделать – так или иначе принц до сих пор стоит на трибуне над телом собственного отца. Если Спектра о чём-то и жалеет – то только о том, что Хайдрону, а не ему, удалось укокошить злодея. Ну и ещё о том, что сейчас вокруг них с Гасом столько народу, ибо слёзы радости, выступившие на глазах помощника, хочется утереть поцелуями. Стражники, стоящие возле клетей с участниками Фронта Сопротивления, очевидно, решают, что принц приказал отпустить всех пленников. Чуть только лазерные прутья клети, в которой заточена Мира, исчезают, девушка бросается к брату и повисает на его шее. Спектра обнимает её свободной рукой – вторую крепко обхватывает Гас. Фантом целует его в макушку и крепко прижимает к себе обоих. Он не знает, чем именно так обязан принцу Хайдрону, но он искренне благодарен ему за свою заново обретённую семью. Толпа продолжает бесноваться, кто-то начинает выкрикивать политические лозунги, стража наконец-то вспоминает о своём предназначении и начинает спешно возводить заградительные сооружения из собственных щитов, чтобы осмелевший народ не полез на Арену. Всё теперь пойдет по-другому, мельком думает Спектра, наслаждаясь объятиями двух самых дорогих для него вестов, и надо бы теперь как-то повлиять на то, в какую сторону оно пойдёт. Но это – потом. Сейчас он просто жив. И теперь точно будет счастлив.

***

Эти глухие коридоры настолько привыкли к тяжёлому лязгу гвардейских сапог, что отнюдь не мягкая поступь Гаса кажется скромным детским топотом. С обеих сторон на юношу взирают пустые мрачные камеры – теперь, когда он снаружи них, дышится уже легче, но по позвоночнику всё равно пробегает дрожь. Не хотел бы Гас когда-нибудь оказаться здесь снова. Выпросить этот пропуск у наскоро созванного Временного Правительства было той ещё морокой, но сдвинуть упёртого Гаса с принятого им решения – всё равно что пытаться штурмовать гору с кукольным молоточком, поэтому в конце концов он выбил себе разрешение посетить Хайдрона в тюрьме, куда тот, после скоротечного заседания органов правопорядка, все-таки отправился. Поэтому он торопливо вышагивает вдоль казематов, оглядываясь по сторонам в поисках того, с кем пришёл потолковать. Приходится пройти добрую половину коридора, прежде чем взгляд натыкается на знакомую макушку за кричаще-красной лазерной решёткой. Похоже, принц тут один во всей тюрьме. Несладко же ему. Гас и Спектра хотя бы были друг у друга, а ему приходится торчать тут в компании одного лишь электрического шума да четырёх стен. Граву почти жаль бывшего врага. Впрочем, "бывшего" это пока ещё сильно сказано. Гасу только предстоит выяснить, что крылось за отчаянными действиями Хайдрона. Ну что ж, за этим он и здесь. Принц полулежит на койке, закинув на неё ноги и опираясь головой и плечами о стену. Не самая удобная поза, мельком отмечает Гас: скоро лопатки заноют так, что шевельнуться будет трудно. Перед тем, как постучать по стальному косяку, юноша прокашливается. – Занемог, Ксави? – тут же иронично отзывается принц, не поворачивая головы. – А я же говорил тебе, как дерьмово тут находиться днём и ночью. Может, сжалишься из чувства солидарности и выпустишь меня, а? – голос юноши сочится плутовством и едва скрываемым ядом. Да, он тут явно держит всех на ушах. – Кхм, – громче повторяет Гас. – Я не твой надсмотрщик, если ты об этом. – Гас? – от неожиданности Хайдрон круто разворачивается на скамье и чуть не валится с неё. На лице юного веста явственно читаются смятение и растерянность, так не свойственные царственному подростку. Грав даже сам опешивает на мгновение. Только на мгновение – потому что Хайдрон тут же одёргивает себя, усаживается поудобнее и набрасывает на лицо привычную заносчивую гримасу. – Пришёл поблагодарить за спасение? Грав хмурится. Иного от принца он и не ждал, но кто говорил, что будет легко. – Поблагодарю, если сочту нужным, – отвечает он, подойдя вплотную к лазерной решётке. – Прежде ответь мне, почему ты сделал это? Хайдрон небрежно закидывает ногу на ногу и деланно беспечно хмыкает, покручивая между пальцами прядь волос. На Гаса принц почему-то не смотрит. – Моего отца давно пора было остановить, – отвечает он с лёгкой ухмылкой. – Кто-то же должен был это сделать. Прищурившись, Гас облокачивается на металлическую створку клети. Ответ принца более чем логичен, но почему-то не кажется исчерпывающим. Словно дым от вулкана, за которым обязательно последуют выбросы горячей лавы. – Долго же до тебя это доходило, – произносит Грав задумчиво. Несколько секунд молчания – и он осекается. – Кхм. Прости. Я здесь не за этим. На лице принца крупными буквами написано недоверие. – Да ну, – скептически изрекает он, продолжая смотреть куда-то в сторону. Гас мысленно ругает себя за неотёсанность. – Я лишь хочу знать причину, по которой ты так… подставился, – выдавливает он из себя, всеми силами стараясь