В Токио не пахло травой

В Токио не пахло травой. Это стало понятно в первую же ночь после переезда. Целый день бегая с первого этажа на пятый, чтобы перетащить вещи, Мори заметно подустала, лифт как на зло не работал всё это время. Девушка хотела впустить в квартиру свежий воздух и полностью прочувствовать запах свободы, взрослой жизни, но вместо этого лишь тоска и боль коснулись её души. Город был пропитан выхлопными газами, шумом снизу, ярким светом, что мозолил глаза. Подняв голову, вместо звёзд и яркой Луны можно было увидеть лишь туманное небо, отражающие свет снизу. Теперь это была её жизнь на ближайшие пару лет. Больше никаких конных прогулок по полям ночью, никакой беготни с верным псом, раздражающих, но уже полюбившихся перепалок с младшей сестрой. Её, казалось бы, свобода из родительского дома в одну секунду превратилась в клетку, где она не могла и шагу сделать. Вместо больших обширных полей были дороги с вечными пробками, вместо запаха травы и утреннего тумана её ждали асфальт и бензин. Девушка сидела на подоконнике и смотрела на огни Токио. Многие её друзья из деревень всегда стремились переехать в большие города, увидеть всю эту жизнь из телевизоров и ток-шоу вживую, прочувствовать эту атмосферу богатства и изобилия, но всё это было лишь пылью в глазах. Сколько она уже здесь? Месяц. Месяц вдали от семьи, питомцев, друзей и настоящей свободы. Учеба должна была скоро начаться, но каждый день Мори считала сколько времени осталось до возвращения домой. С самого начала она планировала приехать в Токио ещё за два месяца до начала учебы, чтобы полностью обустроиться, найти подработку, разобраться с документами в университет, но к ним приехали бабушка с дедушкой на месяц, поэтому переезд пришлось перенести. И сейчас она жалела, что поступила ответственно — решила всё заранее, вместо того чтобы уехать из дома в первый день учёбы. Пусть сейчас у неё была обустроена съёмная квартира, неплохая подработка, куча свободного времени для хобби и развития, но всё это не давало ощущения счастья. Её единственная лучшая подруга уехала учиться в Сендай, и теперь встретиться они могли только на каникулах. Да и то — если у обеих найдётся время, ведь подруга целиком ушла в учёбу, работу и новые отношения с каким-то чудаком, так что выкроить свободный час ей было почти невозможно. В отличие от Мори, она не бродила без дела и не маялась тоской. Девушка выпустила дым медленно, с долгим выдохом, словно выдыхала не никотин, а накопившуюся за месяц тишину. Дым поднялась вверх, изгибаясь, будто вопросительный знак, зависший в воздухе. Мори смотрела, как он меняет форму, как танцует в свете неоновых вывесок — вот он похож на пса, которого она оставила, вот расплылся в неясное пятно, напоминающее лицо. Она разговаривала с ним взглядом, потому что говорить вслух было не с кем. Дым слушал её молча, принимал любую форму, которую она хотела в нём увидеть, а потом бесшумно таял, оставляя её наедине с пустотой до следующей затяжки. Каждая сигарета была коротким разговором с единственным существом, которое её здесь не покидало, но и оно умирало в конце каждой беседы. Сердце так и желало уехать к бабушке с дедом. К любимым домашним блюдам, к горячим источникам. Мори даже была согласна выйти на ненавистный ей огород, лишь бы не быть в этом муравейнике. Но учеба начнется через два дня, а завтрашняя работа цепями приковала её в городе. Не думала она, что так быстро сдуется здесь. Телефон с усталым пиликаньем сообщил, что оплата с последней съёмки поступила на счёт. — Двадцать тысяч йен, — её глухой голос был как молния среди ясного неба. Эта квартира слишком привыкла к тишине и умирающему жильцу, — хватит на неделю. Она сделала последнюю затяжку, потушила сигарету и закрыла окно. Как бы ни хотелось задержаться здесь подольше, просто наблюдая за всем происходящим, пустой желудок давал о себе знать. Мори накинула ветровку, взяла оставшуюся пачку сигарет и ключи. В наушниках уже играл иностранный метал, а мысли окончательно растворились в воздухе. Хотелось забиться в углу своей квартиры, а не присоединяться к тем муравьям. Громкий лай соседской собаки отвлёк её от надоедливых