Вместо эпилога

      Подскакиваю без будильника очень рано, по крайней мере для нашего графика, - около девяти утра. Сегодня единственный день в году, кроме его дня рождения, наверное, когда я малодушно радуюсь что Тим засиделся допоздна. Потому что сейчас я, не без капли сожаления, выползаю из постели, смотрю, как он посильнее укутывается в одеяло, больше не согреваемый моим телом. Не поддаться соблазну склониться над лицом Тима, чтобы волосы защекотали его, и поцеловать тяжело. Приходится пересилить себя и уйти одеваться, ступая босыми ногами по неприятно прохладному полу. Достаю из шкафа - нового шкафа со светлыми дверцами без зеркал, забитого нашей общей одеждой и пахнущего свежестью стирального порошка, ни капли не похожего на тот - простые джинсы (мои ли? Не Тима?), майку и свитер. Для не-выхода в люди с утра сойдёт, особенно вместе с дурацкой шапкой и шерстяным шарфом. Февраль, как-никак, приходится издеваться над своим вкусом.       Уже в лифте достаю телефон. Там - плоды моих двухдневных поисков, фотографии нескольких букетов. Благо, у Тима была работа перед взятым выходным, и не пришлось придумывать нелепые предлоги, чтобы устроить этот обход. Я с прилежностью ученика-отличника доставал цветочниц о стойкости тех или иных сортов, о их сочетаниях и лучшем уходе, простаивая до посинения в холодных зеркальных помещениях. Каждая из продавщиц плотно поджимала губы, когда я, измучив окончательно, уходил ни с чем.       Из всех букетов я, всё-таки, смог выбрать один: россыпь маленьких розовых и красных пышных цветочков вперемешку с пучками гипсофилов в аккуратной зелёной бумаге. Уже когда я иду, подставляя лицо ветру, закрадывается тревожная мысль: а что, если букет уже куплен. Наверняка не я один сегодня спешу, чтобы порадовать вторую половинку с самого утра. Дурак ты, Миша, надо было думать наперёд. Теперь остаётся только полагаться на удачу.       Звякнул колокольчик на двери. Пытаюсь отдышаться, чувствуя, как замерзшие щёки в тепле наливаются кровью, бросаю взгляд на витрину. Вот он, мой хороший. Стоит, втиснутый в белую вазу. На этот раз пронесло. Отдалённо слышу: "Здравствуйте, чем я могу помочь?". Вдох-выдох. Выпрямляюсь, поправляю сползшую шапку - на кончиках пальцев остаётся подтаявший снег.       - Дайте, пожалуйста, тот букет, - указываю рукой. - В зелёной бумаге.       Женщина кивает и уходит за витрину. Через стекло я внимательно наблюдаю, как она выуживает его из вазы, стараясь не задеть соседние, чуть стряхивает со стебельков капельки и возвращается за кассу.       Я спешу достать карту и расплачиваюсь, захватив ещё специальное средство, которое нужно подливать в воду для того, чтобы цветы дольше радовали нас своим видом. Интересно, сколько в этом реальной пользы, а сколько - желания вытрянуть с простых покупателей побольше деньжат. Букет мне замотали в несколько слоев серовато-белой бумаги, чтобы спасти от мороза снаружи, и теперь я прижимаю его к своей груди как новорождённого ребёнка. Путь нам предстоит достаточно короткий, но я все равно переживаю за нежные лепестки и тонкие стебельки.       Входную дверь открываю как можно тише, попадая ключом в замок с первого раза. Пройти в комнату не получается - уже стоя на коврике в прихожей я слышу:       - Доброе утро.       Приходится быстро выпутаться из слоев одежды самому и так же освободить от бумаги букет. На порог комнаты я влетаю весь красный - и от мороза, и от нахынувшего смущения - и с самой глупой, на которую только способен, улыбкой. Тим все еще в пижаме сидит на кровати. Он принимает подарок у меня из рук, поглаживает лепестки пальцами. Потом подскакивает и, оставив на губах совершенно целомудренный и нежный, но такой желаний поцелуй, за руку ведёт меня на кухню. Там, в старой хрустальной вазе, единственной в нашей квартире, красуются пышные розы. Тим наливает воду в банку, пока я любуюсь ими.       - По-моему, нам стоит купить ещё одну вазу.