wield your smile, your highness!

— мне нужно... доверенное лицо, — сообщает чарли, переводя взгляд на лицо отца. люцифер на секунду кажется озадаченным. потом это наваждение пропадает. — аластор недостаточно хорошо справляется с поставленными тобою задачами? — аластор прекрасен в своей исполнительности, — она заверяет, прикрывая глаза. жест напускной спокойности, — но всё же, он служит в первую очередь тебе. мне бы хотелось иметь кого-то, для кого я являюсь приоритетом. люцифер вздыхает, змеиный язык на секунду показывается из-за ряда плотно сжатых зубов. — кандидатуры? — он не служит при дворе, — предупреждает, — но это демон высокого статуса. аластор лично предоставил мне контакт. — вот как? что ж, — он пожимает плечами, возвращаясь к еде, — в таком случае я доверяю его суждению. === она пишет письма. точнее, она пишет одно письмо, но переписывает его трижды, прежде чем останавливается на третьем варианте. в камине тлеет пепел от первых двух. солнце в аду — понятие относительное. скорее просто свет, который пробивается сквозь вечную дымку, окрашивая всё в оттенки старого золота и запёкшейся крови. и всё же даже такой свет полезен. или считается полезным. в любом случае, первое, что делает аластор, попадая в комнату чарли — раздвигает тяжёлые шторы. она не поднимает головы от своего занятия. аластор покорно не торопит, хоть и привык, что когда его посылают отправить письмо, по его прибытии конверт уже готов и запечатан. в такие моменты он думает, что она всё-таки слишком похожа на отца. не внешне. люцифер мягче в движениях, но вместе с тем размашистее. чарли собирает себя в узлы. каждое движение выверено, каждое слово взвешено, даже когда она одна. она учится быть королевой. учится быть той, кто примет трон отца, когда наступит первый день столетнего траура. чарли запечатывает письмо. сургуч, герб, уверенное нажатие. всё как положено. поднимает глаза, встречается с ним взглядом и аластор позволяет себе чуть заметный наклон головы. вопрос без слов. — сегодня вечером, — отвечает она так же тихо, хотя в комнате никого, кроме них, — я хочу, чтобы оно ушло сегодня вечером. значит, письмо уйдет сегодня вечером. личная встреча с курьером, пара слов, которых не слышит никто, кому не надо, конверт, исчезающий во внутреннем кармане чужого пальто. экипаж уезжает, цокот копыт тает в тумане, и аластор уже думает о другом. у него есть сорок минут до того, как люцифер позовёт его разбирать прошения, и эти сорок минут он проведёт там, где его присутствие незаметно, но необходимо. в малой приёмной кто-то разбил вазу. тёмное влажное пятно. свежее, ещё не высохло до конца, и пахнет глиной. осколков нет, ниффти уже всё убрала. в восточном крыле тихо. там располагаются гостевые комнаты, которые почти никогда не используются. аластор проверяет замки. не потому, что ждёт неприятностей, а потому что привык. пальцы скользят по металлу, и он слушает, как щёлкают пружины, отмечая, где нужно масло, где болт сел чуть плотнее, чем следует. в конце коридора он останавливается у окна, смотрит вниз, во двор. там грузят какие-то ящики, суетится прислуга, и кто-то явно не на своём месте, потому что через минуту от главного входа отделяется фигура и идёт разбираться. аластор провожает её взглядом, запоминает лицо. в библиотеке кто-то есть. он узнаёт это ещё до того, как открывает дверь. лёгкое шуршание, размеренное дыхание. внутри, в кресле у окна, дремлет кто-то из прислуги. голова свесилась набок, на коленях раскрытая книга. аластор стоит в дверях несколько секунд, раздумывая, будить или нет. не будит. просто запоминает имя, чтобы потом, когда будет нужно, знать. в коридоре он сталкивается с ниффти. она тащит ведро и тряпку, и вид у неё такой, будто она собирается оттереть не только пятно на ковре, но и все грехи этого дворца разом. — там, — говорит она вместо приветствия и машет рукой куда-то в сторону кухни, — там труба. аластор останавливается. — что с трубой? — течёт. — давно? — сейчас. она уже исчезает за поворотом, и аластор идёт на кухню. труба действительно течёт. не сильно, но достаточно, чтобы через час пол был мокрым, а через день здесь пахло сыростью. вызовут мастера до вечера. он доходит до кабинета люцифера. его костяшки касаются двери ровно в ту секунду, как сорок минут истекают. внутри пахнет табаком и старой кожей. люцифер сидит за столом, перед ним стопка бумаг, и он даже не поднимает головы, когда аластор