мыслей. — Здравствуй, малыш, — Мори искренне улыбнулась и потянулась к псу, который уже на задних лапах подпрыгивал к ней. За этот месяц она успела подружиться с хаски, но ни разу так и не увидела хозяина этого милого чуда. Может и вовсе это собака была плодом её воображения, созданный, чтобы она не сошла с ума. — Хороший мальчик. Да? Да. — Мори продолжала гладить этого беззаботного сорванца, который начал зарываться носом в её ветровку, где она прятала для него лакомства. — Бесстыдник, подожди, — она звонко засмеялась и вытащила пару собачьих печенек, что были поглощены за одну секунд. — Хороший мальчик, — девушка продолжала гладить его. Малыш был похож на её пса дома. Куро был породы акита, тихий, спокойный среди людей, но стоило в дом войти своему человеку, как он накидывался на него со всей любовью и становился неугомонным, воруя вкусняшки из карманов, скуля, чтобы с ним поиграли. — Как увижу твоего хозяина, то сразу же попрошу с тобой погулять. Да? — пёс, будто понимая, о чем она говорила, гавкнул в ответ. — Хороший мальчик, — проведя рукой ещё раз по его густой шерсти, Мори вошла в лифт. Спускаться по лестнице не хотелось — ноги сами несли её к лифту, лишь бы поскорее оказаться на улице. Но судьба, видимо, решила поиздеваться. Лифт в её доме работал так, будто каждое движение давалось ему через боль. Мори прислонилась спиной к холодной металлической стене и стала считать этажи. Пятый. Четвёртый. Третий. На втором кабину резко дёрнуло, девушка подпрыгнула — и лифт застыл. — Серьёзно? Сейчас? — голос звучал устало. Она посмотрела наверх и кивнула — свет погас, словно по щелчку. — Хорошо, — Мори выдохнула и нажала кнопку открытия дверей, но реакции не последовала, как и в следующие разы. Тогда в ход пошёл бабушкин метод: Мори пару раз стукнула кулаком по панели. Так чинилось всё — от телевизора до забора. Но не в этот раз. Лифт жалобно пискнул и дёрнулся, явно не одобряя такого обращения. — Блядь, — Мори устало выдохнула в темноту. Ничего другого не оставалась, как только ждать. Этот лифт ломался постоянно, но почему-то именно сегодня она решила испытать свою удачу. Девушка сползла по стенке на пол и обхватила колени руками, прикрывая глаза. Если всё равно всё идёт через одно место, то ничего страшного не случится, если её поймают на маленьком проступке. Нащупав рукой пачку классических мальборо голд и зажигалку, Мори сделала затяжку. Ещё немного и ей точно придётся ходить к врачу из-за постоянного кашля, но за последний месяц – эта была слишком большая пристрастия. Дома она крайне редко притрагивалась к отцовским сигаретам, но и способ расслабиться был другим. В моменты полного хаоса в голове, она просто сбегала от всего этого, ложилась где-нибудь в поле и слушала, как Тайкай, чёрный конь, ходил где-то рядом, шурша травой, а мордочка Куро лежала на её животе. Это были самые счастливые моменты в жизни. Только она хотела взять вторую сигарету, как лифт снова дёрнулся, загудел и поехал вниз. Видимо, кто-то вызвал аварийную службу, а может Бог решил, что пора выпускать пленницу, пока та не устроила дымную вечеринку на весь подъезд. А может, это просто совпадение — ещё одно в череде бесконечных совпадений, которые завели её в эту жизнь. Двери открылись на первом этаже. Яркий свет вестибюля больно резанул по глазам, заставив её зажмуриться. Она вышла, чувствуя себя кротом, которого насильно вышвырнули из уютной тёмной норы. В лифте за её спиной остался запах табака — единственное тёплое, что было с ней сегодня. — Прости, — едва слышно шепнула она лифту, и створки послушно, почти ласково сомкнулись, проглотив этот шёпот с собой. Улица встретила её шумом и светом. Токио не спал. Машины, люди, огни, вывески — всё двигалось, гудело, жило своей жизнью, до которой ей не было никакого дела. Она стояла на ступеньках, втягивая голову в плечи, и чувствовала, как этот бесконечный поток смывает с неё последние крошки тепла из запертого лифта. Хотелось снова спрятаться. Забиться в какую-нибудь щель, закутаться в тишину и темноту. Но щелей в этом городе для неё не осталось — только сквозняки. Она зашла в первый попавшийся круглосуточный магазин. Здесь пахло онигири, жареной курицей и