Море

Когда море спокойно, ему тоже спокойно. Кажется, за это время Владивосток уже научился улавливать каждый всплеск волн, каждое движение воды у берега. Иногда ему кажется, что он сам — море, что он колыхается вместе с голубой водой, покачивается от дуновения ветра и застывает в штиль. Море бесчувственно. Приморскому кажется, что когда-то он сможет стать таким же. Ничего не видеть, не слышать, просто послушно колебаться под линией Коммунистической партии, как волна под ветром. Когда-то он не будет сомневаться, не будет подолгу смотреть в глубину себя и раздумывать, а что было и не было правильным. Вероятно, — думает он, — это лишь юношеский романтизм во мне. Владимир где-то слышал, что молодым городам такое свойственно — слишком много думать не по делу. Эти мысли некомфортные, они мешают думать о Деле, о реальном, о том, ради чего он здесь взапраду. Он никогда не волновался о том, что такие мысли могут вспениться штормом или чем-то хуже: они неосязаемы, не более чем брошенный в омут камешек. Но все равно хотелось их не чувствовать лишний раз, и в этом Владивосток иногда завидовал морю. Море глухо. Иногда, когда лодка с материка не появлялась дольше недели, ему начинало казаться, что он не слышит собственного голоса. А может у него и нет голоса? Возникало легкое желание крикнуть и проверить, но Владимир себе такую глупость не позволял. — Глупости иногда нужно делать, — услышал он такое впервые. И эта фраза сразу оттолкнула от дальнейшего общения с новым прибывшим на остров человеком. — Вы молоды, Владимир. Как это, не совершить ни одной глупости? Будете жалеть потом, верьте моему опыту. Владивосток не верил. Особенно когда уловил легкий акцент в его речи. Когда он вернулся после обхода острова, Вильгельм — так представился «психиатр» — разогревал им консервы и что-то напевал. Владимиру песня показалась похожей на военный марш, только... Он никогда не слышал таких маршей ни в Империи, ни в Советском Союзе. И это только укрепило его недоверие. Особенно учитывая то, что Вильгельм замолчал, едва он вошел на свою крохотную кухню-столовую. — Часто вы здесь разговариваете, Владимир? — Вильгельм улыбнулся ему доброжелательно, «р» на конце имени Вовы проскользила на его языке и как будто спотыкнулась. Неужели все же шпион? — Как вы себя чувствуете? Вам комфортно слышать свой голос? Да что за вопросы? Приморский дернулся на его последней реплике, замаскировав это за попытку подвинуться на стуле. — Мы толком не успели познакомиться, когда я только приплыл, — продолжил мужчина спокойно. Поставил перед ним еду, подал алюминиевую вилку. — Надеюсь, сносно. Вам хватает еды, которую привозят? — Хватает, — выдавил Владивосток, понимая, что не отвечать на дальнейшие реплики уже будет верхом странности. В конце концов, этого человека могли и прислать с проверкой из партии. Вильгельм устало потер висок, сдержанно сводя брови, словно от мигрени. Кажется он понял, что Вова не собирается чесать с ним языками просто так. Парень изучающе прошёлся взглядом по лицу нового знакомого, чуть задерживаясь на необычных янтарных глазах. Они свернули в теплом свете потолочной лампы маяка и будто вспыхнули изнутри крохотные светлячки в июльскую ночь. Вова не понял, что шевельнулось и тут же застыло где-то то ли в стороне моря, то ли в нем самом. В целом с переездом Твангсте на маяке он вынуждено стал проводить меньше времени. Шатался по острову, тяжёлым шагом преодолевая уже сто раз исхоженные маршруты по голым камням и поросшим мелкой травой тропам. Вильгельм очевидно был здесь не просто так, но от Приморского упрямо ускользала цель его прибытия. Сомневалась ли партия в верности Владивостока?.. Однако «психиатр» не давил и сильно сближаться с ним не пытался. Только один раз вежливо поставил перед фактом, что хотел бы прогуляться на патрулирование окрестностей вместе с Владимиром. Тот только плечами пожал за завтраком, понадеявшись, что тот быстро устанет карабкаться по камням и повернет назад. — А тут... Симпатично, — заметил Вильгельм, бодро шагая рядом с ним во время совместной прогулки. От моря тянуло холодом, когда они отошли на полсотни метров, начал накрапывать дождь. — Как вам местные красоты, Владимир? — Твангсте поморщился, чуть сгибаясь и неловко дергая ладонь к вискам. Очевидно от головной боли. Только сейчас Вова заметил, что выглядел тот откровенно нездорово: чуть дрожащий, с неестественно белым лицом и красными пятнами по лбу и щекам, тяжёлый болезненный румянец, как от лихорадки. Вильгельма потрясывало при ходьбе, хотя шаг он чеканил исправно, не отставая от Приморского. — Если плохо себя чувствуете, возвращайтесь на маяк, — нервно, хоть и не подавая виду, проговорил ему Вова. Твангсте обернулся с задержкой, словно не расслышал его. А может и правда так было: дождь шумел о камни, разгоняемый ветром. — А... Просто простыл, — качнул головой Вильгельм, неловко останавливаясь и смотря себе под ноги. Владивосток только плечами пожал: тот явно был достаточно взрослым чтобы самому разбираться со своим здоровьем. А потом, когда они уже разворачивались, минуя шумный мыс, у которого Вова задержался гипнотизируя