оставаться вежливым. – Ты ведь лучше меня знаешь, что убийство – даже его убийство – тебе с рук не сойдёт. Принц молчит, болтая в воздухе носком ботинка. – У меня своей семьи нет, – произносит Гас, решив, что личное признание поможет построить мостик доверия между ним и Хайдроном. – Я не представляю, что значит иметь отца, и тем более не могу представить, что значит отречься от него. Спектра… рассказывал мне о своём, но даже у них не дошло до такого. При упоминании Спектры Хайдрон фыркает и скрещивает руки на груди, но продолжает слушать. Гас охотно пользуется этим и продолжает: – Я пришёл сюда, чтобы понять, что заставило тебя спасти нас ценой жизни собственного отца. Ценой своей свободы. Принц долго молчит, нахмурив брови. Гас терпеливо ждёт, хотя желание поторопить его становится сильнее с каждой минутой, проведённой в слишком хорошо знакомом холоде темниц. Наконец Хайдрон поднимает голову – в глазах его сверкает решимость – и медленно, с расстановкой, проговаривает: – Видишь ли… я очень трепетно отношусь к тому, что считаю своим. Гас непонимающе хмурится, приклонив голову вбок. Своим? Что именно принц считает своим, когда речь идёт об освобождении политических преступников? – Отец дал мне титул, власть, статус – но взамен отобрал столько, что смешно полагать, будто он мой благодетель, – в голосе Хайдрона слышатся стальные нотки. – Я не мог позволить отнять у меня то, на что я сам имел планы. Обтекаемые формулировки юноши заставляют Гаса крепко задуматься. – Ты имеешь в виду… ты хотел, чтобы я и Спектра поступили к тебе на службу? – высказывает он самое вероятное из предположений. Если Хайдрон хотел независимости от Зеногелда – логичнее всего, что он стал бы собирать личную гвардию. Спектра и Гас – сильнейшие бойцы Пайруса и Сабтерры, к тому же не слишком ладят с остальными Вексами, поэтому заполучить их в личные охранители было бы весьма полезно для принца, не так ли? Хайдрон тем не менее задумчиво почёсывает подбородок. – Хм-м. Не назвал бы это службой, – отвечает он, развевая догадки Гаса. – Но да, я преследовал собственные интересы, освобождая вас. Гас недоумевающе хмыкает. Хайдрон только разводит руками. – Впрочем, сейчас это всё равно больше не имеет значения. Мирным путём я не смог добиться от отца того, чего хотел – пришлось действовать радикально, только и всего. Так что не обольщайся насчёт меня – если ты, конечно, шёл сюда с расчётом побыть моим адвокатом. Вот уж в чём нет надобности – так это в адвокатах. К принцу наверняка уже приставили самого именитого из вестальских юристов, который сейчас занимается пристальным изучением дыр в законе и упражняется в словоблудии, чтобы мастерски запудрить судьям мозги. И всё-таки что-то шевелится в душе Гаса, подсказывая, что стоило бы что-нибудь сделать для Хайдрона в ответ. Что-то не даёт ему просто взять и уйти, даже притом что полученная информация едва-едва утолила его жажду знания. Гас всегда считал себя вестом довольно хладнокровным, но сейчас по венам разливается тёплое, слегка горчащее на языке сочувствие. Потоптавшись немного на месте, юноша изрекает, глядя на царственного узника: – Скоро будет суд. Мы со Спектрой пройдём как свидетели. Хайдрон безучастно хмыкает: мол, и без тебя знаю. – Если суд учтёт мои показания, – продолжает Гас, – я постараюсь, чтобы тебе смягчили наказание. Принц удивлённо вскидывает брови, второй раз с момента, как пришёл Грав, выказывая какие-то более-менее кажущиеся настоящими эмоции. Гас пробует улыбнуться уголком губ, и это, кажется, ещё сильнее сбивает Хайдрона с толку. Он ошарашенно молчит, бегая глазами туда-сюда, и, кажется, даже не знает, что ответить. "О нём впервые… хотят позаботиться?" – догадывается Гас, и это объясняет для него всё поведение Хайдрона. Ровно как и то, что, спустя несколько секунд принц неловко прокашливается и сеова напускает на себя маску невозмутимости. – Что ж, – его высокий голос отражается от стенок камеры, – постарайся. "Как ожидаемо", – проносится в голове Гаса. Вест было собирается сказать что-нибудь едкое в ответ, но с удивлением для себя обнаруживает, что колкостей в голову совершенно не приходит. А вертится на языке совершенно другое слово – то, которое Грав никогда не думал, что скажет принцу Хайдрону. – Спасибо. Прежде чем уйти, Гас протягивает принцу ладонь для пожатия, прямо сквозь ячейку лазерной решётки. Они со Спектрой давно поняли, что так можно делать, только вот толку это им не принесло никакого. Хайдрон же смотрит на протянутую руку как на чудо света. “Не знал, что так можно?” – думает Гас, терпеливо ожидая. Принц медленно моргает, будто пытаясь избавиться от наваждения, и делает несмелый шаг навстречу гостю. Подойдя ближе, он пытливо смотрит в глаза Гаса, так, что у того мурашки пробегают по спине – а затем шумно выдыхает и наконец пожимает его ладонь. Трижды.