алкоголем. Мори взяла корзинку и начала кидать туда всё, что не требовало готовки: лапшу быстрого приготовления, рисовые колобки, какие-то сладости с непонятными названиями, йогурт, банку кофе, энергетика и бутылку вина. Надо же было как-то отметить начало учебного года, хотя бы одной. Набрав целую корзину ненужных продуктов, Мори подняла голову, желая рассмотреть наличие любимых сигарет, но спина слишком высокого парня не давала того сделать. Огромный. Под два метра, наверное. В Японии такие встречаются редко, разве что в спортивных командах или среди иностранцев, но этот был явно местный — смуглая кожа, растянутая футболка, ленивая сутулость и такой вид, будто весь мир ему надоел ещё до рождения. Мори мельком отметила про себя: «Высокий. Даже слишком», — и уже собиралась сделать шаг в сторону, чтобы разглядеть полки, но он вдруг резко обернулся. Они пересеклись глазами. Пауза — и он усмехнулся, коротко, непонятно, то ли над ней, то ли над чем-то своим. Мори равнодушно отвела взгляд и уставилась на сигареты. «Мирный», «Кастер», «Мэвиус» — пальцы сами взяли знакомую золотую пачку. Когда она снова подняла голову, парня уже не было. Растворился между стеллажами, как и все остальные. В корзине, помимо сигарет, обнаружились пачка лапши, печенье, которое она не любила, и банка кукурузы. Мори поморщилась, глядя на жёлтые кругляши на этикетке. Кукурузу она ненавидела с детства — наверное, взяла автоматически, пока глазела по сторонам. Задумалась о чём-то своём, а руки и нахватали. Пробив покупки на кассе самообслуживания, она вышла на улицу. Вечерний Токио шумел, переливался огнями, дышал выхлопами и жареным соусом из лавчонок. Мори остановилась у стены за углом и прикурила. Дым пополз вверх, в чужое небо, и она смотрела, как он таял, думая только об одном: сколько ещё дней осталось до поезда домой. Высокий незнакомец забылся сразу, как только исчез из поля зрения. Просто случайная тень в толпе, одна из тысяч. Здесь все были тенями. В пакете гремела ненавистная кукуруза, которую она никогда не съест. Мори затушила окурок, бросив в урну, и пошла к скамейке. Возвращаться в пустую квартиру не хотелось. Скоро учёба — и она перестанет бывать где-либо, кроме универа и работы. Так что сейчас хотелось глотнуть хоть какого-то свежего воздуха, пусть даже иллюзорного. Скамейка стояла у небольшого сквера, зажатого между высотками. Деревья здесь росли чахлые, городские — им явно не хватало солнца, земли, свободы. Мори вдруг поймала себя на мысли, что эти деревья — вылитая она. Пересадили в бетон, поливают, наверное, чем положено, подкармливают удобрениями, но разве это жизнь? Она села, поставив пакет с кукурузой рядом. Мимо проходили люди — уставшие, спешащие, с потухшими глазами. Кто-то говорил по телефону, кто-то листал ленту, не глядя по сторонам. Никто не смотрел на неё, никто не смотрел друг на друга. Тысячи людей в радиусе километра, и каждый — сам по себе. Мори и сама достала телефон. Экран загорелся — ни одного уведомления. Мама написала утром — девушка ответила. Подруга молчала второй день, скорее всего, снова где-то гуляла со своим парнем. Даже рабочий чат затих. Она открыла галерею и посмотрела на фото Куро — тогда он был ещё совсем щенком, а ей самой — лет пятнадцать. Пять лет они были вместе, а теперь пришлось расстаться из-за учебы. Ещё одна сигарета казалась необходимостью, почти безумием, но Мори не нарушала своего главного правила — не больше трёх в день. А она уже давно выкуривала три стабильно, каждый день. Оставалось только сидеть и смотреть по сторонам. — Сяду? — раздалось слева. Мори подняла голову и просто кивнула. Рядом стоял тот самый огромный парень из очереди — с двумя банками кофе и всё тем же лицом. Сначала можно было подумать, что он раздражён. Но если всмотреться — только усталость. Глубокая, до костей. Мори снова кивнула — даже не кивнула, а скорее качнула головой, обозначая согласие. Парень плюхнулся на скамейку тяжело, как мешок с цементом, поставил одну банку кофе между ними, вторую вскрыл сам. — Лишняя, — коротко бросил он, кивнув на банку. Мори посмотрела на кофе, потом на него. Хотела сказать «спасибо, не надо», но рука почему-то потянулась