входит. — садись, — говорит, переворачивая страницу, — работы много. аластор садится. берёт верхнее прошение. читает. где-то в глубине дворца ниффти с кем-то спорит. её голос слышен даже здесь, сквозь закрытые двери. в восточном крыле тихо оседает пыль. письмо чарли уезжает всё дальше, к тому, кому оно адресовано. день сменяется сумерками, потом ночью. что делает аластор ночью, не знает никто. те, кто могли бы спросить, давно перестали это делать. он просто есть утром, когда нужно, и этого достаточно. утро, по своему обыкновению, приходит быстро и незаметно. дворец просыпается не сразу. сначала прислуга. те, кто топит камины и меняет воду. хаск, который появляется из своих комнат с таким видом, будто уже устал, хотя день только начался. ниффти, которую слышно раньше, чем видно. она где-то в коридорах, громко выговаривает кому-то за плохо начищенные подсвечники. в большой столовой накрывают к завтраку. чарли ещё не спустилась, люцифер тоже, и это время принадлежит тем, кто делает так, чтобы утро случилось. скатерти, приборы, цветы в вазах. всё должно быть готово до того, как члены семьи переступят порог своих комнат. семья спускается к завтраку не одновременно. так бывает только на официальных приёмах, когда каждая минута расписана и опоздание становится событием. здесь, в обычное утро, люцифер приходит первым. садится во главе стола. чарли появляется через десять минут. платье достаточно строгое для этого времени суток, волосы уложены так, что видно, на причёску был потрачен как минимум час. люцифер смотрит на неё секунду, потом отводит взгляд, и в этом взгляде нет ничего, кроме спокойной удовлетворённости. она делает всё правильно. подают яйца, тосты, фрукты, которые в аду называют фруктами, хотя растут они на чёрной земле и пахнут дымом. чарли ест мало, люцифер ест и того меньше. они почти не разговаривают. в этом нет нужды. всё, что нужно сказать, будет сказано после, в кабинетах, за закрытыми дверями. завтрак — это просто завтрак. ритуал. дверь открывается без стука. аластор входит так, как входят только те, кто имеет право входить без приглашения. спокойно, уверенно, с улыбкой, которая не сходит с его лица никогда. это необычно. он редко появляется по утрам, за завтраком и того реже. чарли не показывает удивления, но её пальцы на секунду замирают над чашкой. он наклоняется к люциферу, говорит что-то тихо, почти беззвучно, прикрывая зубастую пасть ладонью. люцифер слушает, не меняясь в лице. чарли чувствует срочность. когда дело касается аластора, такое можно только почувствовать. угадать. никогда не увидеть напрямую. потом он уходит так же бесшумно, как появился. — заканчивай без меня, — люцифер говорит, поднимаясь, поправляет пиджак. чарли коротко кивает. они прощаются улыбкой. вскоре она покидает зал тоже. а после завтрака дворец гудит. всё так же тихо, но более явно, чем обычно. слуги спускаются и поднимаются по лестницам чаще, чем в любой другой будний день. шаги звучат торопливее, и в каждом коридоре кто-то кого-то окликает, передаёт, уточняет. письма уходят одно за другим, курьеры сменяют курьеров, и в приёмной уже к полудню скапливается приличная стопка бумаг. документы поднимают из архивов. те, что пылились годами, те, о существовании которых почти забыли. хаск лично носит их наверх, и лицо его выражает весь спектр его недовольства. никто не говорит вслух о том, что случилось. никто не знает точно. но все чувствуют. в кабинете люцифера тихо. это такая тишина, когда воздух плотнеет и каждый звук кажется лишним. люцифер сидит за столом, перед ним те же бумаги, что были утром, но он их не читает. смотрит в одну точку на стене, пальцы барабанят по подлокотнику кресла. — сколько можно ждать? — сколько потребуется. — я не просил философии. — я и не философствую. пауза. слишком длинная. слишком тяжёлая. — когда ты узнал? — три часа назад. — и молчал три часа? — докладываю сейчас. люцифер резко поднимается, кресло с грохотом отъезжает назад. — ты докладываешь сейчас. ты докладываешь сейчас, когда у меня во дворце, под моей крышей, уже три часа находится ангел? аластор поворачивается. лицо спокойное, улыбка на месте. — я проверял. — что ты проверял? — не спутали ли её с кем-то. не ошибка ли. не ловушка ли. люцифер делает шаг вперёд, глаза недобро темнеют, на белых чешуйках проступают рога. — и? — не ошибка. — это я уже понял. — сомневаюсь, что ловушка. она одна. и она… — аластор запинается ровно настолько, чтобы это