взглядом темные штормовые воды... Вильгельм упал. Не оступился на мокрых камнях, а просто словно сбитый ветром, рухнул под взглядом застывшего в ступоре Вовы. Тот приблизился, чувствуя, как отчего-то бешено заколотилось сердце... Твангсте дышал. Неестественно, прерывисто, уставясь в сизую муть между небом и водой расширенными от жара зрачками. Владимир неловко потянулся, едва-едва касаясь пальцами его плеча. Под мокрой ветровкой, прилипшей в коже, скрывалось теплое подрагивающее тело. Они были совсем одни среди невыносимо шумного океана, вода прибывала в шторме, а Твангсте не вставал. Владимиру внезапно стало тяжело вдыхать соленый влажный воздух. Двигаясь тяжело, словно в густой жидкости, он просунул ладонь между скользкими острыми камнями и плечом Вильгельма, царапая костяшки. Дернул мужчину, помогая ему сесть. И застыл, не понимая, что делать дальше. К щекам приливал жар от перенапряжения. Его словно кинули без инструкций с чем-то чрезвычайно сложным и... важным. Вова даже не пытался осознать, отчего его руки словно свинцом наливались от каждого вынужденного скольжения по мокрой одежде Твангсте. Ему нужно было оттащить мужчину к маяку, но мысль о том, чтобы прижать к себе его тяжелое горячее от лихорадки тело... Приморскому показалось, что его самого бросает в дурную лихорадку. К счастью все обошлось тем, что Вильгельм все-таки встал и шел, всего-то навалившись на его плечо. Вову колотило, то ли от холодного пронизывающего ветра, то ли от горячего больного дыхания в ухе. Следущие три дня Владивосток из маяка не выходил. А еще кажется почти привык не отдергивать ладонь после каждого вынужденного прикосновения к пылающему лбу Твангсте или его груди, когда поправлял одеяло. Вильгельм кажется даже толком не осознавал, где находится. Иногда приоткрывал мутные глаза, пил кипяток — единственное что мог ему предложить Вова для выздоровления, и снова заваливался на плоскую подушку. Сам Приморский временно спал на полу недалеко от кровати больного, накрывшись единственной у них на маяке простыней. Впрочем, как военному, ему это неудобств не доставляло. Он бы и без простыни отрубался запросто после наполнных тревогой и бесконечным хождением вокруг Вильгельма. Тот иногда бредил ночью, что-то шептал на языке, который Владимир как будто когда-то учил, но уже не помнил. Извинялся перед кем-то, тревожно ворочался в лихорадке, а потом затихал, хрипло дыша. Иногда становился таким тихим, что Примоский вскакивал проверить... Иногда Владивостоку казалось, что у него самого начинался бред. Особенно когда Вильгельм уже отказывался поднимать руки и что-то держать — пришлось его поить, придерживая голову под подушкой. Тогда Примоский сполна разглядел все его болезненного цвета, со впалыми скулами и потрескавшимися губами утонченное лицо с налетом, однако, нордической спокойной гордости. Владимиру уже очень давно не приходилось рассматривать людей, но что еще делать и о чем думать, когда приходилось так сближаться с чужим личным пространством, он не знал. Казалось, Твангсте таял на глазах. Владимир с уже плохо сдерживаемой тревогой, сам не понимая, откуда она берется, замечал синеватые просвечивающие на руках мужчины вены, безучастно закатившиеся янтарные глаза, почти не реагирующие на свет. Лишь однажды на его глазах они снова засветились. Нездоровое отчаяние промелькнуло в желтоватых радужках, когда в очередном приступе бреда Твангсте схватил его за руку, судорожно притягивая к себе и шепча «Простите... я извиняюсь... verzeihen sie mir...». Вова вспыхнул, когда сухие прохладные губы неровно ткнулись в костяшки его пальцев с тихим поцелуем. Он с трудом вырвал руку лишь когда на глазах мужчины выступили слезы. Внутри что-то шевельнулось при взгляде на обессиленно свалившуюся на одеяло ладонь Твангсте. — Вас простили, — почему-то вырвалось у него. Лицо защипало, пока он наблюдал эту чужую неведомую боль. Внутри засела странная жалость, заставившая его сказать это, и тут же канула, успокаиваясь. — Выздоравливайте... Больше Вильгельм не бредил, хотя спал по-прежнему тревожно, а вместе с посторонними звуками, которых он не слышал годами, не мог заснуть и Вова. К концу недели стало очевидно, что мужчина не поправляется. Приморский безучастно продолжал поить его кипятком, проверять скупым однократным поглаживанием лба температуру. Почти привык, что в его доме постоянно кто-то хрипло дышит. Отплыл психиатр на прибывшей лодке с провизией, обратно на материк, так и не придя в сознание. Владивостока отчего задело, что тот не попрощался, за те пару дней, что они успели «пообщаться», он убедился в педантичности Твангсте. — Замучался ты тут с ним небось, — покачал головой мужчина в лодке, передавая ему провизию. Вместе они уложили Твангсте внутрь, за неделю Вова успел попривыкнуть хватать того за плечи. Но легче от этого не стало, что-то давило в груди. Прощаться с Вильгельмом он не стал. Почему-то не хотелось. Ушел в маяк сразу, как отчалила лодка, странным блестящим взглядом рассматривая поцелованные намедни костяшки пальцев. Прикосновение все ещё незримо обжигало и Владимир уже не пытался понять, отчего.