сама. Алюминий оказался холодным, пальцы сразу занемели. Она всё равно не открыла — просто держала, грея ладонь о холод. Рядом молчали. Парень пил свой кофе, глядя прямо перед собой, на дорогу, на людей, в никуда. Мори искоса глянула на него. Вблизи он казался ещё больше — плечи широченные, но опущенные, будто на них всю жизнь лежало что-то невидимое и тяжёлое. Смуглая кожа, небритость, под глазами тени — такие же тёмные, как у неё самой, только у неё их прятал консилер. В наушниках играла какая-то старая песня. Мори вытащила второй наушник. — Ты чего здесь? — спросила она. Парень повернул голову и посмотрел на неё тяжёлым взглядом. — А ты? Мори хмыкнула, но ответила не сразу. — Домой не хочется. — А мне — без разницы, — он отхлебнул кофе. — Дома — там же, где и здесь. Везде одинаково. Она почему-то не удивилась такому ответу. В этом городе все говорили примерно одно и то же, просто разными словами. «Везде одинаково» — новая версия «всё надоело», «устал», «просто существую». Мори всё-таки открыла банку. Кофе был сладким, приторно-сладким, как всё в этом городе, что пытается быть «бодрящим» и «вкусным». Она поморщилась, но сделала ещё глоток. Рядом молчали, и это молчание было странно уютным. Не нужно было ничего говорить, не нужно улыбаться, не нужно притворяться, что у тебя всё хорошо. Можно было просто сидеть и смотреть, как вечерний Токио пережёвывает своих людей, выплёвывает обратно и жуёт снова. — Ты в том магазине на сигареты смотрела, — вдруг сказал парень. Утвердительно, без тени вопроса. Мори кивнула. — Я загораживал? — Ага. — Бывает. Мори посмотрела на его руки: большие, с выступающими венами, с мелкими шрамами на костяшках. Рабочие руки. Или дрался. Или и то, и другое. — Тут звёзд не видно. Раздражает, — сказал он, ни к кому не обращаясь. Голос у него был низким, чуть хрипловатым — то ли от сигарет, то ли от того, что он вообще редко разговаривал. Слова они упали в тишину вечера, как камешки в колодец: без эха, без отклика, просто исчезли. Мори подняла голову к небу. Над Токио действительно не было звёзд — только розовато-оранжевое зарево от миллионов фонарей, неоновых вывесок и светофоров. Где-то там, за этой искусственной мглой, наверное, всё ещё существовала Большая Медведица, Кассиопея, Полярная звезда — но их будто стёрли ластиком. В деревне она могла смотреть на небо часами, находить созвездия, которые показывал отец, считать падающие звёзды и загадывать желания. Здесь небо было мёртвым. — Знаю, — тихо ответила она. И вдруг поймала себя на мысли, что представила рядом отца. Папа сидел бы сейчас с прямой спиной, косился бы на этого огромного парня и молчал тем особым отцовским молчанием, которое было громче любых слов. «От таких нужно держаться подальше», — сказал бы он потом, когда они остались бы вдвоём. «Слишком большой, слишком мрачный, слишком чужой». Папа всегда был перестраховщиком. В его мире безопасность значила больше всего, и он искренне не понимал, как можно рисковать, садясь в одну машину с незнакомцем или разговаривая с подозрительными типами на скамейках. Мать отреагировала бы иначе. Мори почти видела, как она садится рядом, поправляет юбку и начинает расспрашивать: «Откуда вы? Чем занимаетесь? А в Токио давно? А родители как?». Мама обожала людей. Она могла разговорить кого угодно — продавца в магазине, соседа в лифте, случайного попутчика в поезде. Ей было искренне интересно, кто они, откуда, как живут. Иногда Мори казалось, что мать коллекционирует чужие истории, как другие коллекционируют марки. А она сама? Она просто сидела и смотрела на пустое небо рядом с огромным незнакомцем, которого видела второй раз в жизни. Парень перевёл взгляд на девушку. Сделал это без резкости, но и без той показной вежливости, которой токийцы обычно закрываются от чужих. Просто посмотрел — долго, спокойно, будто листал книгу с картинками, не торопясь переворачивать страницу. Сначала глаза. Карие, тёплые даже при этом холодном свете фонарей. Не пустые — это он отметил сразу. У большинства людей здесь глаза были как витрины: всё выставлено напоказ, но за стеклом ничего нет. У неё — иначе. За этими глазами кто-то жил. Потом волосы. Темно-русые, чуть