заметил люцифер, но не настолько, чтобы это можно было назвать неуверенностью, — не в лучшем состоянии. — мне всё равно, — он низко шипит, — хоть покалеченная, хоть немая, хоть полумертвая. она ангел. она в моём королевстве. и я узнаю об этом через три часа после того, как её нашли. — её нашли не три часа назад. люцифер замирает. — что? — её нашли вчера вечером. в восточной части, у границы. те, кто нашёл, не сразу поняли, кто это. не сразу поверили. потом решали, кому докладывать. потом решали, поверят ли им. цепочка длинная. — и кто её нашёл? — окрестные жители. все имена задокументированны. люцифер смеётся. невесело, зло, отрывисто. — кучка... простых грешников... нашли ангела раньше, чем моя разведка. раньше, чем ты, — люцифер разворачивается, идёт к окну, потом обратно, как зверь в клетке, — я хочу знать всё. кто, что говорит, откуда взялась, почему упала. я хочу знать, кто её видел, кто с ней говорил, кто прикоснулся. я хочу… он обрывает себя. стоит спиной к аластору, смотрит в окно. — иди, — говорит наконец, — допроси. и чтобы к вечеру у меня была хоть какая-то информация. и аластор уже у двери, рука на ручке, когда голос короля останавливает его. — допроси... цивильно. аластор замирает. не оборачивается. пауза. в ней умещается всё: столетия хрупкого мира между адом и раем, десятки протоколов, которые никто не писал, но которые все знают наизусть. ангела могут потребовать назад. или ей придётся показаться публично. или то и другое сразу. и тогда каждый синяк на её лице станет не просто синяком, а поводом. цивильно. аластор позволяет себе то, что позволяет крайне редко. паузу, в которой прячется сожаление. не спорит. — разумеется. он уже берётся за ручку, когда за спиной слышится короткий, рваный вдох. люцифер хочет что-то добавить. аластор ждёт. — это... — мнётся, что само по себе редкость, — едва ли самое важное сейчас. но я забываю спросить ещё со вчера. аластор не оборачивается. не показывает, что услышал. но внутри отмечает, запоминает, укладывает в ту часть сознания, где хранится всё, что может однажды понадобиться. в последнее время его величество часто что-то забывает. — контакт, который ты дал чарли. кто это? мне нужно встретиться с ним лично. аластор не отвечает. рука на ручке двери не двигается. — аластор? он оборачивается медленно. так медленно, что люцифер, увидев его лицо, сам замирает на мгновение. растерянность. чистая, неприкрытая, такая, какой не бывает на лице аластора никогда. абсолютное непонимание. он смотрит на люцифера дольше, чем позволяют приличия, дольше, чем позволяют их отношения, дольше, чем позволено смотреть на короля. ждёт пояснения. как будто сейчас люцифер скажет, что это шутка, что он ошибся, что речь о чём-то другом. тишина затягивается. потом аластор прикладывает руку к груди. жест извинения. старомодный, почти забытый, тот, что он не использовал уже десятилетия. — я... прошу прощения. но я не давал её высочеству никаких контактов. теперь удивлён люцифер. не словам, а удивлением аластора. — чарли захотела себе приближённого. своего. сказала, что говорила с тобой, что ты лично предоставил ей контакт. — я бы никогда не осмелился советовать приближённых вашей дочери, не посоветовавшись с вами заранее. — она настояла, что ты знаешь этого демона. тишина. и в этой тишине у аластора что-то щёлкает. люцифер видит это по лицу. по глазам. по тому, как меняется взгляд. как пустота внутри заполняется чем-то другим. чем-то, что люцифер не берётся называть. аластор открывает рот, чтобы сказать что-то. может быть, "если позволите". может быть, "я разберусь". — можешь идти, — говорит люцифер раньше, чем он успевает закончить. аластор выходит. в коридоре он идёт быстрее обычного. не бежит, бегают те, кому есть от кого. он просто идёт так, что слуги, завидев его, прижимаются к стенам раньше, чем понимают, что делают. во дворе пусто. экипаж стоит, кучер возится с упряжью, лошадей собираются уводить. внутри никого. он должен был знать раньше. должен был заметить. но сегодняшний хаос — ангел, допрос, люцифер на грани — всё это съело те несколько часов, которые обычно принадлежат только ему. те часы, когда он видит всё. он разворачивается и идёт обратно к зданию. ангел, угроза благосостоянию и безопасности королевства, то, из-за чего дрожат слуги и нервничает сам люцифер, сейчас кажется менее важным. комната чарли заперта. горничная у двери, совсем новая, напуганная его появлением больше, чем следовало бы, лепечет что-то про то, что её высочество велела не пускать никого. совсем никого. даже аластора. особенно аластора, не договаривает она, но это видно по глазам. — я подожду. у него есть дела. важные. государственные. те, ради которых он существует при этом дворе. те, за которые ему платят доверием короля. ангел ждёт допроса. люцифер ждёт отчёта. мир висит на волоске, и этот волосок с каждым часом становится тоньше. аластор ждёт. дверь открывается. обувь начищена до блеска, хоть и в пыли после дороги. брюки, идеальная стрелка, ни одной складки. жилет тёмный, дорогой, сшит прямо на того, кто стоит в нём, а не на болванку. осанка. та самая, которую не купишь ни за какие деньги, которую можно только воспитать или родиться с ней. голова. полая. пустая. чёрная пустота, в которой несколько секунд нет ничего. аластор смотрит в эту пустоту и ждёт. проекция появляется не сразу. сначала очертания. слабые, призрачные. потом глаза, потом улыбка, потом всё лицо целиком. оно обращено к аластору. оно всегда обращено к смотрящему, с какой стороны ни посмотри. такая вот особенность. — аластор, — вещает голос из маленького граммофона, запрятанного в полой шее, — какая встреча. аластор не говорит ему ни слова. проходит мимо, прямо к двери. стучит. ждёт ровно секунду и открывает, не дожидаясь ответа. чарли сидит за своим столом. перья, бумаги, чернильница, всё на своих местах. как и она сама. спокойная, с лёгкой улыбкой, за которой ни намёка на эмоции. понабралась от аластора. только глаза поднимаются на вошедшего, и в них ровно столько интереса, сколько положено иметь принцессе при появлении советника. — аластор. чем могу помочь? он закрывает за собой дверь. подчёркнуто резко. — ваше высочество, — голос ровный, но внутри всё ещё то самое, от чего слуги шарахались по углам, — я должен признаться... я в замешательстве. — неужели? — вы сообщили вашему отцу, что я предоставил контакт для вашего нового приближённого. я не делал ничего подобного. — но ты говорил о нём, — она не спорит, — а остальное было не так сложно выяснить. — я говорил о нём в контексте, который едва ли можно назвать рекомендательным. чарли беспечно пожимает плечами. — ты упоминал его неоднократно, — она говорит манером, которым принято обсуждать погоду, — каждый раз в негативном ключе. каждый раз как о ком-то, с кем ты не советуешь иметь дело. как о том, кто мыслит не так, как принято при дворе. как о выскочке. как о... как же ты тогда выразился? "новых деньгах". аластор молчит. внутри что-то начинает закипать. — я много думала об этом, — продолжает чарли. — о том, почему ты так часто о нём говоришь. и пришла к выводу, что демон, который вызывает у тебя настолько сильные эмоции... сильные, по твоим меркам, конечно. спустя столько лет, это демон, которого стоит узнать поближе. мы переписывались. несколько месяцев. и после этого я только сильнее убедилась в своей правоте. — шарлотта. вокс непредсказуем. его решения, его методы, его взгляды на жизнь слишком либеральны. он не считается с традициями. он оспаривает то, что не следует оспаривать. я всегда говорил о нём именно как о примере того, чего следует избегать. — и ты считаешь, что это плохой выбор. аластор замирает. он стоит в её комнате, смотрит на неё. на принцессу, которую знает с тех пор, как она научилась ходить, на девочку, для которой играл на пианино, когда у неё был тяжёлый день, на ту, ради которой он делал вещи, о которых никто никогда не узнает. и понимает. это не его решение. не его выбор. не его уровень. — я... — он делает паузу, проглатывает то, что хотел сказать, — разумеется, я не смею оспаривать ваши решения. и по его болезненно натянутой улыбке понятно, настолько тяжело ему даются эти слова. но скромность это тоже оружие. хоть и не самое приятное в применении. — я лишь позволю себе посоветовать... наблюдать за действиями вашего нового помощника внимательно. и принимать дальнейшие решения, основываясь на увиденном. чарли кивает. один раз. коротко. — благодарю за совет, аластор. это всё? это всё. он должен уйти. у него достаточно забот. ангел, король на взводе, и только что выяснилось, что принцесса чёрт знает как долго тайно переписывалась с демоном, которого он старательно обходил стороной все эти столетия. он уходит. коридор пуст, за исключением всё той же горничной. и всё-таки сначала надо разобраться с тем, за неисполнение чего ему могут снести голову. всё остальное потом.