растрёпанные, падали на плечи простыми прядями без сложной укладки. При свете уличных ламп они казались светлыми, но где-то на границе зрения угадывался рыжеватый отлив — такой бывает у листвы перед тем, как она пожелтеет осенью. Веснушки. Еле заметные, почти прозрачные, рассыпались по переносице и скулам, как брызги воды. Их обычно прячут тоналкой или стесняются, но она даже не думала о них — это читалось в том, как спокойно держала лицо. Губы. Тонковатые, чуть сжаты сейчас, без следа помады. Нос, вздёрнутый к кончику, как у упрямых людей. Брови — не выщипаны в ниточку, а свои, с лёгкой небрежностью, будто природа рисовала их быстро, но точно. В толпе таких сотни, подумал Аомине. Тысячи. Обычные черты, обычное лицо, обычная девушка, которых полно в любом конбини, в любой очереди, в любом вагоне метро. Но что-то заставляло взгляд возвращаться. Он нахмурился, сам не понимая, что именно его зацепило. Может, то, как она смотрела на небо — будто искала там что-то, что давно потеряла. Может, линия плеч — напряжённая, но не от страха, а от привычки держать удар. Может, просто усталость, которую он узнавал с первого взгляда, потому что носил такую же внутри себя каждый день. Парень хмыкнул про себя. Да какая, к чёрту, разница. — Не местная? — спросил он, но вопрос прозвучал как констатация факта. Он и так знал ответ. Местные так не сидят на скамейках, не смотрят в небо и не молчат рядом с незнакомыми огромными парнями без тени тревоги в глазах. — Из Магоме. — А, — кивнул он. — Посёлок? — Да. Они замолчали. Мори ждала, что тишина станет неловкой — так всегда бывает с незнакомыми людьми, когда слова заканчиваются, а расходиться почему-то не хочется. Но нет. Тишина была обычной, простой, почти домашней, как будто они сидели так сотни раз до этого и ещё сотни раз будут сидеть. Странное чувство. Мори поймала себя на мысли, что впервые за месяц ей не нужно ничего из себя изображать. Не нужно улыбаться на работе, не нужно кивать на учёбе, не нужно бодро отвечать маме в сообщениях «всё хорошо, не волнуйся». Можно просто сидеть и молчать, и этот огромный уставший парень рядом не ждёт от неё ничего. Ни лёгкости, ни улыбок, ни разговоров. Просто присутствует. И от этого почему-то становилось легче дышать. Каждый человек страдает, подумала Мори, глядя на его профиль — тяжёлый, с резкими линиями, с тенями под глазами, которые не спрятать. Каждый сталкивается с чем-то своим. И когда понимаешь, что ты не одна в этом — не одна со своей тоской по дому, не одна со своим одиночеством в толпе, не одна с этой давящей пустотой внутри — становится чуть выносимее. Чуть легче. Будто кто-то невидимый подхватывает твою ношу с другого края, и, хотя ты всё ещё несёшь её сам, она уже не так пригибает к земле. Аомине допил кофе, смял банку одним движением — резким, привычным. Хруст алюминия прозвучал громко в вечерней тишине. Он поднялся со скамейки, и даже в этом движении чувствовалась усталость — не та, от которой валятся с ног, а та, что поселилась внутри давно и навсегда. — Увидимся, если повезёт, — сказал он, глядя куда-то в сторону. Не на неё, не на прохожих — просто в пустоту. Развернулся и пошёл. Мори смотрела ему вслед. Широкие плечи, ленивая походка, руки в карманах — он уходил в толпу, как в воду, и через пару секунд уже растворился в людском потоке, будто его и не было. — Да, — тихо сказала она в пустоту. Самая странная встреча в её жизни. Случайная, короткая, почти бессмысленная. Они даже не обменялись номерами, не спросили, кем работают и где учатся, не сделали ничего из того, что положено делать при знакомстве. Просто посидели рядом, помолчали, выпили кофе — и разошлись. Но Мори почувствовала, как в груди что-то отпустило. Тот тугой узел, который стягивался весь этот месяц — переезд, одиночество, работа, учёба впереди, молчащая подруга, чужие стены, — вдруг ослаб. Совсем чуть-чуть. Как будто кто-то потянул за кончик нитки, и петля слегка распустилась. Она подняла голову к небу. Звёзд всё ещё не было видно. Только розоватая мгла, только отражения города, только пустота. Но, может, они просто прятались. Может, как и всё хорошее в этой жизни, их просто